Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Что случилось?

– Польские войска на подходе!

– Что⁈ Какого черта?

Матюшкин истово перекрестился при упоминании черта.

– Не могу знать, Ваше Императорское Величество! – скороговоркой, со сбившимся дыханием произнес он.

От автора:

Тактический медик, спасая бойца, попал в прошлое.

Позади ад, впереди – тоже. Навыки хирурга будущего против кошмара 1941 года. Честная история о прошлом и настоящем /reader/597528

Глава 14

Стамбул, дворец Топкапы

Стамбул изнывал от зноя. Город словно замер под раскалённым небом – даже Босфор, обычно дышащий прохладой, в этот полуденный час казался расплавленным серебром, неподвижным и тяжёлым. Над крышами дрожало марево, минареты плыли в горячем воздухе, будто нарисованные неуверенной рукой, а воды залива не отбрасывали тени.

Во дворце Топкапы все двери и окна, какие только были, распахнули настежь. Сквозняк, едва ощутимый, но желанный, гулял по узким коридорам, шевелил тяжёлые шёлковые занавеси, заглядывал в каждую из комнат султанского дома, шурша по мраморным полам и заставляя дрожать пламя одиноких свечей, которые слуги по привычке ещё не успели погасить.

Ахмед V – а он, без тени сомнения, считал себя самым просвещённым османским султаном за всю историю империи – был одет под халатом в европейское платье. Чтобы не стращать всех чиновников и представителей духовенства, но при этом ощущать себя просвещенным европейцем.

«Почему русскому царю удалось все это провернуть, стать европейской страной, а у меня нет?» – нередко сокрушался самый европеизированный султан в истории Османской империи.

Сейчас он стоял у открытого окна, выходящего в сад. Там, среди фонтанов и подстриженных кустов, в тени кипарисов расположились его наложницы – гордость и украшение падишаха, правителя Османской империи. Лёгкие шёлка скользили по их плечам, тихий смех долетал до окна, смешиваясь с журчанием воды, и султану казалось, что весь этот живой ковёр существует лишь для того, чтобы радовать его взор.

Там же фонтан на европейский лад, со скульптурой. Все равно в гарем почти никто и не заходит, можно… Хотя в последнее время в Константинополе стали появляться здания на европейский лад, в стиле барокко. Но каких-либо основательных изменений все же не было.

Ахмед лишь несколько дней назад вернулся из Анатолии, куда прибыл, чтобы – как было торжественно объявлено – вдохновить свои войска на новые ратные подвиги. И, положа руку на сердце, если бы не Великий визирь, который оставил армию и поспешил в Константинополь буквально по пятам за султаном, Ахмед никогда бы и не поехал. Этот поход тяготил его – пыль, скрип сёдел, запах пороха и пота, бесконечные речи перед усталыми бородатыми людьми, в чьих глазах он то и дело замечал нечто, что не решался назвать вслух. Он был рад вернуться.

Куда больше, чем воевать, Ахмеду нравилось наблюдать, как в его садах распускаются новые тюльпаны – лучшие во всём мире. В Европе тюльпановая лихорадка давно сошла на нет, остыла, как осенний пепел, а у османов она только разгоралась.

Правда, луковицами этого цветка империя не торговала, не было разорительных бирж – это было бы ниже достоинства, – но повсеместно Константинополь утопал в тюльпанах. Они цвели на дворцовых клумбах, в садах вельмож, на подоконниках простых горожан, в фарфоровых вазах гаремных покоев, на коврах, на изразцах, на расшитых золотом халатах. Город дышал тюльпанами.

Султану не было никакого дела – да и не по чину было думать о том, какого труда и какой изворотливости стоило садовникам, чтобы на клумбах у дворца даже в такую знойную жару не переставали распускаться бутоны. Сколько вёдер драгоценной воды, сколько ночных дежурств, сколько тонких ухищрений с тенью и поливом – всё это оставалось где-то там, по ту сторону мраморных стен, в мире, который султана не касался.

Особенно красивым это зрелище становилось тогда, когда между клумбами от безделья прохаживались великолепные султанские наложницы – пёстрые, лёгкие, точно сами обратившиеся в живые цветы среди цветов.

