Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Салтыков понял, что наступил момент для главного козыря. Торг начался. – Те, кто в деле этом участие примут, – графами да баронами станут. Торговые пошлины снимем, вольности дадим, – выдал самую жирную приманку Василий Федорович, внимательно следя за реакцией купцов.

– Эко! Мягко стелешь, боярин, как бы спать потом слишком жестко не пришлось, – недоверчиво усмехнулся в бороду еще один влиятельный гость, купец Кондратий Ширяев.

– На том крест целую и твердое слово мое даю! – твердо отчеканил Салтыков, хлопнув ладонью по столу.

Монах перевел тяжелый, пронизывающий взгляд с боярина на архиерея. – Слово светского вельможи – это одно. А какое слово будет твое, владыка отступников? – спросил он у Григория Дашкова. – Чем поручишься?

Архиепископ Дашков сглотнул вязкую слюну. Ради своей цели ему сейчас предстояло совершить сделку с самым страшным для него дьяволом. Он посмотрел в черные глаза раскольника и произнес:

– Скиты жечь ваши перестанем. В покое оставим. Не в один день, не сразу, но латинян и реформаторов из Синода изгоним и веру вашу старую восстановим в правах.

Произнося это вслух, Григорий внутренне прямо содрогнулся от отвращения и собственного богохульства. Он лгал. Лгал так страшно, что боялся, как бы потолок этого подвала не обрушился на его голову прямо сейчас. Но ради заветного патриаршего куколя он был готов сказать им всё, что они хотели услышать.

Обман. Прямо сейчас, глядя в черные глаза раскольника, он откровенно и безбожно лукавил. Но разве может считаться грехом тот обман, который совершается во имя спасения Церкви и истинной Веры? Разве грешно использовать еретиков-староверов, чтобы очистить Синод от скверны реформаторов? Для архиепископа Григория Дашкова ответ на этот внутренний вопрос был абсолютно очевиден, иначе бы он никогда в жизни не переступил порог этого подземелья и не вел бы себя так уверенно. Пусть эти фанатики сделают грязную работу, а там Господь рассудит.

Под кирпичными сводами повисла тяжелая тишина. Монах молчал долго. Его пронзительный, колючий взгляд, казалось, пытался пробить броню архиерейского облачения и вывернуть душу Дашкова наизнанку, выискивая там фальшь. Наконец, худые плечи раскольника чуть опустились.

– Будут вам гусляки, – глухо, но веско произнес монах после долгих раздумий. – Дадим мы вам тех людей, которые с великой радостью жизнь свою земную готовы отдать, только бы успеть антихриста за собой в ад низвергнуть.

Сказав это, он резко, без малейшего почтения к знатным гостям встал из-за дубового стола. Следом за ним, словно по невидимой команде, бесшумно, как тени, поднялись и его суровые соратники. Не прощаясь, они первыми двинулись к узкой каменной лестнице. И только после того, как черные рясы растворились в темноте прохода, все остальные – и боярин, и архиепископ, и Ванька Долгоруков – стали молча подниматься со своих мест, спеша покинуть этот душный, пропахший воском и заговором подвал.

Последним выходил хозяин усадьбы – купец Лука Филантьев. Он задержался, задумчиво оглядывая опустевшие лавки и неспешно гася тяжелой ладонью оплывшие свечи. Он понимал масштаб того, что только что произошло. Ведь именно здесь, в тайных катакомбах под его собственным домом на Ордынке, только что сплелась воедино страшная, разрушительная сила. Сила, которая готовилась сделать, пожалуй, свою последнюю, самую отчаянную и кровавую попытку хоть что-то изменить в судьбе всей Российской империи. И пути назад теперь ни у кого не было.

* * *

Тула.

28 июля 1725 года.

