Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Петербург. Зимний дворец.

6 февраля 1725 года.

Елизавета замерла посреди ковра, устланного на паркет, настороженно вглядывалась в мое лицо.

– Так какой твой согласительный ответ, Лизетта? – повторил я вопрос.

В её глазах мелькнула тень понимания.

– Иезуитство, батюшка, – ответила она наконец, чуть склонив голову. – Ты же так спросил, что никак отказаться не могу.

– А кто же русскому императору перечить будет? – я хмыкнул, тяжело опускаясь в кресло. – Коль я так решил, так тому и быть.

– Но то и моя судьба, батюшка. Как можно-то… я не могу…

– В монастырь собралась? Ты? – усмехнулся я.

Хотя зря. Лиза умела в себе сочетать и распуство и богобоязнь. Никто из родственников так истово не молился, как она. Может потому, что у других не так много грехов, как у Лизкин?

Я выдвинул ящик стола и небрежным, почти брезгливым жестом швырнул перед ней на сукно несколько исписанных листов.

– На. Почитай. Призабавное сказание. Кто бы такое написал иной, то на кол бы усадил скотину. Но как же усаживать своего денщика? – сказал я, когда Лиза уже развернула листы и стала бегло читать, чуть шепча себе под нос.

Это были признательные показания Бутурлина. Господи, сколько же в них было липкой, тошнотворной грязи! Читая эти допросы-признания, я ловил себя на мысли: уж лучше бы этот кобель действительно лишил мою златовласку девственности, чем вываливать на бумагу такие изощренные, извращенные подробности их постельных забав!

Я, конечно, понимал женскую логику Лизы: она всеми силами хотела сохранить физиологическую «честь» для будущего венценосного мужа. Иллюзию невинности. Но дьявол, почему было не выбрать любовника поскромнее? Помоложе? А главное – менее болтливого! Бутурлин, для её юных лет, был уже откровенным стариком, да еще и трусливым, как выяснилось. Только припугнули же его пыткой и окончательной моей опалой, а не просто назначением в войска.

Лиза крепко сжимала листы. По мере того, как её глаза бегали по строчкам, щеки заливал густой, болезненный румянец. Впрочем, я знал: она умела притворяться. Моя дочь была виртуозным мастером дворцовой игры, актрисой такого калибра, что даже я не всегда мог отделить её истинную эмоцию от идеально сыгранной роли. Прежний Петр безумно любил её, и это жгучее, отцовское чувство парадоксальным образом передалось и мне, мешая оставаться холоднокровным.

– Как думаешь, дочь моя, – мой голос вдруг дрогнул, просев до хрипоты, словно говорил не расчетливый попаданец, а сам сломленный горем отец-император, – каково мне было всё это читать? Как ты могла так унизить себя⁈

Лиза вскинула голову. Листы в её руках задрожали.

– Батюшка! Да то неправда! – вскрикнула она, и на глаза немедленно навернулись крупные, блестящие слезы. – Разве смогла бы я, царственных кровей…

– Молчи, Лиза! – рявкнул я, с грохотом ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.

Она осеклась, испуганно вжав голову в плечи.

Я подался вперед, нависая над столом, и заговорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

– Молчи. И волю мою принимай. Если вздумаешь сопротивляться моему решению, если начнешь интриги за моей спиной плести – пойдешь в монастырь. Прямо завтра, али в любой иной день. А вот это, – я ткнул пальцем в исписанные листы, – случайно, совершенно случайно, расползется по всему двору. Да, это будет позор. Да, грязь падет и на мою седую голову. Но я выкручусь, Лиза! Я – император. А вот ты сгниешь в келье под тяжестью такого позора, от которого не отмыться до конца дней.

Я сделал паузу, глядя прямо в её расширенные от ужаса глаза.

– Так скажи мне сейчас, глядя в глаза: будешь ли ты и дальше бегать по углам и жаловаться своим подружкам, что злой отец отдает тебя замуж за безродного? Выбирай, Елизавета. Тихая семейная жизнь по моей воле – или слава дешевой шлюхи, которая невинность свою уберегла, а всё остальное распродала за бесценок стареющему хлыщу⁈

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплым, прерывистым дыханием дочери.

