Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

Петербург. Зимний дворец.

7 февраля 1725 года.

Мне было перед ней стыдно. Мне – тому человеку из будущего, нынче императору, которому пятьдесят два года, который на какую-то долю секунды потерял бдительность, не сумел вовремя выстроить ментальный барьер и всё-таки пустил тяжелые, токсичные эмоции Петра Великого в своё сознание. Стыдно… Разве может самодержцу быть известно такое чувство? Такому Самодержцу!

Пётр, тот самый грозный монарх, откровенно терялся в присутствии этой женщины. В прошлом он изрядно нагадил ей в судьбу, потоптался по её жизни коваными ботфортами. И теперь мне приходилось стискивать зубы и молчать. Я тратил колоссальные усилия просто на то, чтобы отбиваться от коктейля из глупого, сосущего стыда и откровенно жёсткой, почти звериной защитной агрессии, которую память тела транслировала по отношению к ней.

Хотелось наорать на нее, выгнать, даже унизить. Такая вот защитная реакция этого сознания пыталась родиться. Но, нет… Сдерживался.

– Значит, вы и оказались в победителях литературного состязания? – спросил я очевидное, просто чтобы нарушить звенящую тишину кабинета.

– Да, ваше императорское величество, – её голос слегка дрогнул, но тут же налился холодной сталью. – Хотя, если вы сочтёте нужным наказать меня за дерзость… Вряд ли у вас получится причинить мне большую боль, чем та, которую я – гордый потомок византийских императоров – уже испытала по вашей милости. Разве можно отнять что-то более ценное, чем дитя и любовь? Тот ребенок, тайна смерти которого до сих пор скрыта во мраке, но к которому совершенно точно приложила руку ваша драгоценная жена…

– Не говори то, за что я обязан наказывать, – перебил я Марию.

Женщина на секунду замялась, словно испугавшись собственной отчаянной смелости. Воздух между нами можно было резать ножом. Но затем она резко сменила позу: высоко вздёрнула подбородок, расправила плечи, явив мне в неровном свете свечей длинную лебединую шею и поистине безупречные, точеные черты лица. Хоть скульптуру лепи.

Мария Дмитриевна Кантемир. Именно она стояла сейчас передо мной прямо и гордо, как изящный, но смертельно опасный клинок. А стихи её были у меня в руках. Это победитель. Один рыжий член жюри так решил.

Я читал. Не сказать, чтобы от этих строк веяло духом подлинной, высокой поэзии золотого века. Скорее, это был только зародыш стихосложения, неуверенная проба пера – но для текущей эпохи очень даже недурно. Впрочем, я никогда и не был литературным критиком. Меня интересовала не рифма, а посыл.

– «Он был велик, он жрал детей, он Хронос, иже паче…» – медленно, чеканя каждый слог, процитировал я. – Вот об этом вы пишете. «Тени веков, холодный свет, крик затихал – ему в ответ».

Я сменил повисшую тему разговора. Не хотелось оправданий. Я даже контратаковал эту женщину, прикрываясь ее стихами, как тяжелым щитом. Я осознанно шел в логическую атаку, потому что моё эмоциональное состояние балансировало на грани катастрофы. Понимал: если продолжу пребывать в глухой обороне с чувством стыда, то в какой-то момент враг – если, конечно, можно назвать прекрасную Марию Дмитриевну врагом – прорвет мои фланги, возьмет мои эмоции в котел и безжалостно их раздавит.

По всей видимости, слабость даже самого сильного и властного мужчины всегда кроется в той самой пресловутой ахиллесовой пяте. И эта пята, как правило, обладает весьма милым личиком, точеной фигуркой, тонкими манерами и глубокими, темными глазами, в которых так и тянет утонуть с головой.

Такова природа, и никуда от неё не деться. И даже мне, умудренному двумя жизнями, ныне пятидесятидвухлетнему мужику, сейчас приходилось переживать какие-то щенячьи, почти подростковые перепады настроения, накатывающие из глубин гормональной памяти Петра. Это было столь нерационально, столь дико для меня, что я, как какой-то мазохист, почти наслаждался адреналином – если не самой болью, то этим странным, будоражащим напряжением в груди.

