Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Петербург.

2 февраля 1725 года.

Тень от массивного бронзового шандала медленно ползла по столешнице, заваленной свитками и картами. Двое дворцовых служителей в темных суконных кафтанах двигались по кабинету бесшумно, как тени. Они методично вытаскивали оплывшие огарки, счищали натекший воск и вставляли новые, длинные свечи.

Сколько же только я один денег выжигаю относительно ярким светом от множества свечей? Много. Но это если не начать серьезно внедрять пчеловодство. Вот прям руки чешутся написать пособие, а потом строго-настрого приказать всем губернаторам, под страхом увольнения, строить ульи, растить пчелиные семьи, медогонки… Ленин электричество считал одним из достижений новой, большевистской власти. Я… Даешь свечи в каждый дом!

А пока пространство кабинета – с его высокими, теряющимися в полумраке сводами, тяжелыми дубовыми панелями и запахом гари – давило.

– Как твое имя? – нарушил я тишину.

Человек, стоявший по ту сторону стола, вздрогнул.

Он замер в пяти шагах от меня. Широкоплечий, сутуловатый, с обветренным лицом и тяжелым взглядом исподлобья. Воздух вокруг него едва уловимо пах дегтем, немытым телом и ружейным маслом. Этот запах резко диссонировал с дворцовой обстановкой.

– Про здравие твое не пытаю. Блюментрост-медикус докладывал мне, как тебя лечил. И ведаю я имя твое. Настоящее ли оно… – сказал я и посмотрел в глаза своему спасителю.

Гвардеец молчал. По его напряженной шее, врезавшейся в жесткий воротник, было видно: он чувствует себя здесь как медведь на паркете. Если бы ему сейчас предложили выбор – стоять вот так, под моим взглядом, пока слуги возятся со свечами, или пойти в штыковую на шведскую батарею, он бы, не раздумывая, выбрал второе.

Служители закончили, собрали все почти сгоревшие свечи, поставили и зажгли новые. Через часов пять придут снова менять. Старший из них коротко поклонился, не поднимая глаз, и оба неслышно вышли в коридор. Тяжелая дверь с глухим стуком закрылась. Мы остались одни.

– Ну же! Мы одни. Говори! – я сцепил пальцы, опершись локтями о стол.

Сержант судорожно втянул воздух носом. Его руки, сжимавшие треуголку, побелели в костяшках.

– Прошу простить меня, Ваше Императорское Величество, – голос оказался глухим, с хрипотцой, будто сорванным на ветру. – Корней. Архипов сын Чеботарь. Рядовой Каргопольского драгунского полка. Служу под своим именем. Зачем менять-то было, коли бумаг никто и не вел, никому и дела не было, что я за иного в рекруты пошел.

Я чуть откинулся в кресле, скользнув взглядом по его фигуре. Зеленое сукно мундира потерто на локтях. Не его размер. Словно бы с кого снял и нацепил, не имея понятия, как нужно «нести» мундир.

– Какой же ты рядовой, ежели в сержантском чине предстоишь передо мной? – ровным тоном спросил я.

В голове сразу всплыл мой собственный приказ. Сразу после того, как все закончилось, я велел генералу Матюшкину немедленно, не дожидаясь бумажной волокиты, повысить всех, кто с первой минуты встал в оцепление и не дрогнул. Костяк той случайной роты, что стала моей охраной.

Нужно будет, конечно, затребовать списки. Поручить кому-нибудь въедливому проверить, не случилось ли там обычного армейского головотяпства. Матюшкин мог легко протащить в герои пару-тройку племянников или нужных людей, щедро отсыпав им чины. Этот драгун, судя по всему, перепрыгнул сразу через две, а то и три ступени.

Но я смотрел на это прагматично. Далеко не каждый армеец – не лощеный гвардеец, а простой линейный вояка – способен без раздумий шагнуть под пулю, закрывая собой государя. Это инстинкт, который не вбить палками на плацу. И я собирался «залить» в головы всей армии другое: защита императора – это главная лотерея в их несладкой солдатской жизни. Закроешь грудью – и если выживешь, получишь столько, сколько не выслужишь за тридцать лет. Ну и что это священный долг каждого. Идеология без материального обеспечения, на мой взгляд, работает слабее, чем с оным.

Но фокус был в том, что я уже знал, кто стоит передо мной.

