Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Петербург. Зимний дворец.

2 февраля 1725 года.

Первый генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга Антон Мануилович Девиер мог бы показаться настоящим красавцем. Я, конечно, не эксперт в мужской красоте, все больше по женщинам, но лицо у него было утонченным, даже немного женственным, с безупречно правильными чертами. А густые волосы блестели абсолютной чернотой, как влажное вороново крыло. Немудрено – в его жилах текла португальская и еврейская кровь.

Но он же русский?

У меня не было никакого предубеждения в том, кто стоит за моей спиной, русского императора. Если компетенции по большей степени присущи немцам, что ж… Так тому и быть. Но только искать самородков и в землях русских. Даже среди иноверцев.

И не засилье нынче немецкое, а они служат Руси Православной. И вовсе многие могут обвинять, что по приезду в Россию превратились в рабов. Кстати, нужно срочно наладить выплаты и многим немецким специалистам, а то иные с куда как меньшим удовольствием будут к нам ехать. А там гугеноты сотнями и тысячами бросают Францию и в поисках новых мест жительства. И это часто отличные спецы.

Вот такой подход. И не нужно отказываться от подобного. Мало того, я убежден, что из немца можно со временем сделать может и не полноценного русского, тут широта души дается с рождения, но во втором поколении, весьма возможно. Между тем, немецкий педантизм весьма кстати русскому менталитету.

Но кто такой Девиер? Португальцы – это не немцы, даже если на них распространяется подобное название, «не мцы» – немые. Это народец иного склада характера. Но а когда это еще и еврей… Тут нужно оценивать человека без каких либо скидок на нарративы национального менталитета.

– Ваше Императорское Величество, – Девиер одним слитным, изящным движением отмахнул шляпой с плюмажем глубочайший, придворный поклон с выставленной вперед ногой.

Кстати, это сложное танцевальное па ему удавалось куда лучше и естественнее, чем неуклюжим русским боярам, пытавшимся копировать европейский политес. Устроить что ли конкурс поклонов? Шучу, и без таких глупостей дел воз и маленькая тележка.

Лощенный такой, почти что и франт, повеса. Но внешность была обманчива. За этой обманчивой, почти нежной оболочкой скрывался стальной стержень. В нем чувствовалась хищная, жестокая мужская воля и сила – хватка человека, который с нуля выстроил полицию в одном из самых криминальных строящихся городов мира.

В чем серьезной проблемы в Петербурге нет, так с криминалом. Считается, что и ночью можно гулять по Невской першпективе и никакого бандита не встретить. А ведь были тут всякие, как в любой строящийся город с богатыми людьми, бандиты сбегались.

Я уже изучил расстановку сил и знал главный парадокс: Девиер, будучи свояком всемогущего Меншикова (он был женат на родной сестре светлейшего), практически открыто враждовал со своим могущественным родственником. Их ненависть была взаимной и давней. И именно этот факт делал португальца идеальным инструментом для того, что я собирался сделать прямо сейчас.

Я помнил, что старый Петр, в забаву ли, словно мстя Меншикову, которого никак не мог покарать всерьез, периодически стравливал друг с другом Девиера и Светлейшего. Он использовал Девиера как цепного пса, следящего за светлейшим князем, но при этом не давал Меншикову схарчить португальца целиком, так, пощипать маленько.

Именно Антон Мануилович постоянно распутывал коррупционные сети Алексашки. Петр выбьет зуб-другой Меншикову, да и ладно. Скучно было пьянствовать без Алексашки. Справедливости ради, не этот факт был определяющим безнаказанность князя.

Так что я верил, вот такой я идеалист, что Девиер был феноменально, до одури принципиален – ни разу не брал взяток. Его имя в столице стало чуть ли не нарицательным: среди вороватого боярства он слыл этаким чудаком, городским сумасшедшим, которому суют в карман, а он, дурачок такой, отказывается. Где же это видано на Руси!

– Я доволен тем, как ты служишь мне, Антон Мануилович, – прервал я затянувшуюся паузу. – Но у Зимнего дворца строительного мусора быть не должно. Да и снег почистить пришла пора. Столица все-таки, а не скотный двор.