В какой-то момент, несколькими годами ранее, султан, начинавший понемногу холодно относиться к любовным ласкам, всерьёз подумывал отправить свой гарем – ну, хотя бы половину – куда-нибудь подальше. Содержание этого роя красавиц обходилось дорого, а томные взгляды и ревнивые слёзы утомляли его не меньше, чем визирские доклады.

Так продолжалось до тех пор, пока правителю Османской империи, отчаянно подражавшему европейцам во всём, не объяснили деликатно и обстоятельно: те же французские короли вместо наложниц из гарема нередко пользуются благосклонностью даже замужних дам при своём дворе – и это считается не пороком, а изящной модой. А значит, гарем не только не противоречит, но самым выгодным образом сочетается со всеми новшествами, которые султан внедряет в своём государстве.

И всё же не всё было гладко. Духовенство, ремесленники, янычары – они уже начинали роптать. По кофейням, по базарам, по тёмным дворам казарм пополз слух: султан продаёт веру и традиции, меняет их на стеклянные побрякушки франков. И Ахмеду – точнее, его чиновникам – стоило немалых усилий снова и снова растолковывать подданным: всё это делается лишь и исключительно для того, чтобы государство не уходило всё дальше своим величием в историю, а смотрело победно на настоящее – и в будущее.

Пока – пока ещё – все верили. Тем более, что война с Ираном складывалась более или менее удачно. Афганский шах – единственный, кто всерьёз бросил вызов османскому владычеству, – сумел одержать верх в одной из битв, но это, пожалуй, было всё, на что его хватило. И теперь турки не без оснований рассчитывали, что скоро все армяне, грузины и другие народы, проживающие на Кавказе, станут подданными османского султана.

Ахмед смотрел в сад, на тюльпаны, на медленно скользящих между ними наложниц – и улыбался едва заметной улыбкой человека, уверенного, что мир устроен правильно и в его пользу.

– Великий падишах… – почти шёпотом, с осторожной почтительностью, обратился к своему повелителю Великий визирь Ибрагим‑паша.

Султан резко обернулся.

– Что у тебя за привычка – вечно подкрадываться ко мне со спины? – строго спросил он. – Я заберу у тебя право являться ко мне, когда заблагорассудится.

– У тебя такие телохранители, великий, что они не подпустили бы меня к тебе ни на шаг, будь у меня хоть малейший дурной умысел, – ровно ответил визирь и, помедлив, прибавил: – Не думаю, что нынче тебе есть о чём всерьёз тревожиться… кроме разве что того, что северный медведь вышел из берлоги.

– По‑твоему, я должен знать, что такое берлога? – усмехнулся султан, и в усмешке этой блеснуло что‑то острое. – Впрочем, я знаю. Но не понимаю, что именно тебя беспокоит. В этом году мы разберёмся с персами, а после обрушимся на Россию. Этот длинный кипарис – русский царь – уж верно не забыл того позора, что снёс у реки Прут.

Ибрагим‑паша предвидел подобный ответ. А потому, как человек разумный и изворотливый, прорвавшийся к вершинам власти сквозь чащобу интриг и убравший с пути немалое число тех, кто метил во вторые люди Империи, он заранее заготовил свои доводы.

– Я полагаю, Великий падишах, – заговорил он тихо и весомо, – что с нынешним Петром нам справиться будет куда как сложнее, нежели с тем, что когда‑то пошёл на нас словно на увеселительную прогулку. Он провернул такую хитроумную комбинацию, что я почёл бы своим долгом предостеречь моего повелителя: не следует думать о русском царе как о недоумке.

Султан подобрался.

Он, конечно, мог при случае отчитать своего Великого визиря – а порой и швырнуть в него чем‑нибудь, что подвернётся под руку, – но к мнению этого старика, неоднократно доказавшего и преданность свою, и редкую изворотливость, прислушивался всегда. Единственное, в чём Ибрагим‑паша по‑настоящему подвёл, – это австрийская кампания, проигранная вчистую.

Но и там, если разобраться, слишком многое сложилось не в их пользу: союзники, в тайных переговорах горячо обещавшие помощь, в решительный час словно онемели, а сама война обрушилась как нельзя более не вовремя – когда главные силы султана стояли в Анатолии, готовясь сцепиться с персами.

Ахмед нахмурил брови. Слова визиря пугающе точно совпадали с настоящим положением дел: его войска действительно стояли под персидским Исфаханом, а частью своей подтянулись к самой афганской границе. Очень, очень далеко находились теперь его лучшие полки. И если их оттуда снимать да разворачивать на север…

– Если русские поведут дело расторопно, они дойдут до Константинополя, – медленно произнёс султан. – Большую армию нам здесь встречать нечем.

