Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Москва.

10 августа 1725 года.

– … за повторное покушение на жизнь Государя Императора, за отступничество от истинной Веры и мерзкие приношения лукавому, Ванька Долгоруков приговаривается к лютой казни через четвертование! – густой, надрывный бас глашатая раскатывался над притихшей площадью, отлетая от каменных стен Кремля. – Всё колено Долгоруковых лишается титулов и ссылается в Сибирь на вечное поселение без права на помилование! Имущество их, земли и души отходят в государеву казну!

Я смотрел на это море голов с высоты специально сколоченного помоста. Красная площадь гудела, дышала потом и затаенным страхом. Возле Лобного места, почерневшего от времени и старой крови, уже суетились подручные палача. Наверное, такого чудовищного стечения народа Москва не видела с того самого дня, когда царь Пётр здесь же, на этих самых камнях, самолично рубил головы мятежным стрельцам, выкорчевывая последнюю крамолу.

Я стоял впереди, у самых перил. Народ должен был видеть своего государя. Чувствовать его. Вокруг меня, выстроившись стальной стеной, замерли гвардейцы. Их примкнутые штыки хищно поблескивали в тусклом свете дня, отсекая толпу от эшафота.

Конечно, с такого расстояния достать меня можно было только из хорошего нарезного штуцера, да и то – лишь чудом. Но меры предосторожности сегодня были беспрецедентными. Впервые за всю историю публичных казней каждого, кто хотел поглазеть на кровь, шмонали еще на подходах к площади. Люди Неплюева тысячами изымали ножи, кистени и пистоли, выворачивая карманы и ощупывая полы кафтанов.

Я ненавидел это. Кровавое, первобытное развлечение вызывало во мне глухое раздражение. Но истина, вбитая в меня еще в прошлой жизни, здесь, в этом веке, была незыблемой: в стае волков ты обязан быть самым крупным и жестоким вожаком. Иначе сожрут.

Так уж повелось на Руси: если государь не Грозный, если дрогнет рука, сжимающая скипетр – тебя тут же попробуют на зуб. Сначала робко, потом, если проглотить без последствий для посмевших, с азартом станут топить. Чиновники начнут внаглую тянуть серебро из казны, губернаторы забудут о законах, а вчерашние союзники всадят нож в спину. Государство рассыплется, как трухлявый пень.

И тогда найдутся те, кто придет в спальню с шарфом, или с золотой табакеркой, чтобы придушить, или раскроить череп. История должна учить.

Я перевел взгляд на осужденного. Ванька Долгоруков. Он был зареванным, опустошенным. Старался держаться, но все равно не выходило, срывался в истеричный рев. И это мне на пользу. Не любит народ тех, что не стойко принимает смерть, кто не стоит на своем до конца. Хотя и подобное зрелище было востребовано. Только сменился жанр спектакля.

Рядом с ним уже лежал обезглавленный труп того, кто был главным исполнителем покушения на меня. Это был не борец за справедливость, или за веру дедов, а дезертир. Трус, сбежавший из-под Полтавы, когда решалась судьба империи. Мразь, примкнувшая к моему злейшему врагу, Карлу Двенадцатому, и лизавшая шведские сапоги. И у этого ублюдка хватило наглости тайно вернуться в самое сердце России, чтобы плести заговоры? Его труп вынесли на обозрение, показали, рассказали о нем нужное для создания строго негативного облика казненного не прилюдно, а моей рукой.

Я ждал, что сегодня будет бунт. Что фанатики попытаются отбить Ваньку у стражи прямо у Лобного места. Но ничего не происходило. Незримая паутина, сплетенная Иваном Ивановичем Неплюевым и его Тайной канцелярией, сработала безупречно. Еще до того, как глашатай развернул свиток с приговором, на мой стол легла сводка – срез общественного мнения, аккуратно собранный филерами по московским кабакам, рынкам и подворотням.

Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело – терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое – скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.

Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом – крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, – сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.

Люди ждали моей реакции после того, как стало известно о моем… вновь чудесном спасении. Ждали большой крови. И как это уживалось в головах православных: жажда убийства и благоговение перед тем, как Господь меня раз за разом спасает.

– Настоящий помазанник Божий на престоле! – говорили в кабаках.

– А ты раней говаривал, что подменили царя немцы, – обличал другой любитель поговорить.

– Да когда то было, – отмахивался первый.

– Ох, братцы, что нынче будет! Все общины жа выловят, да пожгут, – присоединялся в трактире к говорунам еще один любитель сплетен.

И вот тут я обманул их ожидания. Я не стал сжигать общины. Не послал драгунов рубить в капусту всех от мала до велика в лесных скитах под Москвой. Я просто объявил, что радикалы лишаются всего и отправляются далеко в Сибирь на поселение. Я, разумеется, не стал уточнять перед толпой маленькую деталь: Неплюев получил жесткий приказ раскидать ссыльных по разным, самым глухим сибирским острогам поодиночке, навсегда разрушив их связи.

Но лишаться массово людей я больше не буду. А вот так, тех, кого жизнь не учит, как Ваньку Долгорукого, нужно казнить.

С одной стороны, жестокость царя; с другой толпа видела: царь сохранил бунтовщикам жизнь, но покарал их вождей с показательной жестокостью. Я выступил одновременно и милостивым, и бесконечно грозным.

Самое то для русского человека.

И всё же я проявил милость. Специфическую, понятную только мне, потому что люди этого жестокого века ждали иного. Толпа жаждала зрелища: чтобы палач по всем правилам четвертования сначала отсек Ваньке руки и ноги, и лишь затем, вдоволь насладившись его криками, опустил топор на шею.

Вышло наоборот. Тяжелое лезвие с глухим стуком перерубило позвоночник, мгновенно оборвав жизнь. Как бы невзначай произошло, словно бы палач ошибся. Но Ванька не мучился. А то, что рубили потом – было уже просто кусками плоти, данью букве приговора.

Следом за ним на плаху взошли монахи-расстриги. И вот именно к ним относилось то леденящее душу обвинение в колдовстве и служении Сатане, которое сейчас шепотом передавали из уст в уста по всей Москве.

– Лапы жаб, хвосты крыс… иные предметы были найдены, яды в превеликом числе… – зачитывал расширенный выводами следственной комиссии приговор.

Не было жаб, крыс, чего-то еще. Яды нашли, это да. Но и только. Вот только кто докажет обратное? Разумеется, этот «тайный слух», что монахи врали людям, а были приспешниками лукавого, был ювелирно запущен в кабаки и на рынки агентами Тайной канцелярии.

Психологическое обоснование жесткого курса никто не отменял. Старообрядцы и без того не славились милосердием: жили отшельниками, смотрели волками, люто ненавидели всех, кто не разделял их догматов – даже тех, кто крестился двумя перстами, но отказывался браться за вилы.

Эта угрюмая, фанатичная закрытость сыграла мне на руку. Народ с готовностью поверил, что в лесных скитах творится кощунство и приносятся жертвы дьяволу. Идеальная пропаганда. Еще и в газете написано будет. И в церквях об том станут говорить настоятели. Так что поверят, никуда не денутся.

Старообрядческие вожаки принимали смерть… нет, не стойко. И об этом я позаботился. Их накачали средствами…

– Всем вам гнить, гореть в огне… – кричал один бесноватый.

Он дергался, смеялся, вел себя неадекватно. И складывалось впечатление, что все это происходит потому, что священник не перестает осенять его крестом.

Опять я ударился в спектакль. Но такие зрелища люди запомнят точно.

– А я бы всё семя Долгоруких под топор пустила, – глухо сказала Маша, когда мы уже покинули площадь. Карету потряхивало на неровной московской мостовой. – Как они вообще посмели на тебя руку поднять?