– Прошу простить, Ваше Императорское Величество. Оплошал. Сегодня же всё исправлю, – ответил Девиер.

А ведь не его это функционал, как я понимал. Или тут так… кому царь поручит, тот и делает, хоть и должность не предполагает нужных компетенций.

Говорил он на безупречно чистом русском, лишь с едва уловимым южным флером, который даже нельзя было назвать акцентом. Глядя на него, я поймал себя на мысли, что он мог бы стать истинной легендой Галантного века, этаким роковым разбивателем сердец. Если бы только до безумия не любил свою жену.

Это же была целая драма: Меншиков наотрез отказывался выдавать свою родную сестру за Девиера, надменно считая того безродным выскочкой. И кто бы говорил – бывший торговец пирожками на площади! Хотя даже в теле Петра и с остатками его сознания подтверждения подобному факту в биографии Меншикова не нашел. Но факт остается фактом: если бы не мое… точнее, петровское прямое вмешательство, если бы царь тогда буквально не отвесил Александру Даниловичу хороших тумаков своей дубинкой, Россия лишилась бы крайне перспективного чиновника.

– Знаю я, что ты наладил отменную полицейскую службу, – продолжил я, внимательно глядя в черные глаза португальско-русского еврея. – Знаю про твоих дворников, которые подметают улицы, а заодно доносят тебе обо всех и обо всем. И прекрасно осведомлен о тех сундуках с бумагами, которые ты хранишь у себя. Где собрана вся крамола и списки прегрешений на моих придворных…

Я замолчал, изучая реакцию собеседника. Девиер даже глазом не моргнул. Ничего не отрицал, не оправдывался. Да и бессмысленно это было: слухи о девиеровском компромате давно стали в Петербурге притчей во языцех. Во многом именно из-за этих папок с ним боялись связываться открыто.

Трусливые казнокрады обычно несли пухлые конверты Меншикову, умоляя светлейшего урезонить главного полицмейстера, чтобы тот закрыл глаза на их делишки. Ну а поскольку Меншикову до недавнего времени всё сходило с рук, он не боялся ни Девиера, ни самого черта. Да и меня, если честно, не особо опасался. Зубной врач что ли у него хороший?

Но не боялся светлейший меня до сегодняшнего дня.

– Я не буду ходить вокруг да около, – я позволил себе жесткую, хищную улыбку. – Да и время императора слишком ценно, чтобы тратить его на досужие разговоры. Принимай всё хозяйство Тайной канцелярии из рук Петра Толстого.

Девиер вздрогнул. На секунду маска невозмутимого придворного спала, но он тут же взял себя в руки, вытянувшись во фронт и демонстрируя идеальную офицерскую выправку.

– Вышвырни оттуда всех, кто проворовался, – рубил я слова. – Всех, кто службу несет спустя рукава. Вычисти эти Авгиевы конюшни. Пока назначаю тебя временно исполняющим обязанности главы Тайной канцелярии. Посмотрю, как будешь справляться. Справишься – утвержу окончательно.

– Жизнь положу, Ваше Величество! – глухо, но с искренним жаром ответил полицмейстер.

Решение мне показалось весьма логичным. Девиер все равно остается чужим в русском обществе. Его принимают скрепя зубами. И глава Тайной канцелярии не может быть балагуром и душой всех компаний, это даже нелепо. Он системный чиновник, наладил работу полиции. Как мог, как в этом мире принято, но на высоком уровне для нынешнего развития правоохранительных органов. Да и обеспечение полиции такое, словно бы сразу предлагая сотрудникам начинать самим воровать. А не воруют… Ну не доказано, что это происходит массово.

Он будет держаться меня, ибо без поддержки трона Девиера сожрут быстро. Ну и честность.

– И вот еще что… Принесешь мне все те бумаги, что у тебя скопились на сих знатных злодеев и скрытых врагов Отечества нашего. Пришло время дать им ход.