– Такое… писать про своего императора? – мягко, без привычного монаршего рыка спросил я у Марии, указывая ей на стул.

И тут произошло то, чего не ожидал никто. Произошел сбой системы. Не я – грозный император Всероссийский, а тот интеллигентный человек из будущего, машинально шагнул вперёд.

Я взялся за спинку тяжелого резного стула, галантно помог девушке присесть и аккуратно пододвинул его ближе к столу, словно какой-то вышколенный официант в ресторане или кавалер из двадцать первого века. Она сидит… Я пока стою.

Мария замерла на месте. В её огромных черных глазах мелькнул абсолютный шок. Государь? Прислуживает ей? Ухаживает, как за дамой?

Наверняка ведь она готовилась к этому разговору. Долго и упорно настраивалась, выстраивала фразы, репетировала гневные интонации в тишине своих покоев. Она хотела оставаться до конца жёсткой, принципиальной, непреклонной. Хотела бросить мне в лицо всё своё жгучее негодование: высказать, что жизнь молодой женщины безвозвратно сломана, что я (вернее, тот, прежний Пётр) дважды жестоко её обманул.

Первый раз – в 1721–1722 годах, когда у них, у нас, закрутился бурный роман. Но что это был за роман? Обычная монаршья жажда красивого молодого тела. Она действительно была ослепительной красавицей: чернявая, с пронзительными, бездонными глазами, словно породистая ведьма, завлекающая путника в тёмный омут. Но Пётр её не любил. Жестокий прагматик просто пользовался её юностью, брал то, что хотел, и шёл дальше.

Яркие сцены заставили меня внутренне вздрогнуть. Это была страсть. Не со стороны престарелого Петра, но с нее, девичей. Я был холоден, она же отдавала не только тело. Может убедила себя, может и смогла полюбить яркого сильного волевого мужчину, да еще императора, победителя…

А она этого не поняла. Еще в силу амбиций своего рода и женской гордости, Мария хотела большего – статуса, влияния, трона. Она имела неосторожность вступить в соревнование с самой Екатериной. С той Екатериной, которая, может, уже и утратила свежесть первой жены, но превратилась в нечто куда более монолитное – в боевую подругу.

В женщину, прошедшую с Петром Прутский поход, делившую с ним грязь шатров и холод переправ. В фигуру, которая значила для императора гораздо больше, чем просто постельная принадлежность. И в этой невидимой женской войне юная красавица Кантемир была обречена с самого начала.

Вопрос престолонаследия стоял в империи слишком остро. Я знал, что прежний Пётр всерьёз рассчитывал на свою мужскую силу, свято веря, что ещё хоть куда и вполне способен нарожать законных – как он сам считал – детей. И тут Мария забеременела. Казалось бы, радуйся, но Петру тут же начали заботливо лить в уши яд: а точно ли от него? Нашлись «доброжелатели», нашептавшие, что Ванька Долгоруков, этот смазливый сопляк, слишком уж откровенно заглядывался на Марию и оказывал ей недвусмысленные знаки внимания…

Короче говоря, девушку банально оговорили. Серьезной политической поддержки у неё не было – отец к тому времени уже умер, а в одиночку состязаться при дворе с прожженной Екатериной или всесильным Меншиковым у юной Кантемир не было ни единого шанса. Вот её и сожрали со всеми потрохами. Выжили, сломали, растоптали.

Однако сейчас, глядя на неё, я ясно видел: характер у девицы оказался поистине огненным. Сильная. Не сдалась. Ведь за те слова, что она только что бросила мне в лицо, на плаху отправляли и за меньшее. Сравнить государя с жестоким богом, пожирающим собственных детей – это был прямой, осознанный путь на эшафот.

– Ты готова пойти на казнь? – в какой-то момент ровным, тяжелым голосом спросил я. – За такие вирши можно… Или брат твой написал такое, а ты взяла и дала на состязание, что я учинил давеча?