Я не ответил. Откинувшись на кожаную спинку сиденья, я слушал стук копыт и пытался разобраться в себе. Я не испытывал радости от вида крови. На дне души ворочался тяжелый, липкий осадок – рудимент моей прошлой жизни. Имел ли я вообще право лишать людей жизни? Может, стоило проявить истинное милосердие и сослать их всех куда-нибудь на край света? В Америку, например?

Но стоило мне представить, какую кровавую кашу эти фанатики заварят на Аляске, окажись они там без присмотра, как любые сомнения отпадали. Нет на Земле такого места, где они могли бы безопасно пустить корни.

Остаток пути мы проехали в гнетущем молчании. Маша поняла, что я не настроен на разговоры. Всю дорогу она смотрела на меня тревожным, жалостливым взглядом – так преданные женщины смотрят на человека, который берет на себя слишком много грехов и медленно сгорает изнутри.

Карета въехала во двор недостроенного дворца Меншикова. Запахло свежеструганным деревом, сырой штукатуркой и морозной пылью. Я давно присмотрел это циклопическое здание. Хотел перестроить его, сделав главным корпусом будущего университета, а вокруг разбить настоящий студенческий кампус. Дворец еще был в лесах, но работы близились к финалу, и несколько комнат в левом крыле уже протопили и подготовили для моего ночлега.

Ступив в прогретый кабинет, я выдохнул. Усилием воли запер все эмоции, пережитые на эшафоте, в дальний угол сознания и нацепил на лицо привычную маску деловой, ледяной сосредоточенности. Нужно было забыться в работе, чтобы отринуть рефлексию после поступков, совершить которые был просто обязан.

– Рассказывай, Андрей Иванович. Что в мое отсутствие случилось такого, о чем мне не успели доложить через вестовых? – бросил я, снимая тяжелый плащ и глядя на стоящего у стола канцлера Российской империи.

Остерман прибыл в Москву за неделю до событий, связанных с покушением на меня. Буду откровенен: в какой-то момент, когда следствие по покушению только началось, я подозревал и его. Но, судя по всему, эта интрига прошла мимо хитрого лиса.

Да и какой ему был смысл желать мне смерти? Андрей Иванович сейчас – второй человек в Империи. Большей власти ему не получить при всем желании: не та кровь, не то происхождение. Ему жизненно необходимо держаться за текущую систему, а значит – за меня. Ведь политическая аксиома непреложна: если власть внезапно меняется, и на трон садится неподготовленный правитель, первым делом он сносит голову всей команде своего предшественника. Остерман слишком умен, чтобы рыть себе могилу

– Ваше Величество, в порт прибыли последние корабли с серебром и золотом из Англии. Еще один корабль из Голландии. Просили передать дословно: дело сделано так, как и было велено по второму плану, – негромко произнес Остерман. Это было первое, с чего канцлер начал свой доклад.

Речь шла о смерти барона Кардигана. Строго говоря, физическое устранение этого британского интригана не было обязательным пунктом плана. Но я заранее приставил к нему своих людей с четким приказом: следить, насколько нагло этот авантюрист будет действовать от моего имени. Раз он мертв – и если это сделали мои агенты, а не сами англичане, – значит, Кардиган потерял берега. Начал чудить, откровенно прикрываясь моим авторитетом в своих играх. И было такое, что я обязан был подтверждать.

Жаль. Его имя определенно могло бы войти в историю. Если бы британская оппозиция, поддержавшая его, взяла власть, я получил бы отличный рычаг влияния в Лондоне и снял бы угрозу войны с Англией. Ведь сейчас у нас такие отношения, что и не война, но и не мир. Мне торговля с англичанами нужна. Корабли от них. Флот гнилой и за год, даже два, эту проблему не решить даже теми новаторскими способами сушки леса, что я внедряю.