Сказав это, я тяжело оперся рукой о матрас, приподнялся с перин и потянулся к столику за тяжелым хрустальным графином с водой.

Антон Мануилович мгновенно дернулся вперед, чтобы услужить и налить воды монарху, но я коротким, властным жестом остановил его руку.

– Не немощный, – процедил я, самостоятельно обхватывая тяжелое горлышко хрустального графина. – Сам с таким справлюсь. Привыкай, Антон Мануилович: твой император хоть и болен, но еще вполне способен держать в руках не только кубок, но и топор. Иди, работай!

Новый глава Тайной канцелярии попятился к дверям. Шел неуверенно, явно ожидая, что я окликну его, дам еще какое-то негласное поручение.

– Увереннее, господин Девиер! Шаг тверже! – бросил я ему в спину.

Едва за ним закрылась дверь, как в кабинет вошел Александр Борисович Бутурлин. Мой бывший денщик негодовал. Понял, что он лишний теперь. Конечно, вслух высказать мне претензии он не смел – не по чину, рылом не вышел. И все же стоял, насупившись, и пыхтел, как паровоз. Благо, про паровозы в этом времени знал только я.

– Вырос ты, Бутурлин, из денщиков моих, – нарушил я тишину, внимательно разглядывая его. – Вот… думаю отправить тебя в полк. Справишься – на дивизию поставлю.

Он замялся. Любой другой достойный офицер встретил бы такое назначение с великой радостью. Да, Бутурлин сопровождал Петра в походах. Именно что сопровождал… а не командовал. Хотя в откровенной трусости его обвинить было нельзя.

– Понимаешь, с чего я видеть тебя подле себя более не желаю? – обманчиво тихим голосом спросил я.

Тот снова замялся, отвел взгляд. Не признается. А во мне начала закипать глухая, темная ярость Петра, которую я на этот раз даже не стал пытаться сдерживать. А зачем?

Я перехватил свою тяжелую дубовую трость и, не вставая с кресла, резко, с оттягом всадил ее набалдашник прямо ему в пузо.

Бутурлин глухо охнул и согнулся пополам. Стоявший у дверей Корней Чеботарь размытым силуэтом метнулся к нам, готовый ломать кости.

– Я сам! – рявкнул я, останавливая телохранителя, скинул парик бывшего Бутурлина и намертво вцепился в его напудренные волосы, вздергивая лицо бывшего денщика на уровень своих глаз.

Посмотрел в его расширившиеся от боли и страха зрачки.

– Успел лечь с Елизаветой, тварь? – прошипел я.

Бутурлин побледнел так, что стал сливаться с белизной собственного шейного платка. Я знал, что до самого конца у них с Лизой не дошло. Занимались всем, чем только можно, кроме главного. Неприлично отцу о таком думать, но девка оказалась не самого последнего ума, сохранилась физиологически, хотя морально и пала. Формально для будущего мужа – не тронута. По факту же…

Я брезгливо разжал пальцы, и Бутурлин тяжело осел на колени.

– Я не хотел даже делать вид, что о таком позоре узнал, – произнес я, вытирая ладонь. – Думал, отправлю тебя с глаз долой, да и дело с концом. А Лизу тихо выдам замуж. Но ты тут еще смеешь рожи кривить и негодование мне строить…

Я тяжело поднялся, подошел к столику с графином и замер. Выждал. Вот тут для меня был принципиальный момент – догадается ли Чеботарь налить мне воды, и насколько быстро он это сделает. Мой телохранитель, кем бы он ни был в прошлом, теперь должен стать моим цепным псом, читающим мысли хозяина.

Доли секунды – и Корней бесшумно скользнул рядом. Хрустальный бокал мгновенно оказался полон. Я удовлетворенно кивнул мыслям и залпом выпил холодную воду.

– Если хоть одна живая душа об этом прознает, я с тебя лично кожу лоскутами сниму, – я посмотрел сверху вниз на скорчившегося на полу Бутурлина. – А пока… По тем уточнениям к уставу, что я намедни написал, обучишь Первый Смоленский пехотный полк. Лично покажешь мне их в деле через полгода. Пол-го-да! И ты создашь первый егерский полк. И если мне хоть что-то не по нраву придется, пойдешь пешком создавать новый полк в Тобольск.