Я неспешно прошел к столу и тяжело опустился в кресло во главе. Откинувшись на спинку, я молча наблюдал за тем, как эта гордая женщина изо всех сил пытается сдержаться. Я видел, как напряжена её лебединая шея, как ходят желваки – она боролась с собой, чтобы не заплакать, не сорваться в истерику и не обозвать меня напоследок какими-нибудь грязными словами, которые бы навсегда перекрыли любой путь к прощению и нормальному разговору.

– Успокоилась? Попей воды! – прервал я повисшую тишину. – Не скрипи зубами. Лечить зубы в нынешнем времени – удовольствие почти невосполнимое.

Она вскинула голову. В черных, влажных глазах мелькнула отчаянная насмешка:

– Только я знаю вашу страсть, ваше императорское величество… зубы драть. Даже здоровые.

'Всё! – мысленно рявкнул я на самого себя. Хватит этих дурацких эмоций.

Дура она, что провоцирует? Да вроде бы и нет. Возможно, самая мудрая женщина во всей моей империи, прочитавшая сотни книг, получившая нормальное образование. Так чего же ты сама себя в землю закапывает?

– Обидел я тебя? Да, обидел. Но разве ты не понимала, что играть с огнем – это всегда опасно? Решила поиграть с императором? А разве не знала, насколько жарко бывает возле трона? Так что давай забываем мы всё то, что уже произошло. Я позволяю тебе быть постоянно при дворе, а не так, как сейчас – когда ты тайком, прикрываясь чужим именем, сюда проникла. И, возможно…'

А вот тут я себя резко одернул.

Слова уже готовы были сорваться с губ, они лились из самой глубины сердца, напрочь минуя холодный разум мудрого человека, расчетливого политика.

Я чуть было не сказал ей то, что действительно хотел сказать. Это было удивительно и пугающе одновременно: на тяжелое, глухое чувство вины Петра Алексеевича вдруг наложилась моя собственная, личная симпатия, которую вызывала эта женщина.

Я уже успел насмотреться на местных придворных дам – пустых, легких, хихикающих кукол. Пальцем помани – сделают то, о чём даже Бутурлин, этот извращуга, постеснялся бы написать в своих скабрезных записках. Хотя моя фантазия пока даже не смогла придумать, что именно это могло бы быть. Мария на их фоне была живой, настоящей, мыслящей.

– Елизавета… Вот же мелкая пакостница, – вдруг произнес я, отвлекаясь от Марии. В моем голосе смешалась небольшая толика злобы и искреннее, невольное восхищение.

Дошел до меня весь масштаб интриги. Ведь на самом деле получалось, что это Лиза дала ей победить! Елизавета была тем самым жюри в литературном состязании, она выбирала победителя. И она хладнокровно, осознанно отдала победу откровенно крамольному, антигосударственному тексту Марии. Тексту, за который, по всем законам, людей следовало немедленно тащить на плаху.

– Хотела подставить меня? – догадалась и Мария.

– Скорее меня подразнить.

– Короли дразнятся, а подданные кровью умываются.

– Будет тебе! Еще словно крамольное – в Сибирь! Поняла? – прикрикнул я.

– Простите… да, я… не права, – повинилась Мария.

И казалось, что сделала это искренне.

Я вновь посмотрел на неровные строчки, вглядываясь в изгибы чернил, тускло поблескивающих в неровном свете дворцовых свечей. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: это не её слог.

– А написал это, наверняка, Антиох Кантемир, – глухо произнес я, нарушая тяжелую тишину кабинета. – Твой родной брат. Тот самый, что уже сейчас считается при дворе весьма неплохим поэтом.

Я взял лист со стола. Бумага сухо хрустнула в моих пальцах, словно ломаясь под тяжестью написанного. – «Горгонами окружен он, одна лежит безвылазно в темнице, другая же сидит на нём…» – я прочитал эти строки вслух, медленно, смакуя каждое крамольное слово.

Одна жена в монастыре, та горгона, что сидит на мне – Катька. И ведь не поспоришь, на самом-то деле.

