Текст книги "Крымский излом (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Перекоп.

27 мая 1725 года.

В тусклом, дрожащем свете походных фонарей генерал-лейтенант Матюшкин тяжелым, воспаленным от бессонницы взглядом изучал разложенные на столе карты Перекопа. Он скрупулезно, линию за линией, сверял схемы, добытые агентурой в Крыму еще по весне, с теми кроками, что бросили ему на стол измазанные в степной грязи разведчики буквально пару часов назад.

Всё совпадало. До последнего оврага и изгиба вала.

Это означало, что утвержденный ранее план штурма корректировке не подлежит. Войска пойдут туда, куда намечено. И всё же в глубине души старого служаки ледяной змеей ворочалось сомнение: одно дело рисовать стрелы на бумаге, и совсем другое – гнать живых людей на древние, пропитанные кровью укрепления.

– Не извольте сомневаться, господин генерал-лейтенант, всё сладится, – раздался из полумрака шатра густой, спокойный бас Лаврентия Шидловского.

Матюшкин поднял глаза на казачьего полковника. Они знали друг друга давно. Еще в те времена, когда Матюшкин, будучи генерал-майором, направлялся на Каспийский театр военных действий, он заезжал в Изюм по личному поручению Государя – брать слободских казаков.

Тогда их встреча обернулась шумным, диким разгулом: с жаркой баней, до одури пьяным застольем, откровенным блудом и реками горячительных наливок. Но сейчас всё было иначе. Лицо Шидловского, изрезанное морщинами и шрамами, оставалось по-военному суровым, превратившись в маску хладнокровного хищника. В отличие от многих паркетных офицеров, работать с Шидловским Матюшкину было на редкость комфортно – казак понимал войну нутром.

Был своенравным, не без этого. Но вот было у Федора Шидловского, как и у многих казаков: с кем пил и при ком грешил – тот, почитай, что и родич. А кто еще и в фаворе у государя… Так что проблем с подчинением не было.

– Ты должен сделать многое… Если выйдешь в тыл, то мы победили, – сказал Матюшкин.

– Зайду!

– Ну, тогда с Богом. Начинаем, – на тяжелом выдохе, словно принимая на плечи невидимый крест, произнес Матюшкин.

* * *

Полковник Мориц Саксонский ехал в седле, держа спину неестественно прямо. За ним, мерным, вбивающим пыль в землю шагом, надвигалась на Перекоп пехота. Не только его Новгородский полк, но и приданные для удара Ладожский и Псковский полки. Линия атакующих была не идеальной – степной рельеф ломал строй, – но дисциплина держала шеренги в грозном напряжении.

Атака разворачивалась на самом западном участке восьмикилометровой линии обороны. Именно здесь, как железобетонно подтвердила ночная разведка, находилась «ахиллесова пята» Перекопа.

Справедливости ради стоило признать, что вся оборонительная линия татар сейчас представляла собой зрелище если не жалкое, то близкое к тому. Она напоминала тяжелобольного, изможденного старика, которому давно не давали ни еды, ни лекарств.

Но если бы гарнизон был большим… Перекоп мог бы ожить и огрызнуться тысячами стволов, если бы крымский хан, веками привыкший лишь к набеговой, наступательной тактике, хоть немного заботился о стратегии глухой обороны. Ну и немногочисленным туркам, как и командующему Перекопом, турке, Мехмед Паше, не было особого дела до обновления и укрепления крепости. Важно было только освоить бюджеты, причем стребовать и с Константинополя и с хана.

Татары, конечно, пытались огрызаться еще на подступах к Перекопу. По мере приближения русских колонн они пытались применить тактику выжженной земли: поджечь степь и засыпать падалью те немногочисленные колодцы, что встречались на пути. Но план провалился.

Государь словно в воду глядел, отдавая жесткий приказ: пустить вперед летучие отряды из регулярной кавалерии, усиленные злыми, быстрыми казаками. Они клиньями врезались в степь, с ходу захватывая пригодные оазисы и источники, отбрасывая прочь мелкие – в лучшем случае по полсотни сабель – крымские разъезды. Да и поджечь сочную майскую траву, густо напитанную недавними проливными дождями, оказалось физически невозможно.