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что, казалось, ее можно было резать ножом. Лиза стояла, опустив голову, но я чувствовал, как внутри нее кипит упрямая, дикая энергия.

Я ведь всё знал. Знал, как она отреагировала, прознав мои планы выдать её за Морица Саксонского. Для нее, блистательной цесаревны, этот бастард польского короля Августа Сильного казался сейчас лишь безродным выскочкой, искателем фортуны, недостойным целовать подол её платья.

И действовать моя юная интриганка начала дерзко, с пугающей хваткой. Не скажешь, что женщины в этом времени забиты и бесправны – Лиза показала такие зубы, что впору было восхититься. Если бы это не грозило разрушить мои дипломатические комбинации.

Во-первых, еще вчера я узнал, что мой личный курьер с важнейшим письмом во Францию был перехвачен. Лиза пустила в ход свои связи – и мне даже думать не хотелось, как именно пятнадцатилетняя, пусть и дьявольски красивая девчонка, эти связи нарабатывала среди гвардейцев. Моего вестового просто остановили на заставе. Якобы для «проверки подорожных и бумаг с императорской печатью на подлинность».

Хвала небесам, Антон Мануилович Девиер, ныне исполняющий обязанности главы Тайной канцелярии, сработал как идеально смазанный часовой механизм. Жестко, быстро и показательно. Все замешанные в этой авантюре гвардейцы и их офицеры уже к вечеру потели в подвалах, давая показания. А к утру – лишились чинов и в составе сводного батальона готовы были шагать на Дальний Восток, под тяжелую руку Меншикова, усиливать русское присутствие в регионе.

Но на этом дочь не остановилась. Она принялась осаждать моих вельмож. Подговаривала чиновников, чтобы те, падая мне в ноги, умоляли «не совершать великой глупости». Лиза дошла до того, что заявила о готовности переиграть династические расклады: она, так и быть, согласна пожертвовать собой и выйти замуж за голштинского герцога вместо старшей сестры Анны! Как будто мне были интересны эти её девичьи рокировки, когда брачный договор по старшей дочери уже фактически лежал на столе.

Удивительно, но эта пигалица сумела пронять даже осторожного Бестужева. Тот явился ко мне, мялся, потел, подбирал слова… Он, конечно, проявил должную скромность, но сам факт! Мои высшие сановники, вместо того чтобы ковать империю, тратили время на утешение капризной принцессы!

Именно поэтому я и приволок её сейчас в кабинет. Мне нужно было раз и навсегда обломать эти интриги, пока она не накликала беду на головы тех немногих толковых людей, что помогали мне тянуть воз государственного управления. Я не хотел казнить или ссылать нужных мне министров только потому, что они не смогли отказать в слезной просьбе царской дочери.

Я тяжело вздохнул, разгоняя воспоминания, и вперил в Елизавету тяжелый взгляд.

Она вдруг подняла лицо. В её огромных глазах блестел уже не страх, а затаенная, чисто женская надежда. Тонкие пальцы нервно теребили кружево на манжете.

– Он… он хоть красив, батюшка? – голос Лизы дрогнул, выдав её с головой. Вся её политическая игра в этот миг разбилась о простой девичий интерес.

– Это не имеет значения, – отрезал я, словно ударив хлыстом.

Внутри меня закипало глухое раздражение. Почему она вдруг возомнила себя неприкасаемой богиней? С чего такая спесь? Лиза кричит о своей «царственной крови», называя Морица безродным. Но ведь по сути – в венах Морица течет королевская кровь польского монарха, пусть он и бастард.

А сама Елизавета? Она забыла, что рождена во грехе, вне законного брака? Что лишь годы спустя мы с её матушкой Екатериной, чье собственное происхождение покрыто густым мраком, обвенчались, узаконив детей. Лицемерие чистой воды.