Сбоку от меня, под пресс-папье, лежал короткий рапорт, наведенный через канцелярию. Простой драгун. Каргопольский полк сейчас вообще стоял далеко от столицы. Как он оказался у моих дверей в нужный момент? Вроде бы как был посыльным в Петербурге привез какие-то реляции и прибыл за полковой казной, которая истощилась еще полгода назад.

Я смотрел на Корнея Чеботаря. Жилистый, битый. Судя по выправке и мозолям – опытный вояка, не первый год тянущий лямку. Но в его деле зияли дыры. Точнее – системная проблема. Он либо патологически не умел подчиняться, либо ему катастрофически не везло, и им всегда командовали идиоты. Во второе я не верил.

Скорее, передо мной стоял один из тех тяжелых людей, которые режут правду-матку в лицо и имеют свое собственное, непробиваемое мнение по любому вопросу. Ну почти, как я. И это, опять же, подкупало.

Для армии он – головная боль. Для моей личной охраны сейчас – идеальный материал.

К тому же, родом он был с юга. Астраханская волость. Дикий край, граница. Там постоянно резались со степняками, там привыкли спать вполглаза, и там, в кабаках, до сих пор витал невыветрившийся дух Стеньки Разина. Саблю в руки берут чаще, чем лопату. Покладистые оттуда не возвращаются.

Я выдержал паузу. Тишину в кабинете нарушало лишь слабое шипение фитилей в новых свечах.

– За что разжалован был из сержантов? – спросил я спокойно, не повышая голоса. – Ты же был в чине.

Чеботарь замер. Его взгляд, до этого упертый куда-то в пуговицу на моем камзоле, медленно поднялся и встретился с моим. В серых глазах драгуна мелькнуло что-то тяжелое, волчье.

Опять возникла пауза. Тяжелая, вязкая тишина, в которой было слышно лишь как за окнами петербургский ветер бьет мелкой изморозью в толстые стекла кабинета.

Я смотрел на драгуна поверх сцепленных пальцев. Это молчание не было следствием солдатской тугодумности. В неровном, дрожащем свете свечей я почти физически ощущал, как за неподвижным, рубленым лицом Чеботаря со скрипом проворачиваются шестеренки. Он не пугался и не искал оправданий – он просчитывал варианты ответов.

Возможно, здесь работало правило «рыбак рыбака видит издалека». Я уловил в нем ту холодную, прагматичную цепкость ума, которая при должной огранке позволяет человеку легко читать статистику, сводки и делать выводы.

Ему катастрофически не хватало системного образования и лоска, но природного интеллекта было в избытке. В его серых глазах на секунду мелькнуло понимание: он осознал, что я не просто задаю вопросы. Он понял, что на столе передо мной лежат не пустые бланки, а выжимка из его личного дела. Я собрал на него всю доступную информацию, и он это прочитал по моему тону.

А как иначе? Я собирался сделать этого человека своей личной тенью. Вторым денщиком, а по сути – старшим телохранителем. Нынешнего моего денщика, Александра Бутурлина, давно пора было выпнуть из теплых дворцовых коридоров. Отправить в поле, дать под начало полк и через время спросить за реальные результаты, а не за умение вовремя подать камзол. Генерал, мля…

Я еще раз внимательно окинул взглядом фигуру Чеботаря. Жилистый. Никаких следов рыхлого брюшка, которое сейчас стремительно входило в моду у столичного офицерства, дорвавшегося до сытой жизни. Этот драгун явно не пренебрегал постоянными физическими нагрузками. Он выглядел так, словно ежедневно тягал железо в современном спортзале – сухая мышечная масса, собранность в каждом движении. Словно профессиональный многоборец, которого по ошибке засунули в грубое зеленое сукно армейского мундира.

Именно поэтому он и оказался здесь. Когда генерал Матюшкин в горячке собирал сводную роту для охраны Зимнего дворца, он брал тех, кого знал лично, или о ком хотя бы слышал. Репутация у Корнея была специфической, но Матюшкин знал, что этот не побежит. Чеботарь нес службу исправно и жестко, Матюшкин знал его по Персидским похода.

Пока лощеные гвардейцы грелись у изразцовых печей во внутренних покоях, этого упрямца бросили в наружное оцепление. Он часами месил сапогами ледяную грязь вокруг дворца на пронизывающем балтийском ветру.

Мой взгляд скользнул по левой стороне его лица, где волосы были коротко острижены.