Из всего ста тысяч воинов, которые могло бы выставить Крымское ханство, а это абсолютно со всеми, кто умеет держать оружие в руках, почти половина ушла в набег. Еще некоторая часть была в степи на «охоте». Остальные дома, или несли службу в ханских городах. Тотальной мобилизации не случилось. Хотя по нынешним временам много воинов поднялось.

Однако, на Перекоп сил не хватало. Только здесь должно стоять не менее тридцати тысяч воинов. Так что и не хватало тех, кто смог бы осуществить тактику выжженной степи, ну или как ее еще называли – «скифскую».

Благодаря этому русские кони подошли к позициям врага относительно сытыми, а люди – бодрыми. Санитарных потерь от желудочных хворей, вечного бича степных походов, почти не было. Интенданты не поскупились на уксус: солдаты пили воду только смешанной с ним, либо щедро плескали во фляги крепкое хлебное вино. Жесткая дисциплина кипячения и обеззараживания позволила армии пересечь огромное степное пространство и выйти к валам Перекопа единым, полнокровным кулаком. А еще сперва всю воду исследовали, а уже после употребляли. И бочки с водой обязательно шли в полках, а вода сохранялась по морским принципам.

Мориц Саксонский привстал на стременах. Впереди сквозь утреннюю дымку уже чернели земляные укрепления врага. Дистанция сократилась до критической. Можно ускоряться и открывать огонь. Триста пятьдесят шагов? Немыслимо, чтобы с такого расстояния рассчитывать поражать врага. Но не в этот раз.

– Начать! – громко, с резким акцентом, но безукоризненно по-русски рявкнул полковник.

Команда покатилась по рядам. И те, кому предназначался этот первый, самый важный приказ, вышли вперед. На изготовку ушла ровно минута.

А затем тишину разорвало.

– Бах! Бах-бах-бах! – сухо, зло и раскатисто ударил залп.

Это заговорили не обычные гладкоствольные фузеи. Это работали винтовки. Сто отборных стрелков в полку Морица Саксонского вскинули к плечам нарезное оружие, заряженное новой, секретной императорской пулей – тяжелой, конусной, с расширяющейся свинцовой юбкой, которая вгрызалась в нарезы ствола, обеспечивая невиданную дальность и точность. Еще полсотни таких винтовок Мориц скрепя сердце передал Шидловскому, когда тайну нового оружия пришлось раскрыть атаману ради общего дела.

Двести шагов до вала. Для старых ружей – смех, а не дистанция, можно прогуливаться, почти не боясь быть убитым. Для новых винтовок – смертный приговор защитникам. Залп ушел в цель, и от того, удастся ли прорвать Перекоп этим свинцовым дождем, сейчас зависела судьба всей крымской кампании.

И не прорваться русские полки просто не имели права. Назад пути не было. Их побратимы, сложившие головы под Бахмутом, уже заплатили самую страшную, кровавую цену за то, чтобы эта армия смогла подойти вплотную и ударить в самое сердце извечного врага. Того самого врага, что веками терзал окраины, кто загубил в невольничьем рабстве сотни тысяч православных душ и досуха обескровил целые области великой державы. В каждом примкнутом штыке сейчас стыла вековая жажда справедливой мести.

В предрассветный час густая мгла еще скрывала порядки наступающих, но татарские защитники Перекопа сами оказали русским услугу. Желая согреться и разогнать тьму, они разожгли на гребне земляных валов десятки костров. На фоне этого пламени их силуэты вырисовывались идеальными мишенями. Ориентируясь на эти огни, стрелки с нарезными винтовками начали хладнокровно выбивать противника с немыслимой для гладкоствольных ружей дистанции – в триста пятьдесят шагов.

Тяжелой артиллерии на этом участке не было – турки стянули все немногочисленные пушки к двум центральным крепостям. Да и регулярной турецкой пехоты здесь почти не стояло. Оборону держали спешенные татарские воины. Оказавшись без коней, в глухой позиционной обороне, степняки чувствовали себя словно без рук. Понимания правильного пехотного боя у них не существовало вовсе.