Я отвернулся к окну, заложив руки за спину.

– Пошел вон, сука!

* * *

Набережная р. Мойки.

2 февраля 1725 года.

Тяжелая карета с гербом Гольштейн-Готторпского герцогства мягко покачивалась на грязных петербургских ухабах. Моросил мерзкий, пробирающий до костей дождь с ледышками, которые, казалось, были способны и оцарапать.

Первый министр герцогства, Геннинг Фридрих фон Бассевич, брезгливо поморщился и стер лайковой перчаткой испарину с толстого оконного стекла. Карета как раз сворачивала на набережную Мойки, и Бассевич прильнул к окну.

– Тук! Тук! – ударил он по крыше кареты и экипаж почти сразу остановился.

Бассевич приоткрыл дверцу, тут же получил в лицо порцию замерзшей воды, падающей с небес. Поморщился, но происходящее было слишком интересным и важным, чтобы закрыть дверь и отправиться прочь.

Там, снаружи, разворачивалась драма, от которой у любого петербургского вельможи похолодела бы кровь.

Дом князя Григория Дмитриевича Юсупова полыхал десятками смоляных факелов. Двор был забит гвардейцами Преображенского полка и не только. Их зеленые кафтаны и сверкающие штыки выхватывались из темноты сполохами огня. Из парадных дверей, прямо по белым мраморным ступеням, солдаты волокли тяжелые кованые сундуки с бумагами, роняя в грязь какие-то свитки. Но по большей степени шло прямое разграбление. Ну или… конфискация.

А следом вывели самого князя.

Всегда надменный, блистательный Юсупов сейчас представлял собой жалкое зрелище. Без парика, в распахнутом домашнем халате из красного шелка, поверх смятой рубашки, он тяжело дышал, пока два рослых унтера грубо тащили его под руки к телеге. Один из гвардейцев, не стесняясь чинов, с силой толкнул князя в спину прикладом фузеи.

Бассевич дважды стукнул тростью в потолок кареты.

– Едем! Медленно проезжай мимо, – бросил он кучеру.

Все в голове у мекленбургца на службе у голштинского герцога срослось. Покушение на императора. Нашли кого обвинить. И да, Юсупов был замешан в некоторых делишках, Бассевич прекрасно об этом знал.

Он вообще многое знал. И в друзьях имел Меншикова. Ну как в друзьях, платил русскому вельможе огромные деньги за то, что Светлейший продвигал интересы Голштинии в России. И ведь не зря платил. Вот и о свадьбе уже было сговорено. И так вовремя слег Петр… И завещание так вовремя было написано.

Бассевич знал, сам составлял вместе с Меншиковым, что было написано в завещании. Престол переходил бы Анне – старшей дочери Петра. И тогда получалось, что герцог Карл Фридрих мог бы своей волей направить сильную русскую армию на войну с Данией и забрать у нее Шлезвиг, да и не только.

– Они обвинят в покушении Юсупова. Нет ли следов, ведущих к нам? – спросил после долгих раздумий Бассевич.

Сидящий напротив камер-юнкер Вильгельм фон Берхгольц, помощник Бассевича и собутыльник герцога, судорожно сглотнул, провожая взглядом арестованного князя. Лицо молодого голштинца в полумраке кареты казалось бледным, как мел.

– Mein Gott… Юсупов, – прошептал Берхгольц, нервно теребя кружевной жабо. – Сам Юсупов. Человек из Ближней канцелярии. Ваше превосходительство, царь окончательно сошел с ума после болезни. Если уж он берет Юсупова… У императора же не будет никаких доказательств.