Может, я всё-таки совершил ошибку, отправив его сюда. Абрам Петрович Ганнибал – безусловно, человек в высшей степени деятельный и преданный. Но я замечал, что простые мастеровые его до одури боятся. И это реальность: люди этого времени, тем более в глухой провинции, совершенно не привыкли видеть перед собой человека с эбонитово-черной кожей. Для них он – выходец из преисподней.

А проблема состояла в том, что сам Абрам из кожи вон лез, чтобы заставить мужиков себя слушать и вникать в чертежи. Доходило до смешного и грустного одновременно: при нем неотлучно находились двое крепких гвардейцев, которые то и дело буквально держали за руки вырывающихся мастеровых, чтобы те не сбежали и отвечали на вопросы, которые ставил перед ними Ганнибал.

– Что, крестник, тяжко тебе приходится? – спросил я.

Было видно, что он стоит передо мной ни жив ни мертв, вытянувшись во фрунт. Конечно же, я заранее предупредил тульские власти о том, что собираюсь посетить город. Учитывая все те грандиозные нововведения, что были заложены мной еще в Петербурге, когда я только формировал команду для серьезного витка промышленной революции, не проинспектировать лично здешние заводы я просто не мог. И сейчас, находясь у ворот одного из таких, с позволения сказать, «заводов», я и встретил своего арапа.

Ганнибал искал возможности поговорить со мной еще с утра, но, по протоколу, сперва я поехал к губернатору. А уже потом отправился сюда. Губернатора же в этот момент крепко взяла в оборот моя женщина: Мария Дмитриевна пытала несчастного чиновника на предмет того, какие в городе необходимо открыть учебные заведения.

Она всерьез подумывала о том, чтобы создать в Туле публичную библиотеку для бесплатного чтения всех желающих – разумеется, под строгим государственным надзором. Затея была благая, вот только книги нынче стоят астрономически дорого. И эту проблему тоже нужно было решать, но для начала следовало хотя бы наладить собственное производство бумаги на должном уровне.

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, не сложно! Выполняю ваши поручения со всем тщанием! – набравшись сил и показной лихости, браво отрапортовал мне Ганнибал.

– Пусть так, – жестко, чеканя слова, оборвал я его. – Только ты мне не ври, Абрам. Если что-то у тебя здесь не получается, то, значит, это не получается и у всей России. Помни об этом. Уж лучше честно попросить помощи или даже выдержать мой тяжелый кулак на своем лбу, но дело сделать. Ты меня понял?

Абрам поник. Вся лихость с него мигом слетела.

– Понял, батюшка-император, – тяжело вздохнув, признался он. – Сказать по правде, бегают они от меня, как от черта рогатого. Понимаю я всё… Умаялся уже за ними по цехам гоняться да уговаривать.

– На Руси, крестник, есть такая старая поговорка: встречают по одежке, а провожают по уму. Лицо твое для них в диковинку, это верно. Вот ты и покажи всем, что ты умен. Найди, о чем с мужиком толково поговорить, найди, что посулить, покажи, что реально можешь сделать для облегчения их каторжного труда. И тогда они в тебе уже не черта увидят, а как бы не ангела-спасителя. Русский человек – он отходчив, и за ласку да справедливость всегда добром отплачивает.

Я сделал короткую паузу и усмехнулся: – Ну, а уж когда всё-таки не отплачивает, то можно и дрыном пройтись. На то у тебя и гвардейцы в помощниках.

Похлопав Абрама по плечу, я повернулся и посмотрел на то место, куда мне сейчас предстояло зайти. Нет, особой барской брезгливости у меня сроду не было, но то, что предстало моим глазам, походило скорее на ветхий амбар для скотины, чем на передовое производство. Это было не кирпичное, основательное строение, а почерневший от времени и копоти огромный деревянный сруб, возведенный, наверное, еще во времена царя Алексея Михайловича и первых промышленников Виниусов.

Внутри натужно, с лязгом и скрипом, шумели механизмы. Главное водяное колесо работало, но, как по мне, вращалось непозволительно медленно. Весь этот завод был изначально поставлен не в том месте и не по уму.