Слова повисли в спертом воздухе кабинета. За одно только это четверостишие стоило бы пустить весь гордый род Кантемиров по миру. Забрать всё их имущество до последней нитки, выжечь имя из списков знати, да и казнить обоих, не особо утруждая себя долгими размышлениями. Это была чистая, неприкрытая государственная измена, упакованная в изящную рифму.

Мария, до этого державшая спину неестественно ровно, вдруг надломилась. Гордая византийская осанка рухнула. Она опустила голову, и густые черные тени легли на её прекрасное лицо.

– Пётр Алексеевич… не казните только брата моего, – произнесла она обреченным, глухим тоном, в котором больше не было ни вызова, ни стали. Только голый человеческий страх за родную кровь.

– Да тут если казнить твоего брата, – усмехнулся я одними губами, – так и Елизавету, дочь мою, тоже нужно тащить на плаху вместе с вами. Это же она, мерзавка, допустила, чтобы подобные вирши вообще были приняты к состязанию…

Я тяжело оперся ладонями о столешницу и встал. Мой взгляд невольно метнулся к трости, прислоненной к краю стола. Но я её не взял. Внутри меня вдруг вскипело какое-то совершенно подростковое, иррациональное чувство – дикое желание казаться сильнее, чем я есть. Я точно не хотел быть в глазах этой красивой женщины жалкой развалиной, калекой, цепляющимся за палку. Сцепив зубы, чтобы скрыть боль, я шагнул к ней.

Подошел вплотную. От Марии пахло чем-то неуловимо тонким – воском, розовым маслом и холодным страхом. Я медленно поднял руки, обнял её за вздрагивающие плечи, притянул к себе и, наклонившись, поцеловал в изгиб длинной белой шеи.

Кожа под моими губами горела. Я почувствовал, как бешено, рваными толчками колотится её пульс на сонной артерии. Грудь Марии вздымалась так высоко и часто, что я всерьез испугался, как бы молодую женщину прямо здесь не хватил инфаркт. Но этот внезапный порыв было уже не остановить.

– Значит так, – жестко, прямо в ухо выдохнул я, не разжимая объятий. – Будешь при мне. Не женой. И не любовницей. Узнать тебя хочу. Необычная ты… другая. Ни на кого здесь не похожая.

Она замерла, словно пойманная в силок птица. Медленно повернула голову, заглядывая мне в глаза с отчаянным непониманием.

– Разве же… ваше величество… Разве же за то время вы меня не узнали?

– За то время, – я отстранился, глядя на неё тяжело и прямо, обрубая все иллюзии, – у нас были разговоры только между тем, как я тебя пользовал. А это, согласись, несколько иное. Жить будешь во дворце. Но на семейные трапезы являться не смей. Ты мне не семья. Я просто хочу к тебе присмотреться. Хочу иметь с тобой совет в некоторых вопросах.

Я замолчал. Слова иссякли. Я сделал шаг назад и пренебрежительно, почти грубо махнул рукой в сторону тяжелых дубовых дверей, указывая, что аудиенция закончена.

Она ушла, оставив после себя шлейф растерянности и звенящую пустоту. А я тяжело опустился обратно в кресло. В моей, теперь уже двойной жизни, было крайне мало моментов, о которых я мог бы сказать, что в них я растерялся, поплыл по течению и повел себя нерационально. А может, даже и откровенно глупо. И вот, по всей видимости, в копилку добавился еще один такой эпизод.

Ведь я вообще не должен был обращать на эту женщину ни малейшего внимания. У меня нет ни фавориток, ни невест. У меня есть единственная жена, которой я не имею права изменять и которую обязан любить всем своим сердцем до последнего вздоха – и это Россия. Какая, к черту, личная жизнь?

Тем более… думать о женщинах? Чем мне о них думать?

Мой взгляд мрачно опустился вниз. Только вчера лекари в очередной раз измывались над моим телом: переставили трубку катетера. Заменили её, пустив теперь не напрямую в мочевой пузырь через прокол, а варварски протащив через то самое непосредственное место. Моё многострадальное мужское естество превратилось в источник постоянной, выматывающей агонии.

