Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Англия. Дувр

24 июля 1725 год

Барон – а этот высокий титул он купил всего две недели назад – Кардиган бежал. Он не скакал верхом на породистом жеребце, благородно вздымая подбородок к небу, и уж точно не решил на досуге заняться своей физической формой. Он бежал по-простецки, грязно, неприлично. Бежал так, как не бегал еще никогда в своей жизни, спотыкаясь на скользкой булыжной мостовой и пачкая грязью дорогие полы сюртука.

Преследователи уже изрядно отстали. У этих наемных громил было куда меньше мотивации к ускорению и работе на износ, чем у Кардигана. Инстинкт самосохранения новоиспеченного барона был развит до абсолюта. Животный страх смерти сейчас выдавливал из его нетренированного тела такие резервы, о существовании которых лощеный авантюрист даже не догадывался. Легкие горели огнем, сердце бешено колотилось о ребра, но ноги продолжали нести его сквозь лабиринт кривых, темных переулков.

Мрачные, покосившиеся дома мелькали один за одним. В какой-то момент Кардигану показалось, что он окончательно заблудился в этой каменной кишке, но стоило ему вывалиться на относительно открытое пространство, как в лицо ударил резкий, холодный порыв ветра. В нос врезался густой, солоноватый запах гниющих водорослей, йода и сырой древесины. Ветер сегодня дул с Ла-Манша.

Кардиган остановился, прижавшись спиной к влажной кирпичной стене, и жадно глотнул воздух. Он вслушивался в сырую предрассветную тишину Дувра. Погони слышно не было. Из наиболее выразительных звуков до него доносилось лишь отдаленное пьяное кряхтение и ритмичные постанывания из окон верхних этажей – явно развлекались сошедшие на берег моряки, щедро оплатившие продажную любовь. Квартал был как раз из таких: портовое дно, где дешевых шлюх, скупщиков краденого и головорезов было куда больше, чем порядочных жен.

Кардиган криво, измученно усмехнулся.

Если он доберется до зафрахтованных кораблей, качающихся сейчас на черных волнах Дуврской гавани, то всё. Они были готовы отдать швартовые хоть в эту минуту. И можно считать, что партия сыграна, и он сорвал джекпот. Корабли эти под завязку гружены серебром, золотом и пачками ценных бумаг. Правда, насчет последних были нюансы: по-настоящему ценными эти долговые обязательства и векселя считались только на территории Англии. Вряд ли где-нибудь в России или Пруссии этот актив признали бы надежным.

Вот только Кардиган ни на секунду не сомневался: русский царь – человек прагматичный. Он непременно найдет, как, через кого и в каких банках Европы легализовать и использовать всё то, что Кардиган так изящно выпотрошил из британских кошельков.

Отдышавшись, барон перешел на мерный, быстрый шаг. Он понимал, что порт Дувра уже совсем рядом. Во тьме уже угадывались исполинские силуэты мачт и громады знаменитых белых скал. Кардиган тяжело дышал, но на его лице играла торжествующая улыбка.

Он смог вырваться с того приема, на котором он и покинул Лондон. Да, подставил свою же ближнюю охрану, трех казаков, которые потом героически погибли, но не дались в лапы англичанам. И это не говоря уже о том, что Кардиган подставлял огромное число своих представителей. Некоторые из них были ценными приобретениями. Дерзкие, гибкие, предприимчивые. Но многие из них получили приглашение в Россию. Может и доедут.

А пока… Скоро. Вон за тем приметным, покосившимся портовым пакгаузом его должна ждать боевая группа поддержки. Русские бандиты – как он сам их про себя называл – русских казаков. Эти суровые, неразговорчивые люди-тени неизменно держались на расстоянии, но охраняли авантюриста как зеницу ока. Уж они-то легко и с удовольствием защитят его, искрошив в капусту ту жалкую горстку английских преследователей, что явно заплутали сейчас в узких улочках портовой зоны Дувра.