Чуда с восстановлением отношений и создания русского лобби в английском парламенте не случилось. Оппозицию вырезали. Значит, если я хочу нормальных отношений с британской короной, договариваться придется с теми, кто сейчас реально держит власть. Король Георг в данном уравнении выносится за скобки – британский первый министр уже сейчас имеет куда больше практического веса, чем монарх на троне.

Я перевел взгляд на Посошкова, который присутствовал в кабинете в качестве содокладчика Остермана.

– И каков итог? – спросил я.

– Всего вышло без малого два с половиной миллиона рублей, Ваше Величество. В звонкой монете и слитках, – почти благоговейно ответил министр экономики и финансов.

Я мысленно хмыкнул. Думал, выйдет чуть больше, но и два с половиной миллиона для этого времени – сумма просто астрономическая. В этом году бюджет Российской империи ждет небывалый профицит. Наверное, в истории России еще не было такого момента, чтобы в казне лежало столько денег, что их буквально некуда было тратить в моменте.

– Все эти средства до копейки направить на формирование уставного капитала Императорского банка, – отчеканил я.

Посошков торопливо кивнул, делая пометку в своем блокноте. Хотя так и было оговорено ранее. Остерман лишь молча прикрыл глаза в знак согласия. Хитрый лис прекрасно знал, насколько сейчас забиты подвалы казны. Ему грех было жаловаться: впервые в истории государства удалось профинансировать абсолютно все направления и раздать старые долги.

Правда, расслабляться рано. При таком лавинообразном вливании средств в экономику, когда расплачиваемся по всем долгам офицерам, чиновникам, неминуемо всплывет воровство. Нужно будет натравить ревизоров на подрядчиков и вычистить казнокрадов, которые обязательно попытаются погреть руки на освоении этих миллионов. Но это уже рутина. Государственная бытовуха.

– Что по делам иноземным? – я сменил тему, откинувшись в кресле.

– Прусский король, а также император Священной Римской империи уже успели прислать официальные поздравления со взятием Крыма, – доложил Остерман, тонко улыбнувшись.

Я тоже не сдержал усмешки.

– Крым мы еще до конца не взяли, а реляции с поздравлениями уже поступают. Это хороший знак.

На самом деле, дипломаты не сильно забегали вперед. Судьба полуострова была предрешена в тот самый день, когда мы размололи в труху последнюю татарскую орду, способную хоть как-то противостоять катку русской регулярной армии. Сейчас это был лишь вопрос времени и зачистки территорий.

– А турки? – прищурился я. – Как реагирует Блистательная Порта?

– Пока молчат, Ваше Величество. Ждем прибытия их чрезвычайного посланника. Скоро узнаем: хватит ли у султана глупости объявить нам войну, или же они приползут договариваться.

Я усмехнулся.

– Действительно, Андрей Иванович. Тут жесткое «или – или». Третьего туркам не дано. Но это и без того было понятно. Нужно знать, к чему турки склоняются.

– По всему видно, ваше величество, чтобы взять время на подготовку. Кто же начнет войну на зиму? – сказал канцлер.

Я не стал его переубеждать. Во-первых, на эмоциях и такая глупость могла произойти. Во-вторых, бывало, что и войну объявляли, а сражаться начинали чуть не через год.

Но вряд ли турецкий посланник собирается проделать столь изнурительный путь из теплого Стамбула в далекий, стылый Петербург только ради того, чтобы полюбоваться архитектурными красотами столицы Российской империи. Османские дипломаты не ездят в такую северную даль из праздного любопытства. Было достаточно обматерить меня даже из Стамбула, передать свое негодование, например, через австрийцев.

Но войне быть. Для турок потеря Крыма – это не просто утрата территорий. Это колоссальный удар по престижу султана. Черное море, которое Блистательная Порта веками привыкла считать своим внутренним озером, внезапно ощетинилось для них русскими штыками.