Сейчас, когда стояла летняя жара и река сильно обмелела, энергии водяного привода для тяжелых станков и мехов попросту не хватало. Вон, в стороне я уже видел, как по вытоптанному кругу понуро ходят запряженные кони, вращая дополнительный ворот. Использовать живую тягу там, где должна работать сила природы и механика – это архаика, это совершенно непродуктивно. Работать так дальше было нельзя. Нам предстояло перестроить здесь всё до основания.

Паровые машины. Безусловно, они были нужны нам критически сильно, причем еще вчера. Зависеть от полноводности рек и капризов погоды Империя больше не могла. Мне было необходимо отрядить все доступные силы на создание паровых двигателей – даже понимая, что полноценными машинами они станут лишь в будущем. Делать их нужно было начинать прямо сейчас.

Чертеж, по крайней мере приблизительный, у меня в голове уже созрел. Вопрос в другом: получится ли в металле воссоздать ту паровую машину, которую я когда-то в прошлой жизни видел в техническом музее? Ведь то был лощеный экспонат второй половины XIX века. Хватит ли в нынешней России производственных мощностей, качества литья и, в целом, культуры производства, чтобы просто изготовить нужные детали?

А потом встанет еще более важный вопрос – как всё это безопасно эксплуатировать? Котел под давлением – это вам не шутки. Придется составить жесточайшие, написанные кровью инструкции по технике безопасности. Еще не хватало, чтобы я из-за разрыва паровых котлов терял бесценных изобретателей и квалифицированных мастеровых.

Мы шагнули внутрь полутемного цеха, наполненного запахом раскаленного железа, древесного угля и машинного масла. Сразу же навстречу мне, тяжело ступая, подошел уже немолодой, я бы даже сказал, пожилой человек. Руки по локоть черные от въевшейся сажи и металлической пыли, на голое, блестящее от пота тело надет тяжелый кожаный фартук.

Это был Яков Батищев. Еще перед отъездом на войну, когда я увидел, что его новый станок готов и его нужно апробировать – причем не в тепличных условиях экспериментальной мастерской, а на суровом производстве, – я решил отправить в Тулу и сам станок, и его создателя. В какое-то другое время, при других порядках, чинуши могли бы послать такого настырного изобретателя разве что по матушке. Но я-то прекрасно понимал, что будущее России куется именно в таких цехах механизмами, а не указами. Так что я отправил Батищева сюда с четким приказом: не просто наладить работу, но и обучить не менее десятка толковых мужиков обращению с новой техникой.

Кадровый голод был катастрофическим. Было доподлинно известно, что те два уникальных станка, которые произвели настоящий фурор чуть менее десяти лет назад – и которые изобрел всё тот же Яков Батищев, – сейчас попросту простаивали без дела.

Те немногие мастеровые, которые имели хоть какое-то понимание, как работать с этими, на мой взгляд, простейшими механизмами, банально померли от болезней и тяжелой жизни. А еще двоих самых талантливых учеников нагло переманили Демидовы. Их вербовщики постоянно рыскали по казенным тульским заводам, суля золотые горы и перетягивая лучших людей на свои уральские производства.

– Здравствуй, Яков, – запросто поздоровался я.

А затем, совершенно не чураясь грязи и копоти, шагнул вперед и крепко обнял старого изобретателя. Я сделал это намеренно, чтобы все присутствующие в цеху видели: нынешний государь всё так же безмерно уважает простого рабочего человека, как делал это и тот великий царь, чье тело я сейчас занимал.

– Ваше Императорское Величество… работаем на станке. Всё добре, – глухо проговорил Батищев явно уставшим, простуженным голосом, немного опешив от царских объятий.

– А я вот, Яков, на досуге долго размышлял над тем, как усовершенствовать твой станок для сверления пушечных стволов. Нужно бы взглянуть на него. Хочу проверить, подойдут ли мои простые, но, думается мне, нужные дополнения.