Я медленно поднялся из кресла, опираясь руками о столешницу, и навис над дочерью, чеканя каждое слово:

– Слушай меня внимательно, Лиза. Мне, и всей России, до одури нужен этот человек. Ты считаешь его голодранцем? Глупая девчонка. Он станет великим полководцем. Непревзойденным генералом, чье имя заставит трепетать Европу. Слава о нем будет греметь в веках, уж я об этом позабочусь. У него будет всё: и богатство, и власть, и титулы. И у тебя всё это будет.

Я обошел стол и встал вплотную к ней. Она замерла, почти перестав дышать.

– Но, – я понизил голос до зловещего шепота, – если ты мне не подыграешь… Если ты не включишь все свои чары, не сведешь его с ума так, чтобы он прирос к русской земле и шагу не захотел ступить из Петербурга, только лишь по моей воле… Узнаешь, что мое отеческое благоволение – ничто по сравнению с моим гневом. Ты поняла меня?

Она судорожно сглотнула и, побледнев, обреченно кивнула.

* * *

Спустя несколько часов дворцовая столовая сияла сотнями свечей, отражающихся в начищенном серебре. Обед давали роскошный – такой, какого в этой эпохе, да и в этих стенах, еще точно никто не видывал и не пробовал.

Я сидел во главе длинного стола, цедя сквозь зубы пресный, постный отвар. Мою суровую лечебную диету никто не отменял, и желудок тоскливо сводило от витавших в воздухе ароматов. Ароматы эти были божественны.

На тяжелых блюдах дымилось кулинарное чудо, рецепт которого я буквально на пальцах, с рыками и криками, втолковал ошалевшему дворцовому повару. Блюдо из моего будущего. Сложное, многослойное, с идеально выверенным балансом соусов, специй и нежнейшего мяса – нечто, что без прямого вмешательства человека из двадцать первого века появиться на свет просто не могло.

Для будущего – обыденность и даже анахронизм кулинарии. Для нынешней моей реальности – новое слово в кухне России.

Я откинулся на спинку стула, подперев щеку кулаком, и с мрачным удовлетворением наблюдал, как мои напудренные мои родственники и не только, забыв о политесе, уплетают это великолепие за обе щеки. Они мычали от удовольствия, пачкали подбородки в соусе и тянулись за добавкой. Даже Лиза, сидевшая неподалеку, бледная после нашего разговора, не смогла устоять и аккуратно, но с нескрываемой жадностью отправляла в рот кусочек за кусочком.

Империя менялась. И я собирался заставить их проглотить эти изменения – так же жадно, как они сейчас глотали эту еду.

За длинным дубовым столом, освещенным десятками оплывающих восковых свечей, собрался тесный семейный круг. По правую руку от меня сидели дочери – Анна и Елизавета, рядом с ними тихо пристроилась племянница Наталья и малолетний наследник престола, Петр Алексеевич, болтающий ногами под стулом. А по левую руку, прямой как аршин, потел в своем узком камзоле будущий зять – Карл Фридрих, герцог Голштинский.

В воздухе висел невероятный, густой аромат, от которого у любого нормального человека немедленно свело бы желудок. На тяжелых серебряных блюдах возвышалась дичь, запеченная под густым соусом – прообразом майонеза, рецепт которого я буквально на пальцах вдолбил повару, велев щедро сдобрить его привезенными с Востока специями, а еще немного лимонного сока туда, для легкой кислинки. Мясо покрылось золотистой, шкворчащей корочкой.

Но попробовать это кулинарное чудо мне было недосуг.

Я меланхолично ковырял серебряной вилкой свою порцию: бледную отварную куриную грудку в окружении серой, рассыпчатой гречневой каши. Диета. Суровая, пресная, беспощадная.

В прошлой жизни я, конечно, любил побаловать рецепторы. Мог специально поехать в мишленовский ресторан, прослыл среди знакомых тонким гурманом, способным отличить нотки трюфеля в сложном соусе. Но сейчас? Сейчас еда потеряла сакральный смысл. Я смотрел, как мои гости уплетают жирную дичь, пачкая губы и пальцы, и не чувствовал ни капли зависти. Моя пища давала мне жизнь, а их – медленно забивала сосуды. Мне нравилось, что моя еда полезнее. В ней была чистая энергия для работы мозга, а не тяжесть, тянущая в сон.