Он сделал всё. И даже больше. Опираясь на поддержку могущественных оппозиционных сил – тех самых аристократов-заговорщиков, что по большей части уже были арестованы короной и прямо сейчас гнили в сырых подземельях Тауэра, – Кардиган провернул аферу века. Он выдоил их досуха, собрал колоссальные суммы со своей рухнувшей финансовой пирамиды и теперь уходил по-английски, увозя с собой казну, способную купить небольшое государство.

Масштабы проделанной им работы поражали воображение. Барон увозил с собой не только мертвый металл и бумагу – он увозил умы и руки. Не менее четырех тысяч человек он уже успел отправить в Россию на добычу золота и серебра.

Среди этого живого груза было немалое число первоклассных специалистов, инженеров и мастеров, которых Кардиган без лишнего шума попросту выкупил из долговых тюрем Его Величества. Еще два зафрахтованных корабля к десяткам других, должны были на днях отшвартоваться в Лондоне и взять курс на Копенгаген. Там этот людской поток пересадят на датские суда, чтобы затем беспрепятственно доставить в российские порты.

Кардиган наконец вынырнул из душного лабиринта портовых трущоб и вышел к причалам Дувра. Здесь, в отличие от вымерших городских кварталов, уже кипела деловая суета. Ночная мгла неохотно отступала над Ла-Маншем, и бледное, холодное солнце начинало вступать в свои права, разгоняя над водой клочья серого тумана.

– О, Степан! – Кардиган искренне, с облегчением выдохнул, увидев знакомый силуэт одного из своих личных охранников, поджидавшего его у сложенных штабелями бочек.

– А я вас заждался, господин хороший, – зло, обнажая в усмешке зубы, ответил казак. – Где хлопцы мои?

Никакого почтения в его голосе больше не было. Только ледяная, расчетливая жестокость.

– Мне уже успели доложить, что ты всех хлопцев подставил, – зло ощерившись сказал Степан.

Кардиган мгновенно все понял. Животный страх ударил в голову. Он попятился назад, судорожно хватаясь за эфес своей дорогой шпаги, но обнажить клинок не успел. В руках Степана уже тускло блеснул длинный засапожный нож.

Казак не стал шагать. Он сделал два резких, неуловимых движения вперед, прыгнув мягко и смертоносно, как дикая кошка. В одном из первых ярких лучей утреннего солнца сверкнула хищная сталь. Кардиган инстинктивно дернулся в сторону, попытавшись увернуться, и это ему почти удалось. Степан метил загнать лезвие точно под ребра англичанину, прямо в сердце, но из-за рывка барона удар пришелся в бок, глубоко распарывая сюртук и плоть.

Кардиган тонко, по-поросячьи визгнул от пронзившей его боли. Но инстинкт выживания сработал безотказно: он выбросил вперед тяжелый кулак, вложив в него весь свой вес. Удар пришелся точно в скулу казаку. Причем так неожиданно и так мощно, что Степан охнул, потерял равновесие и рухнул навзничь прямо в грязную припортовую лужу, с шумом расплескивая вокруг себя черную воду.

Барон развернулся, чтобы бежать, но не успел сделать и шага.

Ему наперерез, словно вынырнув из ниоткуда, из-за угла соседнего пакгауза выскочили еще два казака. Оба уже с обнаженными саблями. Один из казачьих клинков с сухим свистом взмыл ввысь, поймав блик рассветного солнца, и с чудовищной силой обрушился на голову Кардигана. Тяжелая сталь с хрустом проломила череп и с мерзким, мертвецким чавканьем врезалась глубоко в мозг англичанина, мгновенно обрывая его жизнь.

Огромное тело обмякло и куллем рухнуло на мокрые булыжники мостовой.

– Прыткий оказался, гнида… – тяжело дыша, прохрипел Степан. Он медленно встал из лужи, сплевывая кровь и брезгливо отряхивая мокрую одежду.

Казак подошел к распростертому телу и пнул его сапогом. Кардиган был мертв.

– Снимай с него, хлопцы, всё ценное. Оставляйте голым, – буднично распорядился Степан, вытирая лезвие ножа. – И оттащите мертвяка вон в тот темный угол, за доски. Чтоб легавые не сразу наткнулись.