– Так, ваше величество, – отозвался Ибрагим‑паша, осторожно стараясь сгладить углы, – хотя я бы так не печалил своего падишаха. Противопоставить столько же штыков, сколько Пётр может привести к Дунаю, мы, пожалуй, ещё в состоянии. Беда в другом: главные наши силы далеко. И основной корпус янычар – там же, под Исфаханом, на персидской войне.

Султан задумался – глубоко, тяжело, как задумывается человек, услышавший наконец нечто такое, от чего нельзя отмахнуться.

А потом резко, одним рывком, сорвал с головы парик.

– И всё‑таки это ужасная, ужасная вещь! Подайте мне тюрбан! – раздражённо бросил Ахмед, отшвыривая буклю в сторону, точно та была раскалена.

Время от времени султан позволял себе тайную, почти запретную причуду – облачаться в европейское платье. Делал он это, разумеется, так, чтобы ни один посторонний глаз не уловил его в чужеземном обличье. Ибо прекрасно понимал: стоит лишь духовенству увидеть своего падишаха в кафтане французского кроя да в напудренном парике – и в тот же час полыхнёт в Константинополе бунт, который перекинется, чего доброго, и на всю Империю, от Магриба до краёв персидских.

Но султан, не без оснований, держался того убеждения, что, не примерив однажды на собственные плечи платья тех людей, чья воинская и политическая наука уверенно начала обгонять османскую, понять этих европейцев – невозможно. Их не разглядишь сквозь шёлк халата; нужно влезть в их сюртук, ощутить тесноту их манжет, узость их сапог – лишь тогда что‑то приоткроется уму.

– Читай, что он там мне написал! – раздражённо бросил Ахмед, опускаясь обратно на подушки и принимая из рук слуги тяжёлый, шитый золотом тюрбан.

Ибрагим‑паша развернул свиток, прокашлялся и принялся читать – голосом ровным, но с той особой бережностью, с какой обращаются с пороховым зарядом:

– «Брату моему. Вероломно и без каких‑либо рыцарских приличий, но как людоловые звери, напали на меня крымские орды. Я, брат мой, был вынужден защищаться от них – и разорять то гнездо, которое не даёт мне править державою моею и верноподданными моими. И ты, как поистине великий правитель, что думает о каждом из своих верноподданных, понимать меня должен. Но знай: войны с тобой я не желаю и предлагаю встретиться нашим дипломатам. Самое же главное – что более того осиного гнезда, кое разоряет земли мои, быть не должно. Желаю возродить там княжество Русское Тмутараканское…»

Голос визиря стих. В покоях повисла такая тишина, в которой, казалось, было слышно, как потрескивает фитиль в дальней лампаде и как где‑то за тяжёлыми занавесями, в саду, лениво плещется фонтан.

– Кто его передал? – после некоторого молчания спросил султан.

– Чорбаджи крепости Перекоп, которую русские взяли штурмом, потеряв при том немного своих людей, зато побив многих наших, – сообщил визирь, и в голосе его прозвучала горькая, едва прикрытая досада.

– Этот сераскир уже мёртв?

– Да, Великий падишах. С ним были те, кто подтвердил под клятвой: ни начальник крепости, ни его заместитель не сделали ровным счётом ничего из того, что им надлежало. Лишь воровали да обогащались на том серебре, которое ты, повелитель, посылал им для обустройства стен и пополнения припасов.

Султан резко поднялся с подушек и заходил из угла в угол – быстро, порывисто, точно зверь, запертый в слишком тесной клетке. Шёлковые туфли его беззвучно скользили по коврам, и лишь полы халата, шурша, разлетались при каждом крутом повороте.

Если уподобить происходящее шахматной партии, то русский царь сделал такой ход, при котором – куда бы ни двинул теперь свою фигуру османский султан – он всё равно терял одну из них, и причём весьма важную. И теперь Ахмеду оставалось лишь выбирать: что именно потерять.

С одной стороны, если он немедля начнёт военные действия против России, это обойдётся казне в поистине колоссальные суммы – один лишь переход войск к границам Российской империи или Крыма потребует таких расходов, что у самого опытного дефтердара затрясутся руки. А ещё, что хуже всего, придётся срочно заключать мир с недобитым афганским шахом – и это в тот самый миг, когда замаячила воистину грандиозная победа, обещавшая сделать всех персов вассалами Высокой Порты.