Дождавшись, пока звон приборов немного стихнет, я отложил вилку. Звук ударившегося о фарфор серебра прозвучал в тишине как выстрел. Все замерли.

Я вперил тяжелый, немигающий взгляд в жениха старшей дочери.

– Герцог, – произнес я негромко, но так, что пламя свечей дрогнуло. – Каков же будет ваш ответ?

Голштинец судорожно сглотнул, кусок явно встал ему поперек горла. Он открыл было рот, чтобы выдать очередную витиеватую тираду, но тут раздался звонкий девичий голосок:

– Согласительный, герцог!

Я медленно повернул голову. Елизавета. Сидит, изящно промокая губы салфеткой, а в глазах пляшут озорные бесенята. У меня даже сложилось стойкое впечатление: если бы тот похабный бутурлинский манускрипт ей показал кто-то другой, а не разъяренный император-отец, она бы сочла это поводом для гордости! Мол, посмотрите, как я виртуозно умудрилась и девственность сохранить, и интрижку провернуть.

Ее смущало только одно – страх перед моей властью. Но стоило мне не раздавить её в кабинете, стоило чуть отпустить вожжи – и вот она снова здесь. Снова веселится, снова дерзит, встревая в мужской, государственный разговор, когда следует молчать, опустив очи долу. И самое поразительное – где-то глубоко внутри меня, в тех ошметках сознания, что достались мне от прежнего Петра, шевельнулась теплая, искренняя волна нежности. Именно за эту безумную, искрящуюся дерзость он её и обожал. Хоть и журил для порядка.

Я лишь едва заметно приподнял бровь, предупреждая Лизу, и снова перевел взгляд на Фридриха. Тот раскраснелся, нервно теребя кружевной манжет.

– Мочь… я говорить… Дойчланд? – выдавил он на ломаном, мучительном русском, умоляюще глядя на меня.

– Не утруждайте себя русским, герцог. Знаю я ваш язык. Но я буду настаивать, чтобы через год и вы знали мой язык, – бросил я совершенно спокойно на немецком.

Краем глаза я заметил, как у Анны глаза буквально полезли на лоб. Вилка выскользнула из её пальцев и со звоном упала на тарелку. Остальные за столом замерли, будто громом пораженные, но изо всех сил делали вид, что ничего необычного не произошло.

А удивляться было чему. Настоящий Петр, конечно, знал немецкий. Но как? На уровне портовых кабаков, верфей и казарм. Послать по матушке, рявкнуть команду, да сказать пару сальных шуток – это русский государь умел на многих языках, собирая пошлый лингвистический фольклор, как другие собирают монеты. Но бегло изъясняться о высокой политике? Увольте.

А тут я. Человек из будущего, свободно владевший четырьмя языками, не считая попыток одолеть китайский. Скрывать это вечно было глупо. Но я уже придумал изящный выход: скоро во дворце появится штат лучших иностранных учителей.

Я буду брать уроки «для видимости», а они потом станут разносить по всей Европе восхищенные слухи о гениальности русского царя, который схватывает грамматику на лету и за месяц начинает говорить на чужом языке не хуже коренного берлинца или парижанина.

Герцог, не заметивший шока моей семьи, обрадованно выдохнул и зачастил по-немецки, активно жестикулируя:

– Ваше Величество! Жена должна жить при муже, таков закон Божий и человеческий! Если меня не будет в герцогстве, там всё немедленно развалится! Мои подданные нуждаются во мне! И без того, Ваше Величество, ваша дочь станет законной герцогиней, войдет в мой дом, станет великим…

Он не договорил.

– Значит так, немец, – я оборвал его жестко, начав фразу на русском, а затем, словно переключив тумблер, перешел на идеальный, ледяной, безупречно правильный немецкий язык. Каждое слово падало на стол, как свинцовая пуля. – Будет так, как я сказал. И никак иначе.