– Так если будет угодно Вашему Императорскому Величеству, мы тотчас подойдем к станкам, – суетливо подскочил Ганнибал, указывая рукой вглубь цеха.

Что ж… Надеюсь, мне удастся удивить своих верноподданных тульских Левшей. Причем удивить именно тем, что всё гениальное – просто. Я продумал одну деталь: винтовую канавку на сверле для отвода металлической стружки. Вроде бы уже всё нарисовал у себя в голове, но все равно немного мандражировал – не хотелось выглядеть глуповатым теоретиком перед суровыми практиками.

Впрочем, те пара учебников и научно-популярных журналов по механике, которые я в прошлой жизни от скуки пролистал, подсказывали, что я на верном пути. Удивительно, как хорошо сейчас ложились эти обрывочные знания из моей современности на то, что я запомнил со школьной скамьи или… с экскурсий.

Да, с тех самых нудных экскурсий по заводам и фабричным музеям, на которые меня в прошлой жизни, в бытность аудитором, водили гораздо чаще, чем мне бы того хотелось. Хитрые директора предприятий наверняка рассчитывали, что если я буду часами ходить по пыльным музейным залам, слушая лекции об истории станкостроения, то у меня останется меньше времени на то, чтобы проверять их черную бухгалтерию.

Экскурсоводы тогда распинались передо мной с такой невероятной тщательностью, что, кажется, сейчас я вполне способен по памяти воссоздать токарный или сверлильный станок как минимум середины XIX века. Спасибо вам, коррупционеры из XXI века, вы очень помогли Российской Империи!

Проблема заключалась лишь в том, что для такого станка нужно с идеальной точностью вытачивать металлические детали. Получится ли добиться такой соосности на нынешнем, примитивном оборудовании? А еще для хорошего станка нужен мощный, равномерный привод. Добиться нужных оборотов можно либо огромным водяным колесом (а лучше каскадной системой таких колес), либо всё той же паровой машиной, которой у нас пока нет.

Но тем не менее, я уверенно шел сквозь полумрак цеха к батищевскому станку, точно зная: сегодня мы усовершенствуем его так, что он будет оставаться лучшим в Европе еще не одно десятилетие.

От автора:

Вторая книга С. Васильева «Полное погружение» /work/596526.

– Что общего между взрывом на флагмане русского флота «Императрица Мария» году и на линкоре «Новороссийск» в 1955 м?

– За какую диверсию были одновременно награждены офицеры разведок воюющих стран – Британии и Германии?

Глава 17

Москва.

27 июля 1725 года.

Я шагнул в весеннюю грязь двора, и рабочие, гнувшие спины над наковальнями, мгновенно замерли, стягивая шапки. Фигура Петра, в чьем теле я сейчас находился, была слишком узнаваема, слишком огромна и пугающа, чтобы остаться незамеченной.

А еще мой реципиент был не столь редким гостем на тульских заводах. Может в последнее время не так часто ездил. Но в Персидскую компанию, когда Петр туда-сюда ездил, неизменно бывал в Туле.

Все стояли в глубоких поклонах. Интересно, что мастеровые, которые стояли у наковален, у станков, верстаков, только кланялись. Другие стояли на коленях.

Но мне было не до их поклонов. Меня интересовало другое.

В главном цеху оружейного завода, куда мы вошли, стоял оглушительный грохот. Земля под ногами мелко дрожала от мощных ударов вододействующего колеса, крутившего исполинские деревянные валы. Здесь царил полумрак, разорванный лишь багровыми всполохами горнов и тусклым светом, льющимся из узких слюдяных окон.

Навстречу мне, вытирая перемазанные сажей и маслом руки о суконный фартук, спешил Яков Батищев.

Не молодой, но еще могущий сделать полезное. В иной реальности, он, создатель уникальных станков, опередивших время больше чем на полвека, словно бы теряется. Я знал, что такой вот был… Я с ним уже виделся.