Когда первые пули начали со смачным чавканьем рвать плоть, на гребень вала массово выскочили любопытствующие – татарские десятники и их турецкие надсмотрщики, пытавшиеся в темноте разглядеть, какая неведомая сила бьет их с такого расстояния. Их силуэты на фоне костров тут же ловили в прицелы русские стрелки. Один за другим защитники с пробитыми головами и грудными клетками валились в ров. Очень скоро желающих высовываться из-за укрытий не осталось.

– Прекратить огонь! – резко скомандовал по-французски Мориц Саксонский. Переводчик тут же гаркнул приказ на русском, и стрелки из винтовок замерли.

Расходовать драгоценный боеприпас по спрятавшемуся врагу не было смысла. Главное они сделали – подавили волю. Татары попытались огрызаться, пуская тучи стрел, но так как в темноте они не видели, где именно находятся русские линии, стрелы шли навесом, вслепую. Они падали абы куда, лишь изредка, с глухим стуком вонзаясь в землю или щиты, не причиняя серьезного вреда мерно шагающей ко рву пехоте.

* * *

– Ну что, хлопцы… Пошли, – негромко, но так, что услышал каждый, произнес Федор Владимирович Шидловский.

Полторы тысячи казаков – в основном слободских и донских, разбавленных лихими запорожцами, почуявшими запах знатной добычи, – ждали этого приказа. Шидловский с мрачным удовлетворением наблюдал, как во мраке его воины споро, без единого лишнего звука вяжут принесенные на горбу бревна.

Они находились на восточной окраине, у берегов гнилого озера Сиваш. Отсюда Перекоп прикрывали лишь две небольшие крымско-татарские заставы. Вернее, прикрывали еще час назад. Всех наблюдателей уже бесшумно вырезали пластуны – особо ловкие и жестокие казаки-разведчики.

Они подобрались к заставам в тот самый предрассветный час, когда сон особенно сладок и тягуч. И пусть сделать всё идеально тихо не вышло, и пара предсмертных воплей всё же разнеслась над гладкой, маслянистой поверхностью озера – на помощь к мертвецам уже никто не придет. Немногочисленная свора защитников Перекопа сейчас намертво прикована к западному флангу, где Мориц Саксонский имитирует лобовой штурм.

Конечно, эту крепость можно было взять и в лоб. Тридцать тысяч русских штыков против шести тысяч татар и горстки турок – с таким чудовищным перевесом можно было просто смести укрепления солдатской массой по всей линии вала. И турки наверняка думали именно так, в панике гоняя свои резервы вдоль стен, чтобы купировать назревающий лобовой прорыв. Но русский штаб решил сберечь кровь солдат, ударив в мягкое подбрюшье.

Плоты были связаны почти моментально. Те, кому не хватило места на бревнах, действовали проще: раздевались донага, увязывали одежду, порох и оружие на небольшие связки камыша и, ёжась от обжигающего холода, спускались в соленую воду Сиваша. Без всплесков, работая руками под водой, полторы тысячи теней вплавь и на плотах неумолимо приближались к противоположному берегу, чтобы ударить врагу прямо в спину.

Двигались тяжело. Не быстро. Густая, пахнущая сероводородом и гнилью жижа Сиваша цеплялась за ноги, засасывала днища наспех сколоченных плотов. Воины старались работать как можно интенсивнее, до ломоты в плечах орудуя веслами и отталкиваясь длинными шестами от вязкого, неглубокого дна. Осторожность боролась со спешкой: вдалеке, над линией укреплений Перекопа, уже вспухали красные сполохи. Раздались первые сухие трески винтовочных выстрелов, за которыми последовал гулкий грохот разрывов.

Русская армия пошла на решительный штурм.