– Царь не сошел с ума, Вильгельм, – холодно процедил Бассевич, откидываясь на бархатную спинку сиденья. Тень от уличного масляного фонаря, которые как пару лет назад стали устанавливать в Петербурге скользнула по его лисьему, умному лицу. – Царь, к нашему общему несчастью, пугающе здоров. И дьявольски расчетлив. Если бы ему не нужно было скинуть Юсупова, он бы просил бы ему и покушение. Новых людей Петр хочет привести к власти, голодных псов.

– Какое только место во всем этом будет у Голштинии? – со вздохом тяжелобольного человека сказал абсолютно здоровый Берхгольц.

– Не было бы Петра…

– В этот раз не получилось, придумаем еще что… У меня есть выходы на одного человека. Он готов…

– Ты про того матроса?

– Матроса? Хер Бассевич – это Алексей Матвеевич Гагарин. И там такая боль и чувство несправедливости за то, что пострадал за дела отца своего и в матросы забрит… а флот нынче не ходит никуда, – сказал Берхгольц.

Карета выкатила на темный проспект, стук копыт стал ритмичнее.

– Если мы не устраним Петра в ближайшие недели, вся наша многолетняя партия будет проиграна, – голос Бассевича стал жестким, почти металлическим. – Посмотрите на доску, Вильгельм. Если этот внезапно воскресший монстр проживет еще пару лет, он обойдет нашу Анну Петровну. Он напишет завещание в пользу своего внука, мальчишки Петра Алексеевича!

– Он уже это сделал, – поправил Бергхольц.

– Мда… я не успеваю следить за тем, как стремительно развиваются события. Может нам легче устранить внука, чем деда? Дед и так больной, – задумчиво говорил Бассевич.

– Именно! – Бергхольц ударил набалдашником трости в пол. – Будет Петр младший, то Анна останется ни с чем! Наш обожаемый герцог Карл Фридрих женится на русской принцессе, у которой нет ни власти, ни короны. Только титул. И никаких обещаний. Мало того, но царь требует молодоженам жить в Петербурге.

– Вот это, как раз и не проблема. Не будет герцога в Голштинии, то экономия будет, Карл Фридрих под ногами путаться не будет, – отмахнулся Бассевич. – Нам нужна Анна на русском престоле. Только она. Потому что если правит Петр, интересы Гольштейна для него – лишь разменная монета в большой дипломатии. Вы думаете, царь разорвет союз с Данией ради наших обид? Чушь! Ему нужен мир на Балтике и проход через Зунды. Петр никогда не двинет русские полки на Копенгаген, чтобы отбить для нашего герцога Шлезвиг. Он будет кормить нас обещаниями, пока мы не сгнием в этих петербургских болотах!

Берхгольц поежился от холода, проникающего сквозь щели кареты, а потом сказал:

– Значит… нужно новое покушение? Но как? Во дворец теперь не пробраться, гвардия проверяет каждый кубок, каждую щепку. Матрос?

Бассевич отвернулся к окну, за которым в тумане расплывались огни столицы.

– Если не сработал порох, сработает золото, Вильгельм. Ради Шлезвига я залью этот город кровью по самые мосты. Главное – успеть до того, как царь доберется до нас, – отвечал первый министр Голштинии.

От автора:

Новый хит от Дамирова!

Самый опасный маньяк страны сбегает из мест заключения. Остановить его может только следователь Илья Мороз. Но он давно ушёл из системы, прячется в глухой деревушке и доит козу

ЧИТАТЬ: /reader/580210

Глава 9

Петербург. Зимний дворец.

2 февраля 1725 года.

Христофор Антонович Миних не был похож на те парадные портреты, которые я помнил из своей прошлой жизни. Там он изображался лощеным вельможей в пудреном парике и латах.

В реальности же переде мной должен был предстать жесткий, желчный прагматик, пропахший не французским парфюмом, а строительной пылью и порохом. Как человек, немного изучавший историю Петербурга, я прекрасно знал: в какой-то момент, в будущем, именно инженерный гений и упрямство генерала Миниха спасут этот стоящий на болотах город от полного уничтожения водой и временем. И сейчас этот инженер был нужен мне как воздух.