Казаки с нескрываемым удовольствием принялись за дело. Работали они споро, очистив карманы барона, сняв с него перстни, часы и даже дорогие сапоги за считанные минуты. Оставив окровавленный труп того, кто еще недавно мнил себя их всесильным хозяином, лежать в грязи, они уверенным шагом направились к ожидавшим их лодкам.

Они шли, перешучиваясь и улыбаясь, будто ничего не произошло. Убивать для них было работой. В карманах тяжело звенело золото, а в мыслях каждый из них уже был далеко от этого промозглого Дувра. Они страстно желали поскорее оказаться дома, на родной земле. Вернуться богатыми, разодетыми в шелка, чтобы вся станица ахнула и увидела: служить Государю Императору можно за очень, очень дорого. Ну и, конечно, показать себя завидными женихами. Большая часть этих рубак еще даже не была жената.

А еще через сорок минут, когда взмыленные английские констебли и нанятые ищейки вовсю рыскали по докам Дувра в тщетных поисках исчезнувшего барона, два тяжелых брига уже расправили паруса.

Подняв на мачтах нейтральные флаги Дании, они тяжело вспарывали свинцовые волны Ла-Манша, уходя в сторону проливов. Там, в безопасных водах, датские кресты сменят на развевающиеся русские триколоры, или Андреевский флаг. Эти корабли, доверху набитые британским серебром, золотом и ценными бумагами, уже были выкуплены для России. Дело оставалось за малым – дойти до Петербурга.

Грандиозный проект. Финансовая пирамида «Русское золото».

Был успешно завершен.

* * *

Тула

27 июля 1725 года

Тяжелая карета, мерно покачиваясь на толстых кожаных ремнях подвески, с глухим чавканьем месил избитую колею.

В узкую щель плотно задернутых бархатных штор уже пробивался едкий, ни с чем не сравнимый запах, который невозможно было спутать ни с чем другим. Запах каленого железа, раскаленного шлака и сгоревшего древесного угля.

Тула дышала нам навстречу.

Я уже выглядывал из кареты, когда до меня донесся производственный запах. Может кому он и был неприятен, но мне, понимая, что это и есть тот самый меч империи, который прямо сейчас куется, было не надышаться.

Для тысяча семьсот двадцать пятого года это было зрелище пугающее, грязное и по-своему величественное. Город-кузница, стальное сердце Империи, возвещал о своем приближении черными, густыми столбами дыма, поднимающимися над горизонтом.

Там, в низине у реки Упы, уже угадывались исполинские силуэты демидовских и баташевских мануфактур. Тяжелые вододействующие молоты, приводимые в движение скрипучими деревянными колесами, обрушивались на раскаленные крицы с такой силой, что этот глухой, ритмичный лязг отдавался мелкой дрожью прямо в днище кареты.

Но здесь, внутри экипажа, отгороженный от сурового металла, копоти и холода тяжелым сукном, пульсировал совершенно иной мир. Мир тесный, душный, напоенный жаром тел, сладковатым ароматом мускуса и терпким запахом женской страсти.

Мария Кантемир, моя женщина, лучшая из всех, показывала свое «образование и просвещение». Я ее этому не учил. Но экзамен принимал вновь и вновь. Испытание страсти, открытости, одновременно нежности, заботы друг о друге.

Тяжелые шелка ее дорожного платья были безжалостно смяты и отброшены, кружева сбились, а сложные шпильки, не выдержав напора, позволили темным, как южная ночь, волосам рассыпаться по обнаженным плечам. Какая же она прекрасная! Намного больше, чем когда я увидел Машу впервые. Расцвела? Или при таком близком контакте можно рассмотреть красоту в подробностях?

Карету качнуло на очередном ухабе, и это движение лишь добавило остроты в тот сумасшедший ритм, что всецело захватил их обоих. Мария судорожно выдохнула, ее пальцы, привыкшие держать изящное перо и перелистывать французские фолианты, сейчас с неистовой силой, до побелевших костяшек, впивались в мои плечи. Но этой боли я не чувствовал, она утопала в страсти, что сейчас владела мной.