* * *

Мориц Саксонский, он же Борис Августович, как его звали на русский манер, галопом скакал на разгоряченном коне вдоль линии рва. В ушах еще звенели жесткие наставления тестя – самого Императора: не лезть на передовую, не подставлять лоб под пули. Его главным оружием должны были стать холодный рассудок и своевременные приказы. Но бешеная кровь брала свое, молодой адреналин требовал выхода.

Мориц находил для себя удобное тактическое оправдание: видя своего командира в самом пекле, под обстрелом, солдаты, штурмующие этот наименее укрепленный, но всё же смертоносный участок, вдохновятся на настоящий подвиг.

– Вжих! – коротко и зло просвистел рассекаемый воздух.

Тяжелая татарская стрела с железным наконечником с влажным хрустом вонзилась в бедро Морица. Командира дернуло в седле. Болевой шок еще не наступил, но нога мгновенно онемела.

Охрана сработала с поразительной скоростью. Один из телохранителей, здоровенный гренадер, с силой ухватил коня за уздцы, осаживая животное на дыбы, чтобы конь не испугался запаха крови и не понес. Двое других буквально выдернули раненого полковника из седла, стараясь перехватить его как можно бережнее, чтобы не обломить древко стрелы в ране.

– Пустите! Со мной всё хорошо! Оставьте меня! – хрипел Мориц, вслепую отмахиваясь от солдат и пытаясь вырваться из их жесткого захвата.

– Приказ Государя – сберечь вашу жизнь любой ценой, ваше высокопревосходительство! – тяжело дыша, огрызнулся командир охраны Степан, прижимая полковника к земле за спасительным бруствером.

Степан был бледен. Он уже предвкушал трибунал или кнут за свой промах – не углядел, не выстроил лошадей так, чтобы полностью закрыть телами импульсивного командира от навесного обстрела.

А штурм тем временем набирал страшные обороты.

Элитные стрелки с нарезными винтовками рассыпались по флангам. Прячась за редкими валунами, земляными кочками и чахлым степным кустарником, они методично, без суеты выцеливали каждого, кто пытался высунуться с татарской стороны. Их огонь был убийственно точен.

Под этим прикрытием к краю рва устремились рабочие команды. Солдаты, надрываясь от тяжести, десятками скидывали вниз фашины – плотно увязанные связки хвороста, – а следом летели тяжелые мешки с песком и землей. Природа сама подыграла русским: на этом участке ров не был особенно глубоким из-за недавних весенних оползней, обрушивших часть грунта. Переправа росла на глазах.

И в этот момент в дело вступило оружие, которое еще в битве под Полтавой доказало свою чудовищную эффективность. Гренадеры вышли на огневой рубеж. Они с силой втыкали тяжелые сошки ручных мортирок в землю, задавали угол возвышения и пускали в ход фитили.

Небольшие, но начиненные злым порохом чугунные гранаты по высокой дуге перелетали через гребень вала и падали прямо на головы защитникам. Загрохотали разрывы. Земля дрогнула. Татары, по привычке сбивавшиеся в плотные группы для рукопашной рубки на валу, оказались идеальной мишенью. Осколки косили их десятками, превращая оборонительные порядки в кровавое месиво.

Среди степняков начала расползаться паника. Если бы не подоспевшие в этот момент две сотни регулярных турецких пехотинцев, которые ударами прикладов и янычарских тесаков принялись гнать татар обратно на позиции, оборона рухнула бы прямо сейчас. Ужас перед русским артиллерийским катком был непреодолим.

Подобная картина, пусть и с меньшим напором, разворачивалась по всей восьмикилометровой линии Перекопа. Лже-атаки и демонстративные штурмы распыляли силы турецкого командования. Враг метался, не в силах понять, где готовится главный прорыв, и не решаясь снять резервы ни с одного из участков.

– Вперед! За мной! – хрипло кричал бледный, потный от боли Борис Августович.

Охрана, поддавшись его ярости, подняла носилки на плечи. Командующий возвышался над полем боя, обозревая хаос сражения и подгоняя своих людей.

Но этот порыв был уже не обязателен. Русская военная машина набрала инерцию. Офицеры и рядовые, одуревшие от запаха пороха и крови, сами видели, что ров заполнен. Пора было заканчивать дело.