За плотно закрытыми окнами кабинета шумел холодный ветер с Невы. Я смотрел в темное стекло, но думал не о погоде. Я думал о городе, который лежал за этими окнами, и о человеке, который сейчас должен был войти в эту дверь.

В той, другой истории, которую я знал, моему наследнику – юному Петру II – оказалось достаточно просто перенести столицу обратно в Москву, чтобы Петербург мгновенно обезлюдел. Впрочем, теперь я этого не допущу: мне предстоит лично заняться обучением мальчишки и форматировать его мировоззрение.

Но я помнил факты: стоило двору уехать, как деньги на содержание города на Неве поступать перестали. Формально по бумагам средства выделялись, но оседали в карманах Меньшикова и его клики. Улицы новой столицы тогда быстро заросли бурьяном в человеческий рост, каналы начали мелеть, а деревянные набережные – гнить и обрушаться в воду.

По-хорошему, нужно было, как в той пословице еврейского раввина с ножом, семь раз отмерить, один отрезать. Так ли необходим город в тех топях, на которых построен Петербург. Но если уж столько сил и средств было вложено, то все, отступать некуда, преступно забрасывать город.

Именно Миних в те годы невероятными усилиями, выбивая средства из пустой казны и привлекая к работам кого только возможно, спас Петербург от превращения в обычное болото. Когда Анна Иоанновна вернула столицу на Неву, город стоял. Да, он был в запустении и не имел того блеска, что при Петре Первом – хотя, откровенно говоря, находясь здесь сейчас, я и при самом Петре особого блеска не наблюдаю, сплошная стройка и грязь – но город продолжал жить.

Тяжелая дубовая дверь отворилась. Корней Чеботарь, уже вживаясь в новую роль моего личного стража, молча пропустил посетителя внутрь и плотно прикрыл за ним створку. При этом сопровождал Бурхарда Кристофа фон Мюнниха цепким взглядом. Ну или Христофора Антоновича в русской традиции.

Миних остановился в нескольких шагах от стола. Относительно молодой, сухопарый. В этой своей угловатой жесткости они с Чеботарем были даже чем-то похожи. Но главное сходство читалось во взгляде.

Миних смотрел прямо, уверенно и абсолютно без подобострастия. Это был спокойный, оценивающий взгляд профессионала. Мне, Грахову, такое нравилось. Ему, Петру Алексеевичу, не очень. Вот только изрешеченное сознание царя было слабым.

В своей прошлой, современной жизни я прекрасно изучил этот типаж. Когда приходишь в крупную компанию с жестким аудитом, а затем берешь управление в свои руки и начинаешь чистить кадры, люди реагируют по-разному.

Большинство трясется за свои кресла. Но всегда есть узкая прослойка тех, кому объективно есть куда уйти. Это штучные специалисты, которые знают себе цену. У них нет страха перед начальством, в их глазах нет заискивания, а иногда проскальзывает и профессиональная спесь. Уволь их сегодня – и завтра они будут работать у конкурентов на больших окладах.

Именно на таких людях держится реальное дело, а не на тех, кто трясется за теплое место. И с такими специалистами всегда нужно уметь договариваться. Систему они не ломают, они просто требуют четких правил игры. И я за правила, за систему.

– Ваше Императорское Величество. По вашему повелению прибыл, – сухим, деловитым тоном доложил Миних.

Его голос звучал ровно. Хотя на его месте стоило бы проявить хоть каплю удивления. На данный момент этот инженер в генеральском мундире еще не стал знаковой фигурой в иерархии Российской Империи. Более того, у него был серьезный конкурент по ведомству – мой крестник, поручик-инженер Абрам Ганнибал.

Ганнибал – это отдельный актив. Я планировал на первое время свести их с Минихом вместе, поручить совместную работу над инженерными проектами, чтобы притерлись, а затем развести по разным направлениям. У меня на Ганнибала были свои, более масштабные планы.

В нынешней России критически мало образованных людей с системным техническим складом ума. А тех, кто при этом исполнителен и готов работать с энтузиазмом, можно пересчитать по пальцам. Разбрасываться такими кадрами – преступление.