Посланник везет с собой выбор, который определит судьбу всего юга. Либо султан, не в силах стерпеть унижение и подгоняемый ропотом янычар, бросит нам в лицо объявление войны. Либо… скрипнет зубами, проглотит гордость и привезет предложения о торге, понимая, что против нашей регулярной армии их устаревшая военная машина сейчас не выстоит.

– Что ж, пусть едет, – я задумчиво побарабанил пальцами по дубовой столешнице. – Примем его со всем подобающим имперским политесом. А до тех пор… Передайте военному ведомству: войскам в Крыму не расслабляться. Никаких празднований. Окапываться, возводить редуты и усиливать береговые батареи. Если турки выберут войну и решат прислать флот, мы должны встретить их так, чтобы Черное море покраснело от фесок.

Остерман едва заметно склонил голову, принимая приказ.

– Будет исполнено, Ваше Величество.

– Да тебе, Андрей Иванович, что исполнять? У меня есть Михаил Голицын. Вот ему, министру военных дел, и задача будет. Да и оставил я на войсках в Крыму толкового генерала, Ласси. Он знает, что делать, – я пригубил сладкого чая, откусил пряника. А то был в Туле, а пряниками не угощали. – Что австрийцы? О Союзе говорят?

– Нет, ваше величество, – разочарованного говорил Остерман, ярый сторонник плотного союза России и Австрии.

– Присматриваются. Заключишь мир с османами, прибегут. Цезарцы выжидают нужные себе условия. Они первыми в союзе быть желают. Но первые – мы! Или на время равные. Никак иначе. Иначе на голову укорочу, – сказал я, и эта угроза в свете утренних казней звучала отнюдь не шуткой.

– Давай по всем державам. И по Китаю выдай мне, по Малому и Большому Жусу, по персийцам, джунгарам… Я велел тебе собрать все, что можно. Вот… докладывай! – сказал я, удобно располагаясь на не совсем удобном, с низкой спинкой, кресле.

Глава 20

Москва.

10 августа 1725 года.

– Мда… Запутанно все там, на востоке, – усмехнулся я, когда услышал доклад от Остермана по состоянию дел в Китае и вокруг его.

Но не только в Китае и контроле реки Амур было дело. Мне нужно иметь серьезнейший рычаг давления на Англию. Именно сегодня, когда Каспийское море стало внутренним русским озером, есть шанс зайти в Индию.

Да, переход армией пустыни, чтобы с Иранского нагорья оказаться в северо-западной Индии, крайне опасный. Но ко всему можно быть готовым. Колодцы вырыть, набрать с собой больше воды, организовать магазины на пути следования, но скорее с водой, фуражом и провиантом, чем с оружием, порохом и боеприпасами. Все можно. Если сами персы ходили и скоро, если я не изменю историю, пойдут в Индию, мы нисколько не хуже. Более того, мы организованы и ресурсов у нас больше.

И если русские колонии будут на Севере Индии, то мы не дадим усилиться англичанам настолько, чтобы они выкачали индусов для своего британского владычества. А нам такая торговля ой как полезна!

Да, через персов и нужно продвигаться. Стали же они в иной реальности вассалами турок в 1727 году. Почему турок? Почему не нашими? Я готов очень льготные условия предложить, главное, чтобы торговый путь работал и был тогда смысл размывать силы и держать периметр Каспийского моря. И не дать прийти к власти Надир-шаху.

Вскоре слуги бесшумно накрыли ужин. Едва они закончили, двери отворились, и к нам присоединилась Мария.

Я ведь ничего заранее ни Остерману, ни Посошкову не говорил, никаких приказов не отдавал, но поприветствовали её так, словно в столовую – в которую за неимением подготовленных комнат временно превратился мой рабочий кабинет – шагнула сама императрица. И Остерман, и Посошков, оба разом поднялись, прервав тихую беседу, и отвесили вошедшей княжне подчеркнуто низкий, глубокий поклон.

А она даже не опешила. Приняла это как должное, с легким, почти царственным кивком.