И к этому добавилась еще одна, поистине издевательская проблема. По утрам, стоило мне спросонья только подумать о женщинах, как здоровая мужская природа брала свое – начиналась определенная реакция. И тут бы старику порадоваться, что порох еще есть! Но с этой реакцией приходила такая ослепительная, разрывающая плоть боль, что темнело в глазах.

Приходило унизительное понимание: как бы мне ни хотелось, вступать в самый древний вид единоборства между мужчиной и женщиной я сейчас физически не могу. И от этого бессилия, от бунтующей, но запертой в искалеченном теле энергии, становилось невыносимо тошно – не только в физическом, но и в глубоко моральном плане.

Когда за Марией закрылась тяжелая дверь, я остался один на один с тишиной и собственными мыслями. Что касается Кантемир, то я много читал про неё в своей прошлой жизни, да и здесь, оказавшись в теле императора, уже кое-что успел понять. Она действительно была умнейшей женщиной. Возможно, ей не хватало той звериной, крестьянской хитрости, не было у неё за спиной такого мощного административного ресурса, каким обладала Екатерина в лице своего верного сообщника – всесильного Меншикова.

Марию просто закрывали. Изолировали, оттесняли в тень. И самой большой, фатальной её ошибкой было то, что она, будучи на сносях, отправилась следом за Петром в тяжелейший Каспийский поход. Пыль, удушливый зной, походные шатры, тряска… А потом…

А вот тут даже я, историк из будущего, не до конца понимал, что именно произошло потом. Крайне темная история. То ли она родила уже мёртвого мальчика, то ли ребенок пожил некоторое время, пока сама Мария в лихорадке отходила от тяжелейших родов, и умер именно в тот момент, когда мать наконец-то пошла на поправку. Ясно было одно: ей «помогли». И эта потеря сломала её позиции окончательно.

Да, конечно, неприятно было сейчас ощущать себя полным козлом. Но куда от этого деться? Для настоящего Петра Алексеевича она долгое время была всего лишь той самой молоденькой, экзотически красивой девочкой, которая изящно танцует, обладает гибким станом и оказалась весьма искусной в постели – хотя именно Пётр когда-то лишил её девственности.

Русский император воспринимал эту начитанную аристократку с кровью византийских правителей разве что чуточку выше обычных дворовых девок только потому, что с ней можно было перекинуться парой слов между подходами во время постельных игр. И уж точно эти разговоры были не о высокой культуре.

Если бы она только могла понять, насколько прежний Пётр Алексеевич был далек от изящной словесности и живописи! Ему всё это было забавно, не более. Куда больше его восторгала возможность привезти из просвещенной Голландии целую коллекцию заспиртованных младенцев-уродцев с двумя головами, чем стихи её брата. Впрочем, заспиртованных уродцев хватало и здесь, в России. Причем живых. И ходили они по коридорам этого самого дворца.

– Корней! – крикнул я хрипло. – Давай уже, приглашай этого Павлушу.

Я устало откинулся на высокую спинку кресла, чувствуя, как ноет поясница. Я терпеть не любил принимать государственные решения, опираясь на эмоции, но сейчас с кристальной ясностью понимал: я оставляю Марию Кантемир при себе исключительно поддавшись иррациональному, сердечному порыву. Пусть мой изворотливый мозг уже и нашел с десяток вполне рациональных оправданий для этого шага.

Двери распахнулись. На пороге возник генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский – «Око государево».

– Ну что, Павел Иванович, отошёл ты от своего пьянства? – сурово спросил я, сверля его тяжелым взглядом. – Давай работать. Многое обсудить потребно.

От автора:

СКИДКИ до 80% на популярные серии об авиации:

«Авиатор» и «Афганский рубеж» /post/832242

Это захватывающие истории о наших современниках-попаданцах в СССР. Книги об отважных лётчиках и суровых буднях войны, о лучших истребителях и незаменимых вертолетах. Адреналин, захватывающий сюжет и мощная матчасть!