– Ухо тебе кто подрубил? – спросил я, резко меняя тему.

Чеботарь моргнул, не ожидая такого перехода, но ответил без заминки, с рубленой солдатской интонацией:

– Шведский офицер, Ваше Императорское Величество. Под Полтавой.

Полтава.

Короткое слово повисло под высокими расписными сводами кабинета. В моей прошлой, современной реальности это сражение играло такую цивилизационную и идеологическую роль, которую можно было сравнить разве что с победой над нацистской Германией в Великой Отечественной.

И теперь, находясь здесь, по эту сторону истории, я понимал почему. Как и под Москвой в сорок первом, в 1709-м империя прошла по самому краю пропасти. Да, Карл XII тогда повернул не на Москву, а на юг, но от этого было не легче. Страна трещала по швам: с юга нависали крымские татары, Днепр кипел, еще не затихло кровавое восстание Кондратия Булавина, полыхал Дон, а самая боеспособная часть запорожских казаков ударила в спину и перешла на сторону шведского короля. Если бы шведская машина не сломала тогда хребет о русские редуты – всё бы закончилось.

Настоящий Петр это прекрасно помнил. И я, чтобы сохранять свой статус и не выходить из роли настоящего императора перед своим окружением, был обязан соблюдать этот неписаный закон. При каждом упоминании Полтавы перед любым участником того грандиозного сражения Петр смягчался.

Я расцепил пальцы, оперся ладонями о столешницу и чуть подался вперед. Лицо мое потеряло прежнее жесткое выражение.

– Значит так, Корней, – голос мой стал ровным и спокойным. – С этого дня при мне будешь безотлучно. Если понадобится – и дела денщика исполнять станешь. Но главное – охранять меня неустанно.

Драгун подобрался, слушая внимательно, ловя каждое слово.

– Я сам тебе покажу и научу, как это нужно делать. По-новому. А как освоишься – наберем с тобой еще два плутонга. Отберем лучших. Сделаем из них настоящих телохранителей, рынд. Но делать это будем не бездумно, набирая тех, кто выше ростом, а с умом. Ясно тебе?

– Так точно, государь, – коротко выдохнул Корней.

– Вот и славно. – Я кивнул на его левую сторону, где под сукном угадывалась недавняя перевязка. – Плечо-то как? Не болит? Доктор сказал, что зашил и почистил…

– Никак нет! Готов служить Вашему Императорскому Величеству со всей полнотой и тщанием, не жалея живота своего! – неожиданно громко, четко и абсолютно уверенно рявкнул Чеботарь. – И Спаси Христос, государь, сказывал медику, что это вы ему сказали, как шить и чистить рану.

Резкий звук его голоса отразился от высоких сводов кабинета и затих где-то в темных углах, за книжными шкафами.

Я снова внимательно посмотрел на него. В той короткой сводке, что лежала передо мной, не было ни слова о том, что этот парень грамотен. Однако за время пребывания в этом времени я успел сделать пару наблюдений. Мне редко приходилось общаться с откровенно дремучими крестьянами напрямую, но я уже начал улавливать языковые маркеры. Простой линейный рекрут от сохи ответил бы что-то вроде «Рад стараться, надежа-государь», проглотив половину звуков. Чеботарь же строил фразу правильно, используя слова вроде «полнота» и «тщание». Так говорят те, кто привык не только махать тесаком, но и читать приказы, а возможно, и писать рапорты.

– Грамоте обучен? – сухо спросил я.

Произошло необъяснимое. Солдат, который секунду назад готов был рвать врагов голыми руками, вдруг стушевался. Его кадык дернулся. Он замялся, явно взвешивая риски, но врать не решился.

– Обучен, государь, – коротко кивнул он.

Я медленно поднялся с кресла. Оперся костяшками пальцев о гладкую дубовую столешницу и тяжело посмотрел на драгуна.

– А теперь слушай меня внимательно, Корней, – голос мой стал тихим, но в этой тишине он звучал опаснее любого крика. – Ты расскажешь мне всё, что сейчас пытаешься скрыть. Я вижу, как ты жмешься. Если ты прямо сейчас не выложишь мне всё как на духу, я не то что в телохранители тебя не возьму – я посчитаю, что ты стоишь здесь с умыслом. Как враг.