Фридрих вжался в спинку стула. Анна сидела ни жива ни мертва, переводя испуганный взгляд с меня на жениха. А еще в глазах герцога я заметил что-то такое… Он не барашек, который спокойно пойдет на убой. С ним аккуратнее нужно быть.

– Разрывать союз мы не можем, это факт, – я подался вперед, нависая над столом. Пламя свечей выхватило из полумрака мое жесткое лицо. – Я намерен развивать Балтийский флот и дальше. Но если датчане перекроют мне проливы – мы окажемся в мышеловке. И твой союз тогда станет для России как мертвому припарка.

Я сделал паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в его сознание.

– А что, скажи на милость, я могу взять с твоего крошечного герцогства? Войска? Золото? Людишек? Так у вас их и так кот наплакал. Поэтому, слушай мою волю. В качестве свадебного подарка мне, русскому государю, от Голштинского герцогства я желаю получить две тысячи отборных голштинских коров. И пятьсот тяжелых голштинских коней. Заметь, я не граблю тебя – я даже заплачу за это полновесным серебром из казны. Больше мне с твоей земли брать нечего.

Я взял свой бокал с простой водой, поднял его на уровень глаз герцога и процедил:

– А потому, Карл Фридрих, жить ты будешь здесь, при русском дворе. Рядом с женой и моими пушками. Попытаешься уехать – и твоего герцогства просто не станет. Мы друг друга поняли?

В мертвой тишине столовой было слышно лишь, как потрескивает фитиль у ближайшей свечи, да тяжело, со свистом, дышит раздавленный голштинец.

Выдав эту тираду, я преспокойно отрезал ножом кусок суховатой куриной грудки, отправил его в рот и принялся невозмутимо жевать, словно передо мной был не скромный, но правильный, ужин, а изысканный шедевр высокой кухни, достойный самого Версаля.

Каждое движение было размеренным, почти ритуальным. Я был абсолютно спокоен – и внешне, и внутренне. Уверен в себе, как мощный паровоз, неуклонно идущий по проложенным рельсам сквозь туман и ночь. Ни одна мышца на лице не дрогнула. В воздухе повисла тишина, густая и звонкая, будто перед раскатом грома.

А герцог… герцогу ответить мне было нечего. Он замер, и лишь легкая судорога пробежала по его скуле, выдав внутреннюю бурю. Его взгляд, ещё недавно такой самоуверенный, теперь метался между моим невозмутимым лицом и узором на скатерти, будто ища там спасительную подсказку, которую я намеренно вырвал с корнем.

Я ведь уже успел ознакомиться с некоторыми бумагами, в том числе и с тайной, пахнущей воском и страхом перепиской от датского короля. Тот открытым текстом, с циничной прямотой придворного хищника, предлагал стереть Голштинию с политической карты как досадное, никому не нужное недоразумение.

Чернила на тех листах казались цветом запекшейся крови. Датчанин наивно уповал на то, что голштинская клика – или, говоря холодным языком будущего, фронда, военная хунта – не вскружит мне голову своим ядовитым шепотом, и я не полезу в самоубийственную войну с Данией ради чужих и совершенно призрачных для России интересов. Он считал меня пешкой. Как же он ошибался.

Война? Вот так, только появился, проявил свое сознание, и уже думать о войне? Но времени у меня мало, а у России врагов полно.

Глава 12

Петербург. Зимний дворец.

6 февраля 1725 года.

Конечно, картина завладеть Голштинией, пусть не полностью, но иметь свои военные базы по примеру из будущего, еще и чтобы они снабжались герцогством… Очень заманчиво, словно гравюра в дорогом фолианте: закрепить русское военное присутствие в тех краях. Если бы я всё же ринулся в эту авантюру, русские полки, подобно стальной лавине, встали бы лагерем в Голштинии, нависнув над рыхлым телом Священной Римской империи и прочими пестрыми европейскими карликами.