Глава 15

Петербург.

7 февраля 1725 года

Ягужинский шагнул в кабинет, стянул треуголку и низко, виновато склонил голову.

– Как есть, ваше императорское величество… Отошёл от пьянства. И всепокорнейше вновь прошу: простите меня за слабость мою. Ну не мог я… не мог смотреть на то, как ты, государь мой любимый, в болях смертных корчишься, а эти коршуны уже над тобой летают, добычу делят…

– Ты… Сучье отродие! – вызверился я.

От вспыхнувшей ярости я даже приподнялся с кресла, нависая над столом. Боль в паху резанула каленым железом, но я не обратил на неё внимания.

– Видел этих коршунов! А чего тогда крылья-то им не подщипал⁈ Ты прокурор мой, в чьих руках закон и плаха, или девка малохольная, которая только по углам слёзы лить будет⁈

Ягужинский стоял передо мной как в воду опущенный. Это была уже наша третья встреча с того момента, как я очнулся. И теперь я видел, что сизая алкогольная одутловатость с его лица наконец-то ушла, мешки под глазами немного разгладились, взгляд стал осмысленным.

Ещё бы – мне пришлось приставить к нему личных гвардейцев, которые неусыпно, денно и нощно следили за тем, чтобы этот государственный деятель даже пальцем не смел притронуться к стакану.

Если бы я из истории не знал наверняка, что Ягужинский предан Петру до мозга костей, и что он, протрезвев, способен засучив рукава молча разгребать самые зловонные авгиевы конюшни империи – погнал бы такого деятеля взашей в тот же день.

Я медленно опустился обратно в кресло. Руки подрагивали. Потянувшись к графину, я плеснул себе в кубок густого, темно-бордового, словно кровь, клюквенного морса – кислого, но спасительного для моего измученного организма.

– Докладывай о ходе расследования, – бросил я, делая маленький, обжигающий кислотой глоток. – Но сперва скажи: как проявил себя генерал Матюшкин? Помог ли тебе? Был ли вообще полезен в деле? Говори без утайки, Павел. Мне нужно знать об этом человеке абсолютно всё.

Ягужинский подобрался. Хмельная вина слетела с него, уступив место холодной цепкости сыщика.

– Все были опрошены, государь, с пристрастием, но без дыбы, – доложил он ровным, сухим голосом. – Тех злодеев, которых порвали солдаты при покушении, местные не опознали. Ни в одном из окрестных домов их не привечали. Однако… люди мои вызнали, что заприметили их накануне на Миллионной улице. Причем крутились они там весьма неслучайно… Недалеко от торговища.

Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым и густым. Голштинский принц Карл Фридрих. Жених моей старшей дочери, Анны Петровны. Он жил там. И он был в списке тех, кому выгодна была моя смерть.

Политика только что обнажила свои самые грязные, кровавые клыки, и следы вели в сердце моей собственной семьи.

Ягужинский замер, впившись в меня напряженным, цепким взглядом. Он изучал мою реакцию, ловил малейшее движение мускулов на лице. Я же молчал, превратившись в каменное изваяние, не являя миру ни единой эмоции.

Мой мозг, привыкший в прошлой жизни анализировать исторические процессы, сейчас работал с холодной точностью. Из более чем десяти явных выгодополучателей от моей внезапной смерти, место нашлось и для голштинского герцога Карл Фридрих, а вернее – для его первый министр Бассевич, который также находился сейчас в Петербурге в ожидании свадьбы, были где-то в самом конце списка. Но они там были. И сбрасывать их со счетов было бы преступной халатностью.

Тяжелая тишина кабинета начала звенеть.

– Чего замер, сукин ты сын? – глухо, с угрозой в голосе бросил я. – Продолжай!

Ягужинский моргнул, словно стряхивая оцепенение, и подался вперед.

– Штуцеры те, государь, из коих стреляли в ваше императорское величество, оказались выделки бранденбургской, – понизив голос, доложил прокурор. – Не наши, не тульские. И не сестрорецкие. Чужая работа. Узкая.