Чеботарь побледнел. Я не знал, какую именно тайну он так усердно охранял от полкового начальства, но секрет оказался с двойным дном. И скрывать ему действительно было что.

Оказалось, что Корней Чеботарь (и я уже сильно сомневался, что это его настоящая фамилия) происходил из казаков. Причем не из тех, что верно служили короне, а из самых «воровских», низовых. Его дед, будучи казачьим старшиной, в свое время пошел за Стенькой Разиным. Отца же закрутило позже – он примкнул к восстанию Кондратия Булавина. Такая семейка, что хоть внучка сразу, не заморачиваясь следствием, на плаху отправлять.

– Батька мой тогда понял, что дело дрянь, и попытался уйти с бурлящего Дона, – глухо заговорил солдат, глядя поверх моего плеча в темное окно. – Да только свои же, булавинцы, его и предали. Выдали Борису Шереметеву в угоду, чтоб самим выслужиться. А я… я сбежал, Ваше Величество. Помыкался по степи. Понял, что ничего, окромя того, чему дед с батькой учили, я не умею. Воевать только.

Он замолчал, видимо ожидая моей реакции.

– Ну говори! Сказка занятная выходит, – сказал я.

– Ну и пришел в одну деревню в Казанской губернии. Там как раз набор в рекруты шел. Нашел старосту, взял с него ажно восемь рублев откупных, чтоб за их парня пойти… Пропил те деньги в кабаке за три дня. Да и пошел на пункт, в рекруты. Не пришлось имя даже менять. Рекрутер был так рад, что не убогого и хилого взял, а доброго рекрута, которому ему заплатят вдвоя, и бумаг не составил.

Тон, с которым он это рассказывал, был абсолютно фаталистичным. Так звучит исповедь перед плахой. Он стоял вытянувшись, не пытаясь разжалобить или оправдаться. Более того, я видел, как его глаза то и дело нервно косят на край стола, где лежала моя трость с тяжелым костяным набалдашником. Настоящий Петр Великий, услышав, что перед ним стоит отпрыск сразу двух бунтовщиков-разинцев, не раздумывая проломил бы ему голову этой самой тростью прямо здесь, на ковре, за один только факт обмана.

Но я не спешил тянуться за тростью.

В голове быстро просчитывались варианты. Самым логичным казалось отменить приказ, вышвырнуть его обратно в армию, а то и отдать в Тайную канцелярию. Но это решение несло свои издержки. В военной среде такой поступок воспримут плохо. Как ни крути, этот солдатик, сын бунтовщика, хладнокровно прикрыл императора своей грудью в момент реальной опасности, не получив взамен ничего, кроме простреленного плеча. Наказывать за такое – значит демотивировать остальных.

Я мог бы закрыть глаза на формальности и отправить его в дальний гарнизон. Но какая-то внутренняя чуйка – из прошлой жизни – чуйка, что перешла со мной и в это тело, твердила, что я нашел именно того, кто мне нужен.

Он был казаком. А это означало совершенно иной тип мышления и воинской выучки по сравнению с линейной пехотой, забитой муштрой. Казаки гибки, хитры на выдумку, умеют выживать в автономных условиях. Да, основная их масса знала всего три-четыре базовых приема фехтования и рубки, полагаясь на напор и конскую массу. Но среди них всегда была прослойка элиты – пластуны, мастера-рубаки, чье искусство рукопашного и ножевого боя передавалось в семьях из поколения в поколение.

Глядя на сухую, литую фигуру Чеботаря, на его реакцию и то, как он двигался, я понимал: передо мной стоял именно такой элитарный боец. У него с детства были и возможности, и время, и учителя, чтобы впитать эту науку на уровне мышечной памяти. Человек, который ради выживания сам пошел в имперскую армию и не сломался, станет идеальным цепным псом. Если, конечно, направить его преданность в нужное русло.

То, что он оказался из низовых, бунтовских казаков, в моей нынешней ситуации шло делу только на пользу.

В голове окончательно сложился пазл его послужного списка. Я понял, почему этот жилистый, битый жизнью мужик никак не мог выслужиться и почему его постоянно разжаловали обратно в рядовые. Дело было не в пьянстве или трусости. Дело было в том, что он знал Воинский устав наизусть. И будучи грамотным – что само по себе редкость для армейской пехоты – он имел неосторожность применять эти знания.