Для меня до сих пор оставалось загадкой, почему в той, оригинальной истории выдающийся инженер Петровской эпохи Ганнибал так быстро потерялся после смерти Петра Великого. О нем почти не осталось значимых упоминаний в больших государственных делах. Ссылка была? Не знаю.

Впрочем, как и об изобретателе Нартове, которого в реальности просто сослали в Москву, а позже в Кронштадт, максимально урезав полномочия и финансирование. Я не собирался повторять этих ошибок.

Я окинул стоящего передо мной Миниха внимательным взглядом. Строгий мундир, прямая спина. Никаких лишних движений.

– Готов ли ты приложить все свои усилия и знания на то, чтобы служить мне верой и правдой, и Отечеству русскому? – спросил я, чеканя каждое слово в наступившей тишине кабинета.

Разумеется, иного ответа, кроме утвердительного, я и не ждал. Иначе в чем вообще был бы смысл нахождения Христофора Миниха здесь, в России? Такие фигуры, как он – инженеры топ-уровня, прагматики и строители империй – без труда нашли бы себе теплое место при дворе любого европейского монарха. Он приехал, вернее остался, когда Петру представили молодого саксонца и царь дал ему службу, за масштабом. И я собирался дать ему этот масштаб, от которого у любого нормального человека затрещала бы голова.

– Даю тебе сроку два месяца. А лучше – меньше, – голос мой звучал сухо и размеренно, словно удары метронома. – К этому времени ты должен положить мне на стол развернутые соображения по развитию Петербурга. Кроме того, я жду от тебя подробный трактат о создании регулярных инженерных войск. Как их формировать, чем вооружать, и главное – как и чему учить.

Миних слушал, не шевелясь. Я выдержал паузу, позволив первой волне информации осесть, и тут же накрыл его второй:

– Сегодня же тебе выпишут бумагу за моей личной печатью. С ней ты можешь открывать ногой любые двери и требовать любые сметы, чертежи и помощь. И пусть только кто-нибудь посмеет тебе отказать или утаить бумагу – гнев мой будет страшен, клянусь в том. Далее. В Петербурге должна открыться Академия наук – бери это под свой инженерный пригляд. Все к тому готово, профессора едут в Петербург. Но того мало… Так что последнее: готовь проект создания двух Шляхетских корпусов. Армейского, с обязательным и глубоким изучением инженерии и артиллерийского дела, и Морского, куда надлежит свести все эти навигацкие школы и роты, в коих ныне царит форменный бардак и беззаконие.

Я замолчал, внимательно изучая стоящего передо мной человека. Я читал о Минихе. Любой, кто хоть немного интересовался историей восемнадцатого века, знал, что этот не до конца обрусевший немец, принял бы православие, так и вовсе нашим был бы, отличался абсолютной, почти каменной невозмутимостью. Вот и сейчас он стоял передо мной – высокий, чуть ниже меня ростом, застегнутый на все пуговицы, с лицом, высеченным из серого гранита.

Но я был человеком из будущего. В своей прошлой, корпоративной жизни я провел сотни жестких переговоров и прекрасно знал, что такое «язык тела». Я умел читать микромимику – те едва уловимые, рефлекторные движения, которые выдают истинные эмоции собеседника, как бы тот ни старался их скрыть.

Масштаб задач, которые я только что вывалил на него одним махом, впечатлил его до глубины души. Миних изо всех сил держал лицо, но я заметил, как дрогнули желваки на его скулах, как на долю секунды расширились зрачки, а пальцы, прижатые к швам мундира, чуть напряглись. Он осознал вес брошенной ему империи.

Но я не помню ничего, к чему прикасался Миних в иной реальности, и чего он не сделал. Там только темная история войны с турками, но Крым же был взят. Оставлен, но взят. Остается верить, что этот педантичный исполнитель не подведет. Ну и я помогу достичь нужного результата.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Наконец, Миних медленно набрал в грудь воздух.

– Как говорят на Руси, Ваше Императорское Величество… – его голос прозвучал чуть хрипло, но твердо. – Глаза боятся, а руки делают.