Вот только посчитал, что Яков сам должен внедрять на производстве свое детище, которое было доработано, по местным меркам, феноменально быстро, и теперь апробируется на производстве. Получалось, что детище моей экспериментальной мастерской.

И я видел этот станок. Вот только мучился, что с ним что-то не так. Вернее все так, но можно бы чуточку лучше. Нет, я не техник, не слесарь, или инженер. Вот только хороший аудитор, которому приходится сталкиваться с производствами, должен иметь понятие о технологиях и не быть полным профаном в механике. Ну или как в будущем, – электронике. Но принципы ведь мало изменились, только приводы стали другими, совершенными и то, что человеку нужно было подгонять, в будущем электроника.

– Показывай свою махину, Яков, – перекрывая гул шестерен, рявкнул я, не тратя времени на расшаркивания.

Батищев просиял и подвел меня к своему детищу. Это был сверлильный стан. Настоящий монстр из дуба, железа и сыромятных ремней. Энергия водяного колеса через систему передач вращала сразу два десятка заготовок для фузейных стволов. К ним с протяжным, зубодробительным скрежетом медленно прижимались длинные железные сверла, выгрызая внутри ствола канал. Вода, подаваемая по желобам, шипела, испаряясь на раскаленном от трения металле.

Я встал прямо над станком, сложив руки на груди, и начал внимательно наблюдать за процессом.

Мой взгляд из двадцать первого века быстро выцепил узкое место. То место, о котором я и думал раньше. Мое совершенствование. Тем более, что я прочитал все, что можно о механике. У Петра эти книги были наиглавнейшими. Ни какого Макиавелли не нашел, хотя он был очень популярен даже в русской среде. Но вот «Математические основы натуральной философии» Ньютона прочел. А еще мне, буквально перед отъездом на войну прислали свежее, только в прошлом году вышло, издание по механики Якоба Лейпольда.

Нужно бы за любые деньги его пригласить в Россию. Такой оказался полезный труд для нынешних реалий, что теперь я дал его для перевода, так как сам на английском читал. И все, вот как и Яков Батищев, вызубрят труд. А потом дополнят своим опытом, да что-то я напишу. Выдадим свою энциклопедию механики.

Прочитав эти труды, я понял…

– Чего дергают туда-сюда? – нахмурившись, спросил я. – Почему не сверлят в один проход?

Бутылочное горлышко всего производства. Мастеровые, обслуживавшие стан, то и дело налегали на рычаги, оттягивая сверла назад, вытаскивая их из стволов.

Батищев тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом:

– Так нельзя иначе, Ваше Величество. Сверло-то перовое, плоское. Стружка внутри ствола копится, сбивается в ком. Если не вытаскивать да не вычищать каждые две-три минуты, сверло намертво заклинит, а то и обломит к лешему. А ствол – в брак. Вот и мыкаемся, почитай, половину времени впустую тратим, стружку вытряхая.

Я усмехнулся. Ну конечно. Перовые сверла. Простые, как лопата, но для глубокого сверления – сущий кошмар. Вот сейчас нарисую… Или глупость, или же гениальное.

– Дай-ка мне мелок, Яков, – приказал я. – Или уголек. И доску чистую.

Батищев суетливо подал кусок мела и смахнул ветошью чертежи с широкого верстака. Я склонился над доской. Привыкнув к огромным рукам Петра, я уже довольно сносно управлялся с мелкой моторикой.

– Смотри сюда, мастер, – я провел прямую линию, а затем начал рисовать вокруг нее спираль, словно штопор. – Вы куете сверло плоским. А ты сделай его круглым, но выточи на нем глубокую канавку. От самого острия до хвостовика. Спиралью. Как винт у Архимеда, помнишь?

Батищев нахмурился, вглядываясь в кривоватый рисунок. Его губы беззвучно шевелились.