Любой конфликт с проворовавшимся прапорщиком или пьяным капитаном заканчивался тем, что простой драгун Чеботарь начинал апеллировать к параграфам устава. Ни один командир такого не прощает. Системе не нужны были умные, ей нужны были покорные. За это его и били по рукам, опуская на самое дно армейской иерархии, где он и тянул лямку, досконально изучив устройство военной машины с её самой неприглядной стороны.

Опять же, его грамотность открывала совершенно иные перспективы. Если он умеет читать документы, значит, я смогу давать ему бумаги на фильтрацию. Если сможет хотя бы криво, но разборчиво писать – будет вести черновые записи. Все зависело от уровня его навыков, но человек, умеющий складывать буквы в слова, всегда быстрее схватывает суть приказов.

Выслушав его сбивчивую исповедь о подложных документах и купленном за восемь рублей рекрутстве, я замолчал. В кабинете было слышно лишь, как потрескивает воск в шандалах.

– И не ведаю, что теперь с тобой делать, – произнес я задумчиво, глядя на драгуна. – Ты делом доказал, что готов жизнью рисковать, дабы я остался цел. Но ты годами лгал своему командованию, скрывая имя.

Я выдержал паузу, позволяя этим словам повиснуть в тяжелом воздухе.

– Но мне ты сейчас не врал.

Чеботарь стоял неподвижно. Немного кривоногий, как все, кто с малолетства привык к седлу, чуть выше среднего роста, сухой и жилистый. Новенький сержантский мундир сидел на нем мешковато, жесткий воротник натирал шею, но боец держался прямо. Он смотрел перед собой хмурым, тяжелым взглядом, молча ожидая вердикта. Гадать о своей судьбе ему уже не имело смысла.

Я чуть подался вперед.

– Будешь безотлучно при мне, – ровным, лишенным эмоций голосом отрезал я. – Но учти: пригляд за тобой будет жесткий. Оступишься – спрошу вдвойне. Сегодня жизнь дает тебе шанс подняться так высоко, как ты и помыслить не мог. Не растеряй его.

Широкие плечи сержанта дрогнули. Напряжение, державшее его струной последние несколько минут, начало отпускать.

– Живота своего не пожалею, во имя Вашего Императорского Величества и Отечества, – голос его сорвался, прозвучав глухо, почти сипло. – Спаси Христос вас, государь… Никому другому в жизни не решился бы сказать того, что сейчас открыл. Служить вам нынче – смысл и рок мой.

На его обветренном, жестком лице дрогнул мускул. В неверном свете свечей я увидел, как в уголках его глаз блеснула влага. Никаких рыданий или картинных жестов. Просто скупая физиологическая реакция человека, который долгие годы ходил под петлей Тайной канцелярии и вдруг получил прощение из уст самого императора.

Я отвернулся к бумагам на столе, давая ему возможность взять себя в руки. Логика подсказывала, что я иду на определенный риск, приближая к себе сына бунтовщика. Но эта же логика говорила, что лучшего пса-телохранителя мне не найти. Такими кадрами не разбрасываются, особенно в преддверии тех чисток и сдвигов, которые мне предстояло провернуть в дворцовом аппарате.

– Зови Дивиера! А то Бутурлин не справляется, как я посмотрю, – приказал я, резко меняя тон и возвращаясь к делам.

– Прошу простить…

– Кто таков? Так и узнай. Слова тебе на что? Узнай и приведи! – сказал я.

Этим коротким приказом я окончательно легализовал его в новой роли. Моим личным порученцем всегда был Бутурлин. Теперь это место занял бывший рядовой.

Чеботарь коротко кивнул: «Слушаюсь!». Перед тем как он развернулся к двери, я успел заметить выражение его лица. Губы плотно сжаты, во взгляде – холодная, почти хищная решимость. Он прекрасно понимал, что я только что отодвинул Бутурлина, и что старый денщик так просто этого не оставит. Начнется давление, интриги, дворцовая грызня. Но Чеботарь к ней был готов. Дворовым псам гвардии придется сильно постараться, чтобы выдавить этого степного волка из моих покоев.

Дверь закрылась. Я остался один, ожидая следующего посетителя.

От автора:

Новый хит от Дамирова!

Самый опасный маньяк страны сбегает из мест заключения. Остановить его может только следователь Илья Мороз. Но он давно ушёл из системы, прячется в глухой деревушке и доит козу

ЧИТАТЬ: /reader/580210