В полумраке экипажа, куда лишь изредка, сквозь щель в занавесках, пробивался тусклый свет яркого неба, ее кожа казалась смуглой, почти бронзовой, покрытой легкой, сияющей испариной. Глаза княжны, обычно такие глубокие и проницательные, сейчас подернулись влажной, темной пеленой абсолютной капитуляции. Она проигрывала мне все свои войны, битвы. Но война, наша, наполненная любовью, пусть это и противоречие, продолжалось. Да все то, что со мной творилось, уверен, что и с Машей – это противоречие.

Никогда и никому я так не доверял, настолько не открывался, не был столь близким. И пусть главная тайна все еще оставалась таковой, пусть я не сообщал ей планов по внешней, да и внутренней политике, не важно. Все остальное я отдавал, во всем был открыт. Как оказалост это «все» было куда как объемнее, чем остальное.

Маша прижалась ко мне еще сильнее, одаривая жаром своего обнаженного тела. Она запрокинула голову, обнажив беззащитную линию шеи, и с ее искусанных губ сорвался тихий, рваный стон, мгновенно потонувший в скрипе рессор.

В этом не было ни грамма пошлости – только чистая, первобытная жажда друг друга, обостренная долгой дорогой и осознанием того, что за стенами кареты их ждет жестокий, расчетливый мир. Каждое движение, каждое прикосновение было пропитано звенящим напряжением. В замкнутом пространстве кареты нам не хватало воздуха, мы дышали друг другом, растворяясь в этом густом, горячем мареве.

Ритм Тульских кузниц – этот глухой, тяжелый стук гигантских молотов, доносящийся снаружи, – казалось, синхронизировался с бешеным биением наших сердец. Удар. Еще удар. Ближе. Горячее.

Мария выгнулась, словно натянутая тетива. Ее дыхание сорвалось, пальцы еще крепче впились в мою кожу, и она замерла, захлебываясь в коротких, судорожных вздохах, пока последняя, обжигающая волна дрожи не отпустила ее. Я последовал за ней секундой позже, слепо уткнувшись лицом в копну ее пахнущих розовым маслом волос, чувствуя, как колотится жилка на ее горячей шее.

– O Deus, quam te amo! – не сказала, простонала она.

Знает, чертовка, что я латыни не ведаю. Но не обязательно знать латинский, чтобы не понимать суть сказанного. Это обращение к Богу и признание мне в любви.

Я некоторое время думал… А какого языка, но чтобы я знал, не ведает Маша?

– Мен де сені сүйемін, – признался я на казахском.

Знал этот язык немного, пришлось поработать в прошлой жизни в Казахстане.

Маша отпрянула от меня. Я засмотрелся. Вот сколько ее обнаженной уже видел, а насмотреться впрок не получается.

– Это на каком языке и что значит? – нахмурив бровки, спросила она.

Я не отвечал. Любовался. Часто ли будет получаться быть вот так… Вместе, почти без забот, отдаваясь друг другу? Столица поглотит проблемами, не обращать внимание на которые я просто не смогу.

Несколько минут мы просто сидели в полумраке, не размыкая объятий. Карета продолжала мерно раскачиваться. Внутри висела звенящая, счастливая тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием.

Но реальность неумолимо брала свое. Колеса возка съехали с раскисшего тракта и застучали по неровным бревенчатым мостовым окраин. Звуки города обрушились на нас со всех сторон: крики мастеровых, скрип телег, груженных рудой, ржание лошадей и оглушительный перезвон металла.

Мария нехотя отстранилась. В ее глазах, еще секунду назад затуманенных страстью, вновь начал проступать холодный, цепкий ум аристократки. Изящным, чуть подрагивающим движением она поправила смятый лиф платья, провела ладонью по растрепанным волосам, пытаясь собрать их обратно в прическу.

– Мы приехали, – ее голос прозвучал хрипло, но она тут же откашлялась, возвращая ему привычную бархатистую строгость. – Теперь я тебя потеряю. Как ты там мне говорил это слово…

– Аудит?