Слитным, страшным в своей неотвратимости потоком, ощетинившись тысячами штыков, русские полки хлынули через засыпанный ров и начали карабкаться на крутой, осыпающийся склон вражеского вала.

ВНИМАНИЕ!

Друзья! Наша книга сегодня (19.05) выходит. Зайдите, пожалуйства, поддержите. Спасибо!

/reader/593798/5675165

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

/reader/593798/5675165

Глава 6

Перекоп

27 мая 1725 года

Высадка у озера давалась большой кровью. Первые казаки, сумевшие пересечь гнилое озеро вплавь, держась за гривы своих храпящих от ужаса и холода коней, на которых было много соли, едва нащупывали ногами илистое дно, как тут же получали в грудь стрелу или тяжелую свинцовую пулю. Берег встретил их огнем.

Вода вокруг передовых бойцов мгновенно вскипала багровыми бурунами. На какой-то страшный миг показалось, что высадка захлебнется, что татары прямо сейчас, как в тире, хладнокровно перестреляют весь озерный десант, не позволив русским зайти в тыл оборонительной линии Перекопа.

Но из утренней серой дымки уже выплывали неуклюжие, тяжело груженные плоты. На них закрепилась немногочисленная, но смертоносная элита – штуцерники. Точнее прямо сейчас эти воины, с каждым метким выстрелом, обрастали элитарностью. Возможно завоевывали своим мастерством возможность стать гвардией.

Этих бойцов отбирались тщательно, не было ни одного, кто не отличался бы отличным глазомером, солдатской выучкой и дисциплиной. Ну и меткостью, конечно.

И штуцерники не заставили себя ждать. Еще издали, с покачивающихся на воде бревен, они начали методично, выстрел за выстрелом, отрабатывать по скапливающемуся на берегу врагу.

Артиллерии у татар здесь не было. Четыре неповоротливые турецкие пушки сейчас натужно, увязая колесами в солончаке, тащили в сторону озера на конной тяге, но они катастрофически не успевали к началу бойни.

И тут сквозь камыши прорвался главный, самый большой плот. На его носу, расставив ноги и демонстрируя поистине дьявольскую смелость, стоял во весь рост Федор Владимирович Шидловский. Он не прятался не боялся ни черта, ни Бога, ни роя вражеских стрел. Его фигура, возвышающаяся над водой, стала магнитом для взглядов – и своих, и чужих.

Повинуясь взмаху шидловской сабли, с плота ударил слитный, гулкий залп. Штуцерники продолжали свою смертоносную жатву, выбивая десятников и командиров врагов. Немногочисленные татарские стрелки, вооруженные устаревшими гладкоствольными фитильными ружьями, просто не успевали перезаряжаться, чтобы вести плотный заградительный огонь. Видя, как один за другим с пробитыми головами валятся в грязь их соратники, степняки дрогнули. Сначала подались назад задние ряды, а затем с десяток воинов и вовсе бросили оружие и побежали прочь, прочь от этого проклятого берега.

Ну а когда бежит десяток только авторитетный командир может сдержать от бегства сотню. И такого офицера тут не оказалось. Расслабились турки и татары сидеть на Перекопе и не знать войны. Обросли они разного рода маркитантами, устроили целый рынок, который не многим уступал рынку Гизляра, хоть и далеко было ему до того базара, что имел город Кафу.

А в это время из воды, как разъяренные водяные демоны, выходили всё новые и новые сотни казаков. Требовалось закрепиться любой ценой. И воины готовы были эту цену заплатить.

Оказавшись на суше, казаки и немногочисленные приданные Шидловскому роты регулярных войск, тут же падали в грязь, умудряясь использовать туши своих убитых коней как брустверы. Из-за этих импровизированных кровавых укрытий они открывали ответный огонь, страшно мстя за боевых товарищей, чьи тела сейчас качались на волнах Сиваша.

Плацдарм стремительно расширялся. Казаки отвоевали первые сто кровавых шагов вдоль берега. За ними – двести, затем триста. Вражеский обстрел слабел. И только теперь основная масса десанта могла сходить на берег, практически не страшась шальной стрелы.