Наверное, единственным, кто в этой комнате еще до конца не осознавал, к чему всё идет и стоит ли так откровенно мешать личное с государственным – я имею в виду официальное узаконивание моих отношений с Марией, – был я сам.

И вот такое поведение прожженных царедворцев заставило меня крепко задуматься. Как человек, считающий себя порядочным, в том числе в отношениях с женщинами, я прекрасно понимал: подобное подвешенное состояние долго существовать не может.

Маша мне действительно нравилась. И если бы у меня не было холодного, расчетливого разума человека, прожившего, считай, две полноценные жизни, я бы с легкостью признался, что влюблен без памяти.

«Ладно, об этом нужно будет подумать отдельно и очень серьезно», – мысленно одернул я себя, садясь во главе стола.

Общественное мнение – материя плотная и вязкая. Это лишь наивный миф, будто самодержцу можно делать абсолютно всё, что его левой пятке захочется. Нет. Император – это всего лишь сверкающая вершина айсберга. Настоящему правителю всегда нужно смотреть в темную воду – туда, где массивным туловищем залегает государство. «Глубинное общество», дворянство и купечество, высшая аристократия может крайне неправильно оценить вопрос с моей женитьбой. А заодно и то, что из-за этого неизбежно возникнут проблемы с престолонаследием.

И плевать бы. Власть моя абсолютная. Но зачем лишний раз тигра дергать за усы, даже если убежден, что зверь крепко спит.

– Что, господа, ужин кажется вам излишне скромным? – усмехнулся я, заметив, как вытянулись лица моих гостей.

Даже Остерман – человек, об аскетичности и неприхотливости которого впору было слагать легенды, – и тот с нескрываемым недоумением разглядывал накрытый царский стол.

А удивляться было чему. В последнее время я всё чаще приказывал подавать себе разного рода салаты со свежими овощами. Вот и сейчас в центре стола красовалось блюдо с щедро политой оливковым – или, как его тут называли, деревянным – маслом зеленью.

Жаль, конечно, что без привычных моему вкусу мясистых помидоров и сладких перцев. Но даже хрустящие огурцы, молодой лучок, укроп и петрушка, сдобренные маслом, были блюдом на большого любителя в этой эпохе, привыкшей к жирным жареным лебедям и мясным пирогам.

Наверное, к такому рациону можно привыкнуть лишь тогда, когда стопроцентно, с позиций науки будущего, знаешь, насколько всё это полезно. Как полезно и льняное масло с его набором незаменимых для организма аминокислот. Из привычного и понятного моим гостям на столе была разве что отварная говядина, нарезанная тонкими, постными ломтиками.

Остерман деликатно кашлянул, скользнув взглядом по зелени:

– Ваше Величество… А есть ли истинная необходимость истязать себя столь… не по вкусу приходящимися яствами?

– Эти «яства», господин канцлер, продлят мне жизнь, – спокойно ответил я, накалывая на вилку кусок говядины. – А значит, уж поверьте, они продлят её и вам. Или, как минимум, сохранят ваши головы на плечах, потому как дадут мне время и возможность спокойно передать власть в руки Петра, не сотрясая державу кровавой сменой власти.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Андрей Иванович, человек с умом острым, заточенным на интриги, только медленно кивнул. Его мудрые, припрятанные в морщинах глаза блеснули пониманием. Остерман прекрасно осознавал, насколько шатким окажется его собственное положение, его жизнь и все его труды, если я вдруг прямо сейчас, не доведя дело до конца, отправлюсь на тот свет от удара или заворота кишок.

– Ты лучше не на салаты смотри, Андрей Иванович. Ты вот на это посмотри. И скажи, что думаешь, – произнес я.

Совершенно не заботясь о дворцовом этикете, прямо с жующим ртом, я небрежно швырнул через стол тяжелую кожаную папку. Она с глухим стуком приземлилась прямо перед канцлером, едва не задев кубок. Внутри лежали свежие допросные листы.