Более того, я получил бы золочёный ключ к самым влиятельным залам континента – законное право участвовать в выборах императора и мог бы выторговать для себя статус курфюрста. Венец из призрачного металла. Там же еще и Мекленбург с русским участием, я же одну из племянниц отдал замуж за тамошнего герцога. В Курляндии томится еще одна племянница, Анна Ивановна.

Нужно усилить влияние на своих родичей и их мужей. Хотя Анна вдовая. Может подобрать ей в женихи нормального такого русского дворянина? И чтобы верен он был мне, как собака. И… и достаточно было бы вдумчиво переговорить с Эрнстом Бироном, ее фаворитом, чтобы тот в России и в Курляндии, но для России, конные заводы завел. В иной истории, как знаю, это дело у него лихо получалось.

Думать о том направлении тоже заманчиво. Так и Кенигсберг не далече. Небольшая война с Пруссией и все… У России будет один незамерзающий порт. А это не просто важно, это огромный шаг вперед. Русский флот в Пиллау, в пригороде Кенигсберга, – это увеличения влияния и заявка на единоличный русский контроль за Балтийским морем.

Думаю, в иной, ускользнувшей реальности прежний Пётр, тот правитель с пылкой душой и честолюбивыми снами, именно об этом и грезил в тишине своих покоев. Но сейчас, оценивая ситуацию трезвым, взглядом человека из будущего, я понимал с кристальной ясностью: всё это – не более чем блестящая мишура, способ потешить монаршее самолюбие под одобрительный шепот истории.

Реальной, осязаемой, пахнущей хлебом и потом практической пользы от этих витиеватых европейских интриг не было ни на грош. Лишь пустая трата золота и солдатских жизней.

Практическая польза для меня, для России, с герцогства Голштиния, пока что лежала не на полях сражений, а на зелёных пастбищах. Это были те самые, уже почти легендарные голштинские коровы. Даже в суровом, кусачем климате Северной Европы эти крепкие животные умудрялись давать приличное, стабильное количество молока – хотя бы по двенадцать литров в день с двух доек, будто живые фонтаны благополучия.

Для меня стало настоящим шоком, холодным ударом, ибо немало ставил на развитие молочной отрасли, когда я узнал, что среднестатистическая русская буренка, выносливая и неприхотливая, дает молока едва ли не вполовину меньше, чем самая захудалая голштинская. Цифры говорили красноречивее любых дипломатических нот.

Так разве не этой тихой, мирной битве нам следует посвятить силы? Разве не нужно выводить собственную, сильную и высокоудойную породу, скрещивая их отборный скот с нашим выносливым? Тем более, я всерьез, по ночам, при свете свечи, подумывал о внедрении искусственного осеменения.

Мысль звучала для восемнадцатого века, конечно, дико, чуть ли не колдовством, вызовом самому естеству, да и процедура, прямо скажем, грязноватая, не для боярских глаз, тем более рук. Впрочем, мужикам, которые будут этим заниматься в дальних поместьях и деревнях, можно просто доплачивать звонкой, весомой монетой за их «моральные терзания» – и, уверен, терзаний этих сразу станет куда меньше, растворившись в практической выгоде. Прогресс часто надевает грубые рабочие рукавицы.

Ну а потом и быков на мясо с увеличением добычи соли. Сепаратор для молока мне не кажется сложной конструкцией и тогда хоть сгущенку делай.

– Я не слышу твоего согласительного ответа, герцог, – нарушил я затянувшуюся, ставшую невыносимой паузу, невольно улыбнувшись одними уголками губ.

Моя улыбка возникла потому, что Лиза не выдержала повисшего в воздухе напряжения и тихонько, по-девичьи прыснула в свой маленький кулачок. Звук был сдержанным, но в гробовой тишине зала он прозвучал как серебристый колокольчик.

И откуда только во мне взялась эта странная, непобедимая слабость к ней? Если разобраться хладнокровно, из всех детей и внуков, что кружили вокруг трона, именно Елизавета казалась мне самой живой, самой жизнерадостной и безотчетно располагающей к себе. В её присутствии воздух казался светлее. Стоило ей одарить мир своей улыбкой – искренней, бездонной, – и на душе, даже самой чёрствой, уже теплело, будто выглянуло зимнее солнце.