– Когда твое плоское сверло грызет металл, стружке некуда деваться, – продолжил я, постукивая мелом по доске. – А теперь представь, что ствол крутится, сверло в него входит, а стружка ложится вот в эту спиральную канавку. Что с ней будет?

Механик замер. Шум огромного цеха вокруг нас словно перестал существовать. Глаза Батищева расширились, когда до его гениального, не зашоренного догмами ума дошла элементарная физика процесса.

– Она… – голос Батищева дрогнул, сорвавшись на хрип. – Она же сама по канавке наружу поползет! Как по шнеку!

– Именно! – я хлопнул его по плечу так, что мастер едва не улетел в лужу отработанного масла. – Стружка будет отводиться сама. Тебе больше не нужно будет останавливать стан и вытаскивать сверло. Просто дави рычаг до самого конца, пока не пройдешь ствол насквозь. Масло только успевай подливать.

Батищев стоял ни жив ни мертв, неотрывно глядя на доску. Его руки тряслись. Он понимал, что прямо сейчас у него на глазах произошла революция.

– Государь батюшка… – прошептал он, медленно поднимая на меня безумный, фанатичный взгляд. – Да ведь это… Это же втрое… в четыре раза быстрее мы фузеи клепать станем! Я прямо сейчас велю в кузне прут отковать, да напильниками канавку нарежу. К вечеру опробуем!

– Действуй, Яков, – я криво усмехнулся, стирая с пальцев меловую пыль. – И чтоб секрет спирального сверла за пределы завода не ушел. За это головой ответишь. Впрочем, это не столько твоя забота. Но и тебе молчать.

– Да разве ж я, Ваше Величество, да не в жизнь…

– Смотри, а то ошиваются тут немцы, – сказал я.

Признаться, в какой-то момент я даже думал Тулу сделать закрытым городом. Чтобы пропуски были, иностранцев не пускать. Вот только тут немцев, к сожалению очень много. И они играют большую роль в производстве. Так что секреты сохранять нам будет очень сложно. Ну год, два. А там желающих уехать нужно или без закона отправлять в Сибирь, или отпускать. Но такое поведение отвадит от нас европейских специалистов.

Оставив ошарашенного мастера гипнотизировать чертеж, я развернулся и зашагал к выходу. За спиной, перекрывая грохот вододействующего колеса, истошно орал Батищев, созывая лучших кузнецов.

Три дня я пробыл в Туле. Пробовали станки. И получалось. Если раньше для нарезки ствола нужно было мастеру больше дня лежа, иначе не выходило, нарезать каналы. То теперь за один рабочий день, который к слову я определил всего в десять часов, получалось сделать на станке до тридцати стволов. Станков всего три. Норма в день – пятьдесят нарезных ствола. Это… ну очень много для производства винтовок.

Но после отправились в Москву. Пора было показать себя Первопрестольной.

* * *

Дорога на Москву.

30 июля-15 августа 1725 года.

Велика Россия. Даже поперек её мерить – дух захватывает, не говоря уже о том, чтобы пытаться измерить её бесконечные версты вдоль. Человеку моего времени, привыкшему к совершенно иным скоростям, крайне сложно смириться с тягучей дорожной реальностью восемнадцатого века. В моей прошлой жизни, если нужно было перелететь океан, это занимало в худшем случае два дня – и то с учетом томительных пересадок где-нибудь в шумном Стамбуле, а потом во Франкфурте. Здесь же на пересечение океана уйдет месяца два, и это если еще повезет с попутными ветрами. На самом деле, я даже представить себе этот срок до конца не могу.

Да что там океан! Чтобы просто добраться от перешейка Северного Крыма до Москвы, не говоря уже о Петербурге, требуется больше двух недель изнурительной тряски в пути. И это мне, со всем императорским кортежем. А человеку со статусом пониже на такую дорогу придется закладывать никак не меньше месяца.