Остерман педантично вытер руки о льняную салфетку, хотя пачкать их он еще не начинал, и потянулся к тесемкам на пухлой кожаной папке.

– Ну вот, Андрея Ивановича мы потеряли на некоторое время, – усмехнулся я, наблюдая, как по мере чтения первых же страниц глаза всегда невозмутимого вице-канцлера медленно ползут на лоб. – Оставим его. Поговорим, господин Посошков, о наших финансах. Да-да, привыкайте к этим словам. Вы же читали ту брошюру по правилам управления банком и формированию бюджета, которую я передал вам еще в рукописи?

– Труд сей стоит всех прочих книг по устройству денежному и банковскому делу, какие только есть в мире, – серьезно ответил старик.

Польстил ли? Вряд ли. Я ведь действительно вводил в оборот фундаментальные понятия, без которых просто не представлял, как выстраивать надежную финансовую систему империи.

В этом веке никто даже отдаленно не предполагает, что есть такая вещь, как инфляция, и как с ней можно бороться. У меня сложилось абсолютно четкое убеждение: в моей прошлой истории, при Петре III, а затем и при Екатерине Второй, бумажные ассигнации вводили с детской наивностью. Они искренне верили, что достаточно долго, упорно и много печатать красивые бумажки – и можно будет легко покрывать любые расходы государства практически из воздуха. Павел Петрович психанул, когда сжигал бумажные деньги, но опять же, не понимая что делает, ввергая Россию в жестокий кризис невыплат.

Иван Тихонович Посошков – умница. Я бы даже сказал, гениальный для своего времени экономист. Несмотря на преклонные годы, он впитывает поступающую от меня информацию как сухая губка. Он уже вовсю оперирует новыми вводными, даже не подозревая, что эти знания выдернуты из будущего. И всё же поначалу даже он не сразу понял, в чем кроется страшная опасность необеспеченных бумажных денег и зачем городить столь громоздкую по нынешним временам финансовую систему, чтобы эти самые деньги поддерживать.

– Ваше Величество, в казне государевой нынче находится шесть миллионов семьсот двадцати тысяч рублей, – Посошков решил не тратить время на непривычную, хоть и предельно полезную еду, и перешел к докладу. – Этого серебра и золота полновесного почитай на пять миллионов больше, чем было в прошлом году.

Я не стал его перебивать, хотя прекрасно знал, сколько в казне должно быть денег до копейки. Считать я любил и умел, пожалуй, лучше, чем делать что-либо другое в этой жизни. Да и нет более верного способа упредить воровство, чем точно знать, сколько именно ты положил в кубышку. Придет время следующей сверки казначейства – и сразу станет ясно, чьи руки к ней прилипли.

Безусловно, такой резкий скачок дала жесткая конфискация имущества казнокрадов. Причем две трети от этой астрономической суммы принес один только князь Меншиков. Зато теперь мы расплатились по всем старым внутренним долгам. Были щедро профинансированы все начатые стройки, а еще один миллион целевым вливанием ушел на верфи – в строительство и закупку нового флота.

– … и посему, коль в этом году будет окончательно учрежден Императорский банк, то в начале следующего мы сможем начать выпуск бумажных ассигнаций, – веско завершил свой доклад Посошков.

– И эту сумму ты назвал без учета тех денег, что пришли от Англии? – спросил я. Или, скорее, констатировал факт.

– Да, Ваше Величество. Я уже понял вашу волю, чтобы те деньги пошли целиком на капитализацию банка, – кивнул старик.

Я перевел взгляд на Машу. Редко когда можно было увидеть её смущающейся. Но моя женщина начинала сильно нервничать, когда чего-то не понимала. А в высоких вопросах финансов она, разумеется, не разбиралась от слова совсем. Нужно было возвращать ее в беседу.