Вечно серьезная, хмурая Анна, конечно, умница и разумница, опора и тихая гавань, как, впрочем, и племянница Наталья Алексеевна, с её умным, проницательным взглядом. Они обе были дороги моему сердцу – тут сплелись воедино и смутные эмоции моего реципиента Петра, и уже мои собственные, выстраданные и искренние чувства.

Но Лиза… Лиза – это было нечто иное. Совершенно иное. Шаловливая до невозможности, непредсказуемая, как весенний ветер, но, наверное, именно таких – неидеальных, непоседливых, дышащих самой жизнью без остатка – всегда любят чуточку больше, прощая им всё.

– Вы не оставляете мне выбора… – хмуро, сдавленным голосом, полным смирения обреченного, выдавил Фридрих. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он выплевывал осколки собственного достоинства.

Он в сердцах, с резким жестом, отбросил в сторону изящный серебряный нож. Лезвие звякнуло о фарфоровую тарелку, проскрежетало по скатерти и замерло. Затем герцог, забыв всякий этикет, схватил жирное птичье бедро прямо руками, словно это был не ужин, а акт отчаяния, и впился в него зубами.

Раздался неприятный хруст. Густой, темный соус, словно запекшаяся кровь, тут же потек по его щетинистому подбородку и щекам, оставляя маслянистые блестящие дорожки. Зрелище было нарочито неэстетичным, вызовом, грубым и неприятным. И эти люди, я подумал с ледяной усмешкой где-то в глубине сознания, еще смеют рассказывать по всей просвещенной Европе, что русские – неотесанные варвары! Какая жалкая, лицемерная пантомима.

В этот самый момент, когда взгляд герцога был прикован к мясу, а Лиза старалась не смотреть в его сторону, краем глаза я заметил в полуоткрытых дверях знакомую тень. Корней. Мой верный денщик, неподвижный, как часть интерьера, сделал едва приметный, но четкий знак: легкое движение кисти, два коротких касания к лацкану кафтана. Нужные мне люди уже тайно прибыли во дворец и теперь ждут, не дыша, у дверей моего кабинета. Время пришло для очередного серьезного разговора.

– Свадьбе, герцог, быть. Жить останетесь в России. И это более не обсуждается. Вы вправе разорвать помолвку, но подобный шаг ударит по Герцогству сильно и больно. На сим я оставлю вас! Весьма важная встреча, – сухо, без интонации, отрезал я, откладывая приборы с тихим, но властным звоном и тяжело поднимаясь из-за стола.

Дубовые ножки кресла скрипнули по паркету, звук прозвучал как точка в конце предложения.

Семейный, если это можно так назвать, ужин для мня подошел к концу. Кончилось на сегодня время мелких интриг и придворных игр. Теперь начиналось время Империи. Время железа, воли и холодного расчета.

Сегодня было назначено собрание. Собрание всех, к моему сожалению, не многих, кто действительно что-то значил мог. Тех, кто присутствовал тут, в Петербурге, ожидая – кто с трепетом, кто с надеждой – моей кончины, слетевшись, как мухи на мед, даже с далекого Урала. Ну и те, кто ожидал того же в Москве, тоже успели подъехать, почуяв ветер перемен.

Я аккуратно, с преувеличенной, почти театральной медлительностью, промокнул салфеткой рот, хотя он и без того был чистым. Затем прошел мимо Петра Алексеевича, замершего в неловкой позе, и на мгновение задержал руку, чтобы потрепать его мягкие, детские волосы. Насладившись подаренной мне в ответ смущенной, но сияющей улыбкой, я развернулся и вышел за дверь, не оглядываясь.

Зал сменился пустынным, залитым тусклым светом коридором. Опираясь на тяжелую, с массивным набалдашником трость, я застучал ею по полированному паркету. Звонкий, мерный стук, как барабанная дробь перед наступлением. Этот звук, казалось, собирал вокруг меня саму власть.