Есаулы хриплыми голосами начали собирать бойцов в отряды. И первая же сформированная штурмовая колонна, издав леденящий душу боевой клич, ринулась вперед, окончательно сметая в штыки и сабли всех тех немногочисленных защитников побережья, кто еще пытался оказать сопротивление.

В это же самое время к западному берегу Сиваша без суеты и лишнего шума подошли регулярные части русской пехоты. Императорская машина войны работала как часы. Солдаты, не обращая внимания на отдаленную канонаду, используя заранее заготовленные доски и бревна, сноровисто вязали понтоны.

Они начали переправляться по-научному: строго поплутонгово, а затем и поротно, соблюдая железную дисциплину. Высаживаясь на отвоеванный казаками берег, регулярная пехота тут же выстраивалась в боевые порядки. Поднимая сапогами тяжелую грязь, сомкнутые шеренги неумолимо двинулись в сторону Перекопа, заходя крепости в самую спину.

* * *

Махмуд-паша, командующий турецким гарнизоном, стоял посреди своих покоев и смотрел, как слуги лихорадочно увязывают в узлы ковры и набивают сундуки золотом. Как уносят многочисленные серебряные и золотые приборы, которыми командующий гордился. И верил, что в Константинополе сможет безбедно и в почете жить. Уже скоро, ведь срок службы заканчивался и он попросился бы в отставку. Наворовал вполне достаточно на мирную жизнь.

Махмуд был старым, опытным лисом и прекрасно понимал: удержать Перекоп ему не суждено. Даже если русские и шли бесхитростно, все равно не получилось бы. Без чуда. Но сегодня Аллах прогневался на своих детей.

Если бы можно было рассчитывать на подход главной орды крымского хана, которая подперла бы крепость снаружи или хотя бы начала истреблять в открытом поле тех русских, что прорвались сквозь валы, – тогда можно было бы стиснуть зубы и держать осаду. Но, глядя в узкое окно бойницы, паша видел совсем иную картину. Вдали, на равнине, русские войска неспешно, по-хозяйски, расставляли тяжелые осадные орудия. А ему отвечать было нечем. По сути, саму крепость защищать было некому.

Нет, пушек, на самом деле, в крепости было много. Их еще взяли некогда у самих русских. Давно, почти сорок лет назад, когда к Перекопу подходил князь Голицын. Но подходил таким изнеможённым войском, больным, что передумал воевать. И даже пушки русские бросали, стремясь уйти из горящей степи.

Вот только сейчас пороха не хватало, да и пушкарей-топчу, тоже. И пушки были собраны у крепостей так, для красоты. Больше ста орудий и для красоты!

– За это султан меня не похвалит, – вслух сказал Махуд.

– Господин, ты что-то повелел? – спросил слуга.

– Чтобы ты, дурак, быстрее собирал обоз! – нервно сказал паша.

Высокая политика просчиталась. Стратеги в Бахчисарае и Стамбуле роковым образом не учли, что русские перестанут прятаться за засечными чертами. Никто не ожидал, что они используют ответный удар на очередной массовый набег татар как повод для полномасштабного вторжения в самое сердце Крымского ханства.

Веками здесь все были расслаблены, свято веря в неприступность перекопских рвов. Сам Махмуд-паша и вовсе рассчитывал на старости лет спокойно отсидеться в этой глуши, выдумывая новые изящные схемы того, как прикарманить деньги из и без того скудного снабжения гарнизона. И больше, чтобы скоро уехать и прибыть в империю богатым человеком.

А теперь в его двери стучала смерть. И стучала она прикладами русских ружей.

В покоях коменданта Перекопа царила суета, больше напоминающая мародерство. Слуги, точно перепуганные крысы, метались по комнатам, лихорадочно собирая вещи. С сухим треском срывали со стен драгоценный дамасский шелк, торопливо скручивали персидские ковры, сгребали в тяжелые сундуки золотые и серебряные приборы, из которых Мехмед-паша неизменно вкушал пищу каждый день своей сытой жизни.