– Вот его.

– Но проезжая мимо Тулы я не могу не проверить все документы, не понаблюдать, как производится оружие. Я же механику изучал, ты же видела. Может чего и подскажу.

– А я…

– А ты… – я стал натягивать бриджи. – А ты не забыла, что я назначил тебя министром Просвещения. Вот и проверь школы, да учебные мастерские, наметь планы, какие учебные заведения тут поставить. Думаю, что ремесленное большое училище нужно. А еще и лицей ремесленный бы, где управлению учить, да производству.

– Да поняла я уже. Но хоть возвращаться ко мне в ночи будешь?

– Маша! – строго я сказал. – Мне очень с тобой хорошо, я забываюсь обо всем. Но потом приходит жизнь не в мечтах, а наяву. И тут я император. На мне вся империя.

Я чуть отодвинул край тяжелой шторы. Прямо перед нами, сквозь серую пелену тумана и угольной гари, вырастали закопченные кирпичные трубы и темные частоколы демидовских заводов. Мы въехали в Тулу.

Сразу за воротами завода романтический дурман, витавший в карете, вышибло напрочь. Здесь воздух был густым, тяжелым, с привкусом серы и железной окалины. Он скрипел на зубах.

– Подготовлены бумаги об состоянии дел в империи и на производствах? – спросил я.

– Ваше императорское величество, но… – замялся тульский губернатор Иван Григорьевич Ромодановский.

– Никаких но, – строго сказал я, будучи готовым уже терзать на клочья губернатора. – Я повелел еще два дня назад!

Аудиторская проверка Тулы началась. Особенные они меня в этом времени, крикливые, порой так и жестокие. Но время такое…

От автора:

Вышел второй том ТОПовой книги о лётчиках времён ВОВ. На первый том действует скидка: /work/574657 Враг наступает, в небе хозяйничают «мессеры». За ними охотятся лучшие асы Люфтваффе. Раз за разом они поднимаются в воздух, чтобы приблизить Победу.

Глава 16

Москва

27 июля 1725 года

Подвал купеческой усадьбы на Ордынке еще никогда не принимал одновременно столько знатных гостей. Сложно было даже вообразить, чтобы надменный боярин Василий Федорович Салтыков, архиепископ Григорий Дашков и шебутной Ванька Долгоруков сидели бок о бок с представителями купечества. Причем того самого купечества, которое десятилетиями глухо платило государству двойной налог и тайно обустраивало вот в таких подвальных катакомбах молельные места, где главенствовало двоеперстие и старая вера предков.

Но представить то, что они будут восседать еще и рядом с «монахами», теми ярыми фанатиками старой веры, что не перестают вести войну против официального православие, это и вовсе уму не постижимо. Но нужда прижмет и не так раскорячишься. А когда еще и ненависть, жажда власти застилает глаза, то хоть в сговор с самим дьяволом, лишь бы только добиться вожделенного.

Василий Федорович вел себя сдержанно, всеми силами стараясь не показывать, что присутствие многих людей подлого сословия здесь ему физически неприятно. Не по чину боярскому с мужиками в подполе прятаться. Однако острее всех свое незавидное положение понимал архиепископ Григорий Дашков: если в Синоде или Тайной канцелярии станет известно о его визите в старообрядческую молельню, лишением сана он не отделается – пойдет на плаху.

А вот Ваньке Долгорукову на всё было плевать. В своей слепой, разрушительной, почти подростковой злобе и ненависти он был готов хоть собственную голову сложить, лишь бы наказать обидчика своей семьи. В одночасье Ванька лишился чуть ли не половины всего наследства: Долгоруковы были вынуждены заплатить астрономический миллион рублей в казну лишь за неосторожные слова, даже не успев сделать хоть что-то реальное для подготовки убийства царя.

Так что Ваньке море было по колено. Он находился здесь вопреки воле родного отца. Старший Долгоруков жестокий урок усвоил: понял, что с императором шутить смертельно опасно, и решил затаиться. Выждать время, чтобы потом верной службой – ну или привычным тихим воровством – мало-помалу восстановить пошатнувшиеся капиталы семьи. Но младший жаждал крови прямо сейчас.