– Продумайте-ка совместно с Марией Дмитриевной вот какой вопрос, – ободряюще усмехнувшись, сказал я. – Сведите баланс: какие траты нам нужно будет сделать уже прямо в этом году, а какие заложить в бюджет на следующий, чтобы запустить по империи масштабную программу строительства народных школ и создания университетов. Сперва нужно чиновника и ученого вырастить для страны и учителя для школ. А после уже приниматься за остальное.

В этот самый момент Остерман, наконец, отлип от документов.

Формирование государственного бюджета в реалиях 1725 года было задачей, от которой у любого современного министра финансов волосы встали бы дыбом. Великий Петр оставил после себя империю с могучей армией, новым флотом, заводами на Урале и… абсолютно надорванной экономикой. Страна стонала. Главным источником доходов была подушная подать, введенная всего год назад. Она ложилась на крестьянство чугунной плитой, выжимая деревню досуха. А мертвый или сбежавший в леса крестьянин налогов не платит – это аксиома, которую в этом веке еще не усвоили.

Выстраивать бюджет на одном лишь силовом выдавливании меди из нищего мужика было путем в пропасть. Мне требовалась иная, куда более тонкая настройка. И мужика хотелось бы хоть на время оставить в покое, ну или так снизить на него гнет, чтобы немного жирком обзавелся. Свиней вот и тех бьют жирными. Сравнение так себе, но и обирать мужика, когда последнее забирать, а потом еще и желать демографию повышать… Не стыкуется.

– Слушай меня внимательно, Иван Тихонович, – я подался вперед, сцепив пальцы в замок. – То, что казна полна от конфискаций – дело хорошее, но разовое. Воровать будут всегда, но Меншиковых у нас больше нет, чтобы каждый год по два миллиона из-под полов вытряхивать. Нам нужна система. Твердая государственная роспись доходов и расходов на каждый год. И формировать мы ее будем по новым правилам.

Посошков достал из кармана камзола небольшую записную книжечку, обтянутую телячьей кожей, и приготовил карандаш. На фоне все еще застывшего над документами Остермана, который, казалось, перестал даже дышать, деятельный старик выглядел особенно живо.

– Во-первых, – начал я, чеканя слова. – Подушную подать на ближайшие три года заморозить. Никаких недоимок с деревень не выбивать плетьми. Если мужик не сможет купить лошадь и плуг, он не вырастит хлеб. Нет хлеба – нет торговли, нет податей, а есть бунт. Мы перенесем тяжесть сборов с крестьянина на купца и дворянина. Косвенными налогами.

– Таможенными пошлинами, Ваше Величество? Так уже сняли их. Ждем убытка от того, но есть чем покрыть пока, – сощурился Посошков.

– А ты меня не лови, старик, а то я поймаю, да седины на голове твоей прорежу, – осклабился я, но тут же сменил тон. – И таможнями, но не внутренними. И с умом. На ввоз станков, инструментов, передовых механизмов и породистого скота пошлину обнулить вовсе. Пусть везут! А вот на предметы роскоши – французские вина, лионский шелк, венецианские зеркала, табак, кружева – взвинтить пошлину в три раза. Хотят наши вельможи щеголять в заморском бархате – пусть оплачивают строительство наших кораблей.

– Зело мудро, государь, – Посошков быстро зачиркал карандашом. – Свои мануфактуры тем самым защитим.

Я не стал говорить о другом факторе, сопутствующим хитрому способу изъятию денег у тех, кто их имеет. Некоторое время я дам волю зарождающейся журналистике, пусть пишут о том, что дворянин, к примеру, без того, чтобы иметь карету с новыми русскими рессорами – и не дворянин вовсе. И все в таком духе, по мере открытия наших производств.

К примеру, зеркала. Их можно и нужно удешевить. Если смогут позволить себе простые зеркала мещане, то это в итоге принесет денег куда как больше, чем штучный товар. И так во всем. Не сразу будет хорошо и бюджет просядет сильно. Но со временем эта «шоковая терапия» даст свои плоды.