Конечно, мелькали шальные мысли: вскочить в седло и гнать быстрее ветра. Постоянно меняя взмыленных лошадей на почтовых станциях, можно было бы домчать до первопрестольной дней за семь. Помнится, в голове крутился исторический эпизод, как наследник Картли-Кахетинского царства сумел доскакать до Петербурга за десять суток. Но раз уж этот случай так бурно обсуждался современниками и даже вошел в анналы, значит, грузинский царевич совершил поступок далеко не ординарный, установив своеобразный рекорд выносливости. Иначе обязательно нашелся бы кто-то другой, проделавший этот адский путь еще быстрее.

Так что даже из Тулы в Каширу мой кортеж тащился два долгих дня. Можно было бы и поспешить, но тут играло роль время суток – входить глубокой ночью в спящий город со всей свитой я не хотел.

В Москве для меня начнутся полноценные, тяжелые рабочие будни. Знаю точно: с пухлыми папками докладов туда прибудет канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. Туда же должен явиться и Иван Посошков, которому предстоит отчитаться за так называемые «императорские проекты». Они не подвластны канцлеру и курируются лично мной. Но поскольку меня не было на месте – я должен был находиться на войне и хотя бы немного «поторговать лицом» в местах русской боевой славы, – эти важнейшие проекты без высочайшего надзора наверняка застопорились.

Я прекрасно осознавал, что в Москве мне предстоит задержаться не на один день, а то и на пару недель. Исконное московское боярство и дворянство и так чувствует себя уязвленным и обделенным. Столичная жизнь ушла на Неву, и древние роды затаили обиду, осознав, что их отодвинули даже не на второй план, а едва ли не смешали с подлым сословием. Эту глухую, ядовитую эмоцию нужно хотя бы немного придавить своей царственной милостью и личным вниманием.

А еще Москва – это насквозь купеческий город. Тяжелый, с бородатыми традициями, перекочевавшими в местное торговое сословие еще из прошлого, допетровского века. Далеко не каждый купец готов жить и вести дела на европейский лад, с размахом, как это делают, например, Демидовы – таких единицы. Для большинства же Москва остается незыблемым оплотом старых, замшелых порядков, а где-то в глубине своих высоких заборов – так и вовсе глухим рассадником старообрядчества.

Именно поэтому, варясь в собственном соку внутри своей огромной страны, мы так и не вышли по-настоящему на международную торговлю. Мы почти не ведем самостоятельную морскую торговлю с теми же англичанами, голландцами да и всеми остальными. И отнюдь не потому, что причиной тому сложная политическая обстановка или что Россию туда «не пускают». Нет. Просто если бы у нас был крепкий флот и свои предприимчивые, хваткие русские купцы, готовые рисковать и везти товар в Европу, то всё бы давно получилось.

Вот об этом я и собираюсь с ними серьезно поговорить. Государство готово поддерживать и даже щедро субсидировать такие начинания, чтобы мы тихим сапом, шаг за шагом, но начинали вести коммерцию с европейцами на их территории. Пусть поначалу не на равных, пусть с неизбежными уступками, но мы обязаны сломать текущий порядок. Нельзя мириться с тем, что вся наша внешняя торговля, по сути, контролируется и регулируется не Россией, а теми иностранцами, кто соизволил приплыть к нашим берегам за товаром.

И вот она, Москва…

– Ваше Императорское Величество…

Это произошло на последней почтовой станции перед въездом в древнюю столицу, где остановился мой кортеж. К этому моменту он изрядно поредел: входить в свой же город с армией в три тысячи штыков, да еще и с регулярными пехотными полками, я посчитал политически неверным. Это походило бы на военную оккупацию и вызвало бы ненужные кривотолки среди боярства. Так что трехсот отборных гвардейцев, как я рассудил, должно было с лихвой хватить и для надежной охраны, и для представительного, по-императорски пышного эскорта.

– Ваше Императорское Величество, вам срочное письмо, – доложил офицер.