– А что, владыка никонианский, в старую веру подался? А ну, перекрестись двумя перстами! – дерзко потребовал монах в абсолютно черной рясе, сверля архиепископа фанатичным, тяжелым взглядом из-под густых бровей.

Взглядом неукротимым, яростным – таким, наверное, обладал знаменитый мятежный протопоп Аввакум, ставший для староверов непререкаемым кумиром, вопреки библейской заповеди «не сотвори себе кумира».

– Не креститься я сюда прибыл. А для того, чтобы в союз с вами войти заради того, чтобы антихриста изничтожить, – пробасил Дашков грозным голосом, не отводя глаз от фанатика.

– А что, потом патриархом нашим хочешь стать? Так у вас, отступников, начальство уже есть. Как пить дать – латинянин этот Прокопович! – желчно выкрикнул из полумрака еще один старообрядец, суровый «гусляк».

Ничего не оставалось последнему оплоту старой боярской аристократии, обделенным властью москвичам, как идти на унизительное соглашение с раскольниками. Своими руками действовать они уже опасались.

В глухих лесах под Москвой, в Гуслицах, располагалась самая ожесточенная и многочисленная старообрядческая община. Как сказали бы в ином времени – это была настоящая тоталитарная секта с жесточайшей иерархией и такой степенью промывки мозгов, что гусляки еще и драться будут между собой за право первыми взойти на костер за веру.

Но именно это им и было нужно. Других таких бойцов, готовых без колебаний напасть на русского императора – да еще и под пытками в застенках не выдать тех, кто их нанял, – было попросту не найти.

– Мы дадим оружие. В достатке дадим: и ружья, и порох, и свинец, – взял слово боярин Василий Федорович Салтыков, подавшись вперед и понизив голос до хриплого полушепота. – Мы ведь знаем, что среди тех, кто ныне прячется в гуслицких лесах, хватает солдат-дезертиров, которые умеют этим оружием обращаться. Немало там и тех, кто от казаков бежал еще во время бунта Булавина, людей отчаянных, пороху нюхавших. Разве же за веру свою истинную умереть не желаете? Разве хотите и дальше смиренно мириться с властью антихриста, по лесам аки звери прячась?

– Мы-то хотим, – медленно протянул монах. – Но разве же мы слепцы несмышленые? Разве не понимаем мы, чего на самом деле хотите вы?

Монах говорил тихо, но его голос гулко разносился под сводчатым кирпичным потолком подвала. Это был человек пугающей, бледной худобы: казалось, сухая, пергаментная кожа туго обтягивает голый череп, на котором совершенно нет ни мяса, ни жира. Лишь под густыми, насупленными бровями лихорадочно горели пронзительные черные глаза.

Он обвел тяжелым взглядом своих соратников, таких же суровых мужиков в черных рясах, и снова уставился на вельмож.

– Разве же после того, как дело сладится, наступит на Руси Царствие веры истинной? Ой ли… А правда в том, что ты, Григорий, – монах дерзко, без почтения ткнул костлявым пальцем в сторону архиепископа, – не стал патриархом. А как был избран на это место прихвостень антихриста Феофан Прокопович, так в тебе черная обида и затаилась. А ты, Василий Салтыков? Боярин знатный, да только государь слушать тебя более не желает и от двора своего прочь отодвинул. Али я не понимаю, чьи интересы тут сплелись? Мы, братья, всё прекрасно понимаем. Как понимаем и то, отчего здесь сидит юный Иван Долгоруков. Зело огорчился Ванька, что государь с его семьи виру за дерзость взыскал превеликую, чуть по миру не пустил. Вот вы и пришли к нам, сирым.

В подвале повисла тяжелая, звенящая пауза, нарушаемая лишь треском свечей. Ванька Долгоруков, вспыхнув от оскорбительного тона раскольника, дернулся и хотел было вскочить, чтобы выплеснуть всё кипящее внутри негодование. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Но он стиснул зубы и промолчал, сдавленный с двух сторон тяжелыми, предупреждающими взглядами Салтыкова и архиепископа.