С другой же стороны, если султан пойдёт на мир с Россией, он покажет себя слабым. А при тех многочисленных противоречиях, что раздирали его государство изнутри – противоречиях, связанных с упорной модернизацией на европейский лад, с откровенным наступлением на привилегии духовенства, в частности с разрешением использовать печатные станки, – всё это могло создать предпосылки для серьёзнейшего бунта. И повод нашёлся бы более чем весомый: Россия осталась безнаказанной за то, что захватила вассала османского султана. А там, чего доброго, и иные вассалы примутся озираться – то в сторону России, то в сторону иных держав.

– Как ты думаешь, что следующим может сделать русский царь? – после долгих размышлений, накрутив не менее десятка кругов по просторной комнате, спросил султан своего визиря. Никто не смел прервать его молчания – слуги застыли у стен, точно изваяния, а сам Ибрагим‑паша терпеливо ждал, опустив глаза.

– Из Петербурга мне дошли сведения, Великий падишах, что русский царь отдалил от себя бывшую рабыню, которую возвёл некогда в императрицы, и теперь, по слухам, намерен сделать своей главной женой княжну Кантемир.

– Это та, что мнит себя потомком византийских василевсов? Молдаванка? Или валашка? – уточнил султан, как бы между делом давая понять, что не вовсе чужд политическим реалиям земель, лежащих севернее Константинополя.

– Да, повелитель. А ещё мне ведомо, как русский царь умеет одаривать своих женщин. И ещё то, что тот позорный для него Прутский поход был в немалой мере спровоцирован отцом этой самой княжны…

– Ты, мой визирь, хочешь сказать, что Валахия и Молдавия станут следующей целью русского царя? – султан остановился посреди комнаты и медленно, словно взвешивая каждое слово, повернулся к Ибрагим‑паше. – Так, может, нам строго прописать в договоре, что он отказывается от любых притязаний на эти земли? А заодно покончить с этими бесплодными отношениями с Молдавией – сделать её частью Империи, лишив всякой автономии?

– Великий падишах, – мягко возразил Ибрагим‑паша, и в голосе его прозвучала та особая, выстраданная мудрость, какую даёт лишь долгий опыт службы при дворе, – разве когда‑нибудь подобные оговорки в договорах останавливали начало войн? Если договор перестаёт устраивать одну из подписавших его сторон, та сторона неизменно найдёт повод – или, что ещё проще, придумает себе причину, – чтобы не следовать его букве. Бумага, повелитель, удерживает чернила, но не удерживает людских страстей.

– Так что же ты предлагаешь⁈ – уже едва сдерживая раздражение и, казалось, готовый сорваться и ударить своего визиря, выкрикнул султан.

– Я предлагаю, повелитель, немедленно заключить договор о перемирии. Сроком на год, быть может, на два. Полагаю, именно этого и добивается русский царь – выиграть время. Так пусть же оно поработает и на нас. И пусть все в Империи знают, что мы готовимся к большой войне. Надлежит ускорить поражение персов и заключить с ними такой договор, по которому персы начнут новую войну с Россией – но уже как наши верные союзники. Если мы не станем называть их вассалами, они уцепятся за этот шанс зубами и будут умирать за нас до последнего. А когда наша война с Россией завершится победоносно – мы сможем дожать те жалкие остатки, что у персов ещё останутся.

Султан задумался. Потом задумался ещё. В целом выходило так, что если провести правильную разъяснительную работу с духовенством, то оно не только не выступит против султана, но и само примется поднимать воинственный дух всех османов. Главное – чтобы все подданные знали: Империя готовится к великой войне, Империя будет мстить. И что для этой мести нужно собрать ресурсы, нужно затянуть пояса, нужно склонить голову перед волей повелителя.

– Хорошо, – наконец произнёс султан. – Свяжись также с французами. И с австрийцами тоже свяжись. Узнай, чем они смогут помочь нам в этом противостоянии. Делай это всё в тайне – ибо официально ни первые, ни вторые не станут сотрудничать с нами против России. А вот тайно – как они уже делали не раз – они с превеликим удовольствием будут интриговать друг против друга. И тогда нам будет проще собрать армию, вооружить её и нанести русскому царю такое поражение, что я, пожалуй, сделаю второй резиденцией своей Империи Москву. А может, и Петербург, – сказал султан, и в уголках его губ мелькнула жёсткая, недобрая улыбка.