Из боковых дверей, из ниш, из-за колонн появлялись люди – разные: в мундирах и кафтанах, с умными и подобострастными лицами. Они выстраивались по обе стороны от шествующего императора, образуя живой, кланяющийся коридор. К моему удивлению, людей было не так много, как обычно на подобных церемониальных шествиях.

Мысль мелькнула: неужели кто-то, надеясь выслужиться, в этот самый момент поучаствуя в конкурсе и сейчас усиленно пишет какие-то льстивые панфлеты или оды? Или, что вероятнее, побежал искать тех поэтов и писак, которые, по их мнению, умеют это делать лучше. Ну и пусть. Интересно будет подводить через три дня итоги конкурса.

– За мной, господа, – бросил я, не замедляя шага, группе людей, столпившейся в почтительном отдалении возле высоких дверей моего кабинета.

Не дожидаясь ответа, я решительно толкнул дверь и быстро зашел внутрь.

Кабинет встретил меня знакомым запахом воска, старой кожи переплетов и слабым, едва уловимым запахом металла. Увидев стоящих тут же, внутри, двух гвардейцев в синих мундирах, я на секунду подумал: может быть, выдворить их за дверь? Разговор пойдет почти что секретный.

Но нет. Если уж выстраивать систему безопасности, то она должна работать всегда. Значит, рядом всегда должен быть тот, кто прикроет спину. Нужно будет поручить Корнею, чтобы он хоть как изловчился, но начал подыскивать людей – не для парада, а для дела. Людей, которые будут рядом со мной всегда. Гвардия может держать караул у дворца, но она – не телохранители. Это разные ремесла.

Я тяжело опустился в свое кресло за массивным дубовым столом, прислонил трость к резной столешнице и исподлобья, медленно и оценивающе, стал рассматривать вошедших и вытянувшихся в почтительной стойке людей. Их было пятеро. Только у одного из них была та самая, пружинистая, офицерская выправка. Остальные держались скованно, кто-то даже слегка сутулился под тяжестью моего внимания.

Кто из них есть кто? Пришлось на мгновение погрузиться в туманные архивы памяти реципиента, чтобы выудить нужные образы и имена. И вот он, тот, на ком остановился взгляд. Относительно молодой человек, что удивительно – я считал, что этот инженер должен быть куда старше. Это и есть Андрей Константинович Нартов.

Наверное, он – самый главный самородок для тех нужд, которые я собирался покрыть. Человек удивительного, нестандартного склада ума, опередивший не только свое время. Даже в XIX веке он бы не потерялся, имей он доступ к должному образованию и возможностям. А так – гений самоучка, влюбленный в механику. Много чего он уже изобрел, построил, создал токарные станки удивительной сложности. А ведь ему на вид лет тридцать, может быть, с маленьким хвостиком. И, насколько я знал из смутных воспоминаний будущего, он должен был дотянуть до последних лет правления Елизаветы. Так что впереди у этого человека – целая жизнь, полная возможных свершений.

Хотя, увы, после моей смерти его быстро задвинули на задний план, как, впрочем, и всё изобретательство в России. Было ли это виной моих предшественников? Отчасти. Система Российской империи и не предполагала стремительного промышленного переворота – для него должны были сложиться иные, социальные предпосылки. Но вот в техническом оснащении, в талантах мастеров, Россия отнюдь не была на задворках Европы. И Нартов, стоявший сейчас передо мной со сдержанным, но живым интересом во взгляде, был тому лучшим доказательством. Его ум – вот настоящая золотая жила, куда более ценная, чем все голштинские короны вместе взятые.

Сложно было не узнать генерала Ганнибала. Так как у него… чёрное лицо. Да, именно так. Честно говоря, я даже в прошлой жизни всегда относился к темнокожим людям или людям с иным, неевропейским разрезом глаз как-то по-особенному – не то чтобы снисходительно, но с повышенной, почти нарочитой внимательностью. Как будто было внутреннее желание им помочь всегда и во всём, чтобы только ни в коем разе никто не посчитал меня расистом.