– Желания и помыслы у нас, может, и разные, – холодно отрезал Салтыков, – но враг у нас один. Если его не станет – тогда и договариваться меж собой станем, как дальше жить. Уже за один тот факт, что мы к вам в подпол спустились, с нас бы головы на плахе сняли. А после – царем станет Петр Алексеевич. И уж поверь, найдутся верные люди, кои нашепчут и напомнят новому государю, кто именно убил отца его.

– Напомнят, это верно, – усмехнулся монах, обнажив желтые зубы. – Да только вряд ли скажут те имена, которые вслух произносить не стоит. Вот как батюшка Ивана… Разве уж он к тому делу не причастен? Или вы, господа хорошие, в своих дворцах думаете, что если мы ушли в глухие леса, то ослепли и оглохли? Что мы не смотрим за тем, что происходит в русской державе? Ошибаетесь. За делами антихриста и двора его мы следим со всем тщанием.

В подвале вновь началась молчаливая, полная ненависти игра взглядов. Жестокое, невидимое противостояние между фанатичным лесным старцем и облаченным в шелка архиепископом.

Григорий Дашков смотрел на раскольника и ловил себя на страшной, совсем не христианской мысли. Он с превеликим удовольствием посмотрел бы, как этого дерзкого монаха волокут на костер. И не только его. Он бы с радостью бросил спичку в сруб, чтобы вся эта непокорная община в Гуслицах сгорела дотла вместе с их двуперстием.

Вот только Дашков понимал и другое. И понимал он это, к своему ужасу, в гордом одиночестве. Высшие иерархи православной церкви пребывали в растерянности и страхе. С одной стороны, они до икоты ужаснулись тому, как жестоко был показательно убит Рязанский архиепископ. С другой стороны, многие в Синоде трусливо посчитали, что достаточно самого факта номинального восстановления патриаршества. Мол, буря миновала. Церковные владыки наивно надеялись просто пересидеть ненавистного реформатора Феофана Прокоповича в тишине монастырей, а уж потом, когда всё уляжется, выбрать себе того патриарха, которого пожелает сама верхушка духовенства.

Вот только царь оказался живее всех живых. Враги тайные и явные годами ждали, когда он помрет от болезней или надорвется, а он, гляди-ка, словно двужильный: то на войну в седле скачет, то прямиком с баталий по заводам с инспекциями поехал. Прямо сейчас в Туле оружейников муштрует! А ко всему прочему – еще и очередную блудницу-безродную возле себя пристроил. И не ровён час, при его-то сумасбродном нраве, опять провозгласит эту девку законной императрицей!

И на фоне этого кошмара Григорию Дашкову было уже абсолютно неважно, что государь пошел на некоторые уступки. Неважно, что скандальные ассамблеи в Петербурге давно не проводились, а если и собирались двором, то были весьма скромными и без прежнего пьяного разврата. Неважно даже то, что царь щедро выделил из казны немалые деньги на строительство новых, величественных храмов как в Москве, так и в новой столице на Неве. Для Дашкова всё это были лишь подачки сатаны. И ради того, чтобы свергнуть эту власть, он готов был заключить договор хоть с самим дьяволом, не говоря уже о лесных еретиках.

Парадокс ситуации заключался в том, что в этом подвале никто даже не вспоминал о том, что прямо сейчас император занимается воистину богоугодным делом. Он железом и кровью вычищал крымскую скверну, рубил под корень татарские набеги, чтобы степные людоловы больше не арканили православных крестьян и не гнали их тысячами на невольничьи рынки Кафы, верстая в вечное рабство.

Но такова уж человеческая природа: ни один, даже самый великий правитель, никогда не угодит всем и каждому. Особенно, если государственные интересы начинают бить по чужим кошелькам и вековой власти.