Подошедшего ко мне мужика личная охрана сначала тщательно обыскала и лишь после этого подпустила ближе. Вид у гонца был примечательный. Одет он был так, как обычно одеваются зажиточные мещане, сиречь мастеровые горожане, или мелкой руки купцы. Строго, подчеркнуто аскетично. На плечах – тяжелый суконный кафтан старорусского кроя. Такое платье я видел всё реже и реже, в основном когда останавливался в глухих деревнях или проезжал через небольшие уездные городки.

Сверток с посланием привычно перехватил мой телохранитель Корней. Он принялся ощупывать его с такой маниакальной тщательностью, словно гладил любимую женщину: разминал пальцами края бумаги, подозрительно осматривал на свет, даже принюхивался.

Так проверяли, не подсунули ли мне отраву. Вполне нормальная, оправданная паранойя для этого жестокого времени. Если подойти к делу с умом и знать технологию, устранить человека можно и простой вещью: достаточно пропитать письмо сильным контактным ядом. Расчет на то, что читающий будет задумчиво мусолить пальцы, перелистывая жесткие страницы, и отрава неминуемо попадет в рот. Для общества, где мыть руки перед едой – не святая обязанность, а скорее чудаковатая блажь и редкое исключение, подобные методы покушения работают безотказно. Со мной бы такой фокус вряд ли прошел, привычки тянуть грязные пальцы в рот я не имел, но куда проще довериться охране, чем испытывать на себе токсикологию восемнадцатого века.

Наконец, Корней коротко кивнул, и я забрал послание. Это был плотный, рыжеватый, шершавый на ощупь лист хорошей тряпичной бумаги, исписанный с двух сторон. Я впился взглядом в строчки, и по мере того, как я вчитывался в текст, мое благодушное настроение стремительно улетучивалось, уступая место ледяной тревоге.

* * *

В 17 верстах от Москвы.

16 августа 1725 года.

Царская карета, мерно покачиваясь на рессорах, безостановочно двигалась вперед. Ее сопровождала полусотня гвардейцев роты почетного караула – элитный, прекрасно вооруженный отряд, который, учитывая его выучку и функции, давно следовало бы переименовать в отдельное императорское охранное подразделение. Всадники шли плотно, цепко сканируя взглядами подлесок.

Тяжелая вереница телег обоза только-только начала выползать с просторного подворья большой почтовой станции, а царский поезд уже въезжал на дорогу, прорезавшую густой лес, больше похожий на заросший пролесок. Оставалось проехать какие-то три версты, и этот лес сменялся широкими, возделанными пашнями у самой Москвы – плодородными землями, которые по большей части принадлежали старинному роду Салтыковых.

Многие, наверное, надеялись, что государь соизволит остановиться у Салтыковых хотя бы на обед. Московское дворянство чувствовало себя обиженным, потому ждала хоть каких знаков внимания от царя. Для этого кортежу нужно было лишь слегка свернуть в сторону от тракта – главный усадебный дом поместья находился чуть севернее дороги, ведущей прямо в город. Пусть Салтыковы и впрямь являлись людьми в высшей степени знатными и сказочно богатыми, деля влияние с теми же Долгоруковыми, но самоцель визита императора в Москву была совершенно иной. Ему было не до праздных застолий.

Поэтому императорский поезд проследовал мимо. Он вообще не отличался той показной, избыточной помпезностью, которой славились, например, выезды на соколиную охоту отца нынешнего государя, царя Алексея Михайловича. В те времена дворцовое сопровождение насчитывало тысячи человек, и со стороны казалось, будто весь царский двор со слугами и челядью снялся с места и отправился в великий военный поход.

Нынешний император вел себя куда скромнее, предпочитая сухую прагматичность традиционному размаху. Позволить себе бессмысленные траты на один только парадный выезд, который за пару дней сожрал бы столько казенных денег, сколько хватило бы на обеспечение существования и полной боеспособности целой армейской дивизии на протяжении полугода, царь попросту не мог.

Карета шла мягко, без зубодробительной тряски. Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.