Великий визирь поклонился, и поклон этот красноречивее всяких слов говорил о том, что решение, принятое сюзереном, есть решение единственно верное и достойное преемника Сулеймана Великолепного.

– И распорядись, – добавил султан, уже отворачиваясь, – чтобы евнухи привели ко мне наложницу из России. Накажу её как следует, – усмехнулся он, и в усмешке этой не было уже ни досады, ни сомнений – лишь предвкушение той маленькой, но сладостной мести, что предваряла собой месть большую.

* * *

Дорога на Тулу. Изюмский шлях

21 июля 1725 года

В сопровождении трёх тысяч воинов – и русских, и польских – мы направлялись в Москву. Передвижение могло быть и более быстрым, но я наслаждался этой поездкой. Худые города, частью откровенно грязные и неухоженные, ещё более убогие сёла никак не привлекали моего взгляда – напротив, вызывали отторжение. Но с другой стороны – и мотивацию: чтобы хоть что-то, но сделать полезное и для людей так называемого подлого сословия.

Нужно подумать над тем, чтобы повсеместно развить производство шифера или хотя бы черепицы из керамики. Сложно. Возможно, даже убыточно поначалу – тут нужно всё просчитывать. Все христиане, которых я видел по пути, вряд ли смогут позволить себе не самый дешёвый материал для крыш своих домов. Но проработать эту тему нужно обязательно.

Я посмотрел на дремлющую в карете Машу. Умилился. Как же я её наказывал! Не знаю, было ли это для неё наказанием – скорее, даже наоборот, императорской похотью. В какой-то момент, когда уже почти не спал третью ночь, а всё трудился над «наказанием», моя мочеполовая болезнь напомнила о себе. Мол, зря ты записался в великие труженики – или в постельные палачи, – чтобы так рьяно наказывать свою любимую женщину.

Конечно же, я разъярился, когда впервые узнал, что Машу увезли. В какой-то момент мне даже пришлось уйти в другую комнату, чтобы выпить там успокоительное: гнев подступал такой, что справиться с ним сразу было нельзя.

В следующий раз я разгневался, когда узнал, что произошло в Варшаве. А потом – откровенно смеялся. Мог бы успокоиться, но стоило вспомнить, нафантазировать, как это было, – и снова смеялся.

Да, женщина мне попалась – огонь. Самого польского короля коленом под яйца! Нечего их пытаться пристроить туда, куда нельзя.

– Умница моя, – сказал я, когда на одном из ухабов карета качнулась чуть сильнее обычного и Маша проснулась. – Это же надо было так оплести Августа, чтобы он такую драгоценность для нашего музея отдал!

– Всё ради улыбки вашей, ваше императорское величество! – отозвалась Мария Дмитриевна.

– Машка, хвать тебя за ляжку! По нраву мне, когда ты так обращаешься.

– Ваше императорское величество, за ляжку – так я и не против, – игриво ответила Маша и рассмеялась серебряным голоском. – Для вас что угодно.

Улыбнулся. Я не знаю, любовь ли это или что-то иное. Просто мне нравится быть с этой женщиной. В прошлой жизни как-то не сложилось.

– Я бы вот так ехала с тобой всю жизнь, – сказала Маша, беря меня за руку.

– Но сама знаешь, что это невозможно. Думаю, уже в Москве будет слишком много дел, не терпящих отлагательств. А ещё я хотел по дороге проверить Тульские заводы – там должен быть Ганнибал. Думаю, что только одним своим приездом, я ускорю исполнение заказов.

– Очень жаль…

– А нечего меня жалеть, Маша. Я русский государь – и это моя доля.

– Ты мог бы выбрать себе и другую долю, – с лёгкой обидой в голосе произнесла она. – Уже почивать на лаврах всех тех побед, что тобою совершены.

– Мог бы. Но никогда себе этого не позволю. Ведь впереди ещё намного более великие победы, чем были ранее.

От автора:

Летающие острова, магия и суровый долг. Бывший аптекарь должен спасти лавку шарлатана, сварить мазь из мусора и начать бизнес, чтобы не стать рабом.

/reader/590408/5708155