И вот, когда прискакал гонец с вестью, что русские окончательно прорвались на крайнем, западном участке, что они уже скинули с земляного вала изрядно поредевших защитников и теперь разворачивают фронт, чтобы ударить по центральным крепостям, Мехмед-паша лишь нервно прикрикнул на слуг, требуя ускориться. Жажда сберечь золото всё еще перевешивала страх. Но в голове у коменданта зародилось сомнение.

– Господин! Русские переплыли Сиваш! Смели заслон и сейчас идут прямо на нас с тыла! – в комнату, уже и без того похожую на разграбленное кочевниками жилище, ворвался бледный, измазанный копотью адъютант.

В эту секунду приоритеты и вся жизненная философия командующего обороной Перекопа перевернулись с ног на голову.

Он больше не хотел ждать, пока упакуют его сокровища. Повинуясь первобытному инстинкту выживания, Махмуд-паша стремительно, несмотря на свой изрядный, оплывший жиром вес, рванул прочь из покоев. Пыхтя, задыхаясь и мгновенно покрываясь липким потом, он кубарем скатился по крутой винтовой лестнице каменной башни во внутренний двор.

Слуги тут же рванули к господину. Но тот, к удивлению всех, кто наблюдал падение, сам и быстро встал и начал судорожно озираться по сторонам.

– Быстро! Уходим! – истерично прокричал он, ища глазами свой экипаж.

Но возниц не было. Все они сейчас исполняли роль грузчиков, в спешке закидывая в телеги личное добро коменданта и остатки крепостной казны. Двор гудел. Тяжело дыша от непривычного бега, Махмуд-паша растерянно крутил головой, отказываясь верить своим глазам.

Хваленая османская дисциплина рухнула. Хваленая? Кем? Ну если только самими османами. А так… еще не было видно, но исламская империя уже превратилась в захворавшего человека Европы. Болезнь пока не смертельная, но способная очень серьезные рецедивы.

Скоро жажда жить, инстинкт самосохранения, породил истинную панику. Солдаты и слуги перестали обращать внимание на приказы паши. Многие уже откровенно дезертировали: спасая свои шкуры, кто-то прихватил горсть серебра, кто-то прятал за пазуху золотой канделябр, чтобы хватило на безбедную жизнь, – лишь бы вырваться отсюда, затеряться в глубине полуострова и найти любой корабль, уходящий прочь, в спасительную Империю.

Утреннее солнце уже полностью вступило в свои права. Воздух над крепостью раскалился, обещая невыносимо жаркий, кровавый день. Палящие лучи многократно усиливали потоотделение коменданта: он стоял посреди двора насквозь мокрый, словно только что побывал под проливным дождем. Тяжелый шелковый халат лип к телу.

Схватив за шиворот пробегавшего мимо слугу, паша заставил того подсадить себя. Слуга буквально подталкивал грузного господина руками под зад, пока тот с огромным трудом не вскарабкался на высокую, доверху груженную телегу. Выпрямившись, тяжело дыша, Мехмед выхватил подзорную трубу и приложил к глазу.

То, что он увидел, заморозило кровь в его жилах.

На западе, неотвратимо, как морской прилив, или песчаная буря, приближалось русское воинство. А впереди атакующих шеренг бежали дюжие гренадеры, которые на вытянутых руках несли носилки. На них лежал раненый русский командир.

В мирное время это показалось бы нелепым, даже смешным: человек на носилках оголил шпагу и наставил ее острием на крепость, словно находился не в госпитальной койке, а верхом на горячем жеребце, готовый к жестокой кавалерийской сшибке. Но в этом абсурдном жесте было столько первобытной, сокрушающей ярости, что паша содрогнулся. Тот русский на носилках показался бешеным, который может и не обратить внимание на богатые одежды паши, убьет его. И еще и бессмысленно для Махмуда, ну и бесславно.

Махмуд резко перевел трубу в ту сторону, куда собирался бежать – на юг, к спасительному порту Гезлев. Сердце ухнуло в пустоту.

Дорога была отрезана. С тыла к крепости накатывала волна озверевших после водной переправы казаков. Они шли нестройной, густой толпой, но от этого казались лишь более страшными. А впереди этой орды, на гигантском коне-тяжеловозе, мерной, вбивающей копыта в землю рысью ехал седоусый, грузный, но отнюдь не старый казачий атаман. Капкан захлопнулся.

– Коня мне! – вдруг сорвавшимся, хриплым басом проревел Махму-паша, отбрасывая в сторону бесполезную подзорную трубу.

Его приоритеты изменились в последний, финальный раз. В этот миг в душе старого османа умер хитрый, алчный царедворец и проснулся воин. Он кристально ясно понял: сбежать не получится. Сберечь полковые знамена не удастся. А сдаться в плен… Плен – это позор, за которым последует либо русская петля, либо шелковый шнурок от султана. Разница невелика.

Так что, выхватив из богато украшенных ножен тяжелый, изогнутый ятаган, Мехмед-паша тяжело ввалился в седло подведенного боевого коня.

– Все, кому честь дорога! Аллах велик! – выкрикнул комендант. – За мной!

Полоснув животное плеткой по одному боку, не оставив без внимания и второй, комендант рухнувшего Перекопа рванул прямо навстречу надвигающейся русской пехоте, исступленно крича и призывая остатки гарнизона присоединиться к его последней, отчаянной атаке.

С полсотни самых отчаянных – или самых преданных – турок кинулись метаться по двору, выискивая коней, чтобы последовать за своим командиром. Но в царящем вокруг хаосе быстро найти и оседлать животное оказалось задачей не из легких.

Из-за этой заминки со стороны казалось, что обезумевший комендант переставшей существовать крепости летит в свою последнюю атаку в полном одиночестве. Он рвался не к тому безумному русскому офицеру, который приближался вдоль оборонительных линий, сметая на своем пути хлипкие остатки защитников.

Махмуд летел прямо на передовые цепи казаков, желая лишь одного: героически сложить голову в кровавой сшибке с их главным атаманом. Расстояние стремительно сокращалось. Мехмед-паша уже занес ятаган, готовый напоследок разрубить хоть одного русского…

* * *

Федор Владимирович Шидловский, ехавший во главе десанта, натянул поводья, останавливая своего массивного коня. Он с искренним недоумением посмотрел в сторону крепости. Оттуда, сверкая на солнце золотым шитьем богатейших одежд, прямо на него несся не то полковник, не то целый турецкий генерал. Смертник.

Шидловский наметанным глазом оценил скачущего врага: добыча выходила знатная. Первая мысль была взять его живьем и стрясти хороший выкуп. Но холодный, расчетливый ум казака тут же подсказал: султан в Стамбуле не простит сдачи важнейшей твердыни. Для Блистательной Порты этот комендант уже ходячий мертвец, и ни единого акче за командира, бездарно просра… почти сдавшего Перекоп, никто не даст.

Поняв это, Шидловский разочарованно цыкнул зубом. С какой-то показательной, почти оскорбительной ленцой полковник сунул руку в седельную сумку и достал тяжелый кавалерийский пистолет. Он даже не стал толком целиться, просто вскинул длинный ствол в сторону отчаянного турецкого смельчака, который вблизи оказался еще более тучным, чем сам казачий атаман.

– Бах! – сухо и хлестко разорвал степной воздух выстрел.

Тяжелая свинцовая пуля ударила точно в цель. Мехмед-паша, находившийся всего в пятидесяти шагах, дернулся, словно с разбегу налетел на невидимую стену. Пуля пробила ему лоб. Комендант выронил ятаган, нелепо взмахнул руками и тяжелым кулем свалился под копыта своего скакуна.

Те полсотни турок, что всё-таки успели найти коней и выскочить из ворот вслед за своим командиром, стали свидетелями этой короткой и бесславной смерти. Их боевой запал испарился в ту же секунду. Судорожно натягивая поводья, они начали спешно разворачивать разгоряченных лошадей, пытаясь спастись бегством.