Я медленно покрутил в пальцах пустой кубок из-под морса.

– И отсюда ты заключил, что это непременно могут быть голштинцы? – задумчиво, с легкой долей скепсиса спросил я.

– Не думаю, ваше величество, что сие замыслил сам герцог. Кишка тонка, да и нрав не тот, – Ягужинский презрительно скривил губы. – А вот его первый министр, Бассевич… Этот лис мне уже давно глаза мозолит. Скользкий, изворотливый. Всё никак не мог я его ни на чём конкретном уловить, хотя чую носом: там точно рыльце в пушку. Крутит он герцогом, как цыган солнцем.

Нужно было принимать решение. И, конечно же, моё горячее, уязвленное покушением сердце, пульсирующее болью от свежих ран и мучительных катетеров, подсказывало самый простой и жестокий путь. Бросить в Тайную канцелярию этого Бассевича. Арестовать всю голштинскую свиту, которая плотным кольцом окучивает юного герцога, плетет интриги и делает его всё менее сговорчивым. Вздернуть на дыбу, переломать кости, вырвать правду калеными щипцами.

Но холодная голова человека из двадцать первого века диктовала иное. Монарх обязан думать совершенно иными категориями. Иметь широкий кругозор, видеть карту Европы целиком и решать проблемы масштабами государства, а не слепой личной мести.

– Если мы сейчас начнём голштинцев арестовывать да подвергать их пыткам… – я намеренно сделал паузу, обдумывая конструкцию вслух, – то тотчас же появятся две проблемы. И это только самые очевидные.

Я посмотрел на генерала-прокурора. Трезвый Ягужинский был хорош. Глаза у него умные, глубокие, а мыслит он нетривиально. Именно поэтому он сейчас почтительно выдерживал эти паузы, тонко намекая мне, что политическая ситуация здесь крайне неоднозначная. И что рубить сплеча, как привык старый Пётр, в этот раз не стоит – к вопросу нужно подойти с византийской гибкостью.

– Ваше императорское величество зрит в самый корень, – подхватил мою мысль Ягужинский. – Герцог голштинский и без того нынче премного озлоблен и гневится. Хоть при вас, государь, он этого и не смеет показать, но люди мои доносят: все об этом знают и видят. Можно его нечаянно передавить. Заартачится, испугается – и делегация просто снимется с якоря да уедет обратно в Гольштинию, сорвав венчание. Более того, тут же возмутится прусский посланник…

Прокурор блестяще уловил направление моей мысли и начал грамотно подкидывать дополнительные аргументы, чтобы моё окончательное решение выглядело максимально рациональным, а не проявлением минутной слабости.

– Без нас герцог потеряет все. С нами… Что-то да оставит себе. Пруссия сейчас ещё далеко не в тех силах, чтобы всерьез думать о военной помощи Гольштинии, – жестко отрезал я, барабаня пальцами по столешнице. – На открытую войну с Данией они точно не решатся. Кишка тонка. А вот поделить между собой с датчанами это несчастное герцогство, разорвав его на куски… тут всё будет зависеть от того, решат ли закрыть на такое откровенное преступление глаза в Вене. Или тамошний император будет продолжать делать вид, что у него со зрением всё в порядке, и что усиливающаяся Пруссия всё ещё находится у них под колпаком.

Всё было именно так. Моё послезнание кричало об этом. Прусское королевство, формально считающееся частью дряхлеющей Священной Римской империи, именно в эти годы начинает массово вооружаться. Они с маниакальным упорством выстраивают свою чудовищную, идеальную военную машину. Машину, которая всего через пару десятилетий бахнет на полях Европы с такой сокрушительной мощью, что император Священной Римской империи будет в кровь локти кусать, проклиная себя за то, что не задушил эту милитаристскую гидру в зародыше.

С одной стороны, пруссакам сейчас никак не выгодно в открытую участвовать в серьезной европейской политике – силенок маловато. Но они запросто могут соблазниться жирным пирогом, который представляет из