У каждого здесь была своя, глубоко личная, корыстная правда. Боярин Салтыков был почти уверен: раз уж повадился император выбивать деньги на свои нескончаемые реформы и войны из богатых людей России, то он не остановится. И древний, богатейший род Салтыковых становится одним из главных претендентов на то, чтобы принудительно расстаться со своими миллионами.

А ведь живых миллионов-то в сундуках и не было! Вся сила – в землях да крестьянах. Это значит, что ради царских прихотей придется спешно распродавать родовую землицу за бесценок, либо закладывать ростовщикам весь будущий урожай этак на три-четыре года вперед. Смириться с этим Салтыков не мог.

А Григорий Дашков тем временем в своих честолюбивых мечтах уже откровенно примерял на себя мантию полноправного русского патриарха. Нынешний фаворит государя, Феофан Прокопович, ему не просто не нравился. Это было нечто гораздо большее. Это была такая всепоглощающая, черная зависть и ненависть, которую нельзя было побороть ни смирением, ни долгими ночными молитвами.

– Понятно всё с этим, – тяжело уронил слово значимый и невероятно богатый московский купец Лука Филантьев. – Буде дружку стращать. Дело обдумать потребно.

Именно его стараниями, его тайными пожертвованиями во многом и держались старообрядческие общины. Обладая колоссальными капиталами, с которыми он мог бы не просто соревноваться, но и с легкостью превосходить в роскоши большую часть родовитых аристократов, Филантьев и вся его разветвленная семья были убежденными старообрядцами. Такими же тайными раскольниками, как и многие другие купцы по всей России, ведущие двойную жизнь.

– Что ж вы раньше к нам не пришли? – прищурился Филантьев, глядя на бояр. – В Туле и можно было бы сладить то дело, о котором вы так складно поете. Демидовы ведь тоже зело недовольны тем, как государь их под себя прогибать стал. В Туле много демидовских людишек, подсобили бы.

Услышав это, Салтыков и архиепископ удивленно переглянулись. Для них это было новостью. В высоких столичных кабинетах всегда считалось, что горнозаводчики Демидовы – сугубо царские, преданные до гроба люди. Да, ни для кого не было секретом, что тысячи старообрядцев бежали от гонений на уральские и тульские заводы к Демидовым, и те охотно укрывали беглецов от сыска.

Но аристократы считали это исключительно проявлением практичности заводчиков: ведь раскольники совершенно не пили, не воровали и работали на домнах как заведенные машины, а то и лучше. Именно дешевый и фанатичный труд раскольников был одной из главных причин, почему демидовская промышленная империя так стремительно богатела. А теперь выясняется, что и там зреет бунт.

– Так что, люди честные, решаем? За веру дедов наших встанем! Али погибнем все, али ничего иного нам не останется, как зверя этого убить, – решил взять слово другой купец, Еремей Шустов, видя общую напряженную обстановку и желая подтолкнуть собравшихся к окончательному решению. – А то, что зверь этот одно время агнцем старался притвориться, так знаем мы цену его хитрости. Антихрист он и есть. А что нынче пьянствовать перестал да в кутежах не замечен, знаете отчего? То он хочет сохранить подольше свою земную сущность, чтобы успеть повергнуть нас всех в адское пекло, коли раньше этого не успел! Довершить свое черное дело хочет, загубить души христианские!

Слова Шустова упали в благодатную почву, подвал одобрительно загудел. Но практичного Луку Филантьева голыми лозунгами было не пронять.

– То всё так, – осадил он распалившихся братьев по вере. – Но что конкретно нам-то будет с того, господа хорошие?

Хмурый монах с черепоподобным лицом резко повернулся и посмотрел на купца с брезгливым недоверием: – А что, купец, ты во всём лишь материальной выгоды ищешь? Али в Царствие Небесное мученическим венцом попасть не хочешь?

– Хочу, отец, отчего же не хотеть, – спокойно и веско ответил Филантьев, не опуская глаз перед фанатиком. – Да только если после его смерти на троне останется всё как есть, если к власти снова придут те, кто будет веру дедов наших поганить и налогами нас душить, так в чем же смысл тогда наши головы под топор класть?