Я едва заметно усмехнулся одними уголками губ.

– Вот и делай, Христофор Антонович, делай! И запомни: мне нужны не только воздушные замки, но и расчеты. Представишь мне два плана. Первый – где нужны большие казенные вливания, но результат будет быстрым. И второй – план постепенный, рассчитанный на годы, более дешевый, но неуклонный.

Миних коротко поклонился, принимая приказ, но уходить не спешил. В его глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск амбиций.

– Прошу простить мою дерзость, государь, – ровно произнес он. – Но дабы иметь должный вес в глазах чиновников, я осмелюсь узнать: кто я есть теперь в табели о рангах? Займу ли я место Петербургского генерал-губернатора?

Стреляет высоко. Губернатор столицы – это власть, огромные деньги и влияние, которое до недавнего времени концентрировал в своих руках Меньшиков. Но и спектр задач таков, что тут нужно быть в высоких чинах.

– Пока ты – на испытательном сроке, сладишь прожекты, начнешь воплощение их, станешь генерал-губернатором, – холодно осадил я его пыл, намеренно используя непривычный для этого времени деловой оборот. – Я должен сперва увидеть твои измышления о будущем города. И учти: Петербург топит каждую осень. В своих чертежах ты обязан указать, в какую сторону городу расти, как отводить воду и как строить так, чтобы по весне не вылавливать крыши домов из Невы. Губернаторство нужно заслужить.

Я сел в кресло, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

– Ступайте, Христофор Антонович. Не теряйте времени. И вот еще что… Если возникнет затык или кто-то начнет вставлять палки в колеса – дозволяю просить моей личной аудиенции вне всяких очередей. Ступайте с Богом. И знайте – сегодня я дал вам шанс совершить поистине великие дела. Впишете свое имя в историю камнем.

Только Миних вышел за дверь, из меня словно бы стержень вытянули. Я словно бы в тумане отправился в столовую, где меня уже ждали родственники.

После очередной бессонной ночи, проведенной в бумагах и разговорах, грань между сутками окончательно стерлась. Кажется, это был завтрак. Во всяком случае, за широкими окнами столовой уже занимался мутный, серый петербургский рассвет.

Стол был накрыт с имперским размахом, серебро тускло поблескивало в свете свечей, еще не погашенных слугами. Я сидел во главе стола, чувствуя, как от недосыпа немного ломит виски. Напротив меня сидела Екатерина. Сидела… А не должна была. Ее в дверь, она в окно… Не мыленная лезет в потаенные места.

Катька понимала это. Знала, что волю мою не выполнила, но я не погнал ее в зашей силком. Вот и выглядела напряженной, понимала, что играет с огнем. Пышное домашнее платье, тщательно уложенные волосы – и настороженный, почти испуганный взгляд, которым она то и дело ловила каждое мое движение. Она чувствовала изменения во мне, эту ледяную, расчетливую чужеродность, но не могла найти ей объяснения.

Молчание… мною была поглощена телячья отбивная. Я взял салфетку, промокнул губы и, и больше не прикасался к еде, поднял на Екатерину тяжелый, немигающий взгляд. В столовой повисла звенящая тишина. Слуги у стен замерли, слившись с гобеленами.

– Сударыня, – мой голос прозвучал сухо и официально, разрезая уютную атмосферу утренней трапезы, словно скальпель. – Советую вам более не оттягивать время. Сборы прекратить. Вы отправляетесь в Стрельну. Сегодня же.

Да, начинать семейную трапезу с подобного было не лучшей идеей, но встречаться с Екатериной наедине я категорически не хотел. Я опасался, что в приватной беседе она попытается пустить в ход женские чары, слезы или, что еще хуже, выведет меня из себя настолько, что я применю силу. Так что не размякнуть я опасался, напротив, избить женщину, не совладав с Гневом.

А вот так, при свете дня, в присутствии дочерей и слуг – это был холодный, официальный разрыв. Я давал ей понять: мое былое расположение не вернется. Пора уезжать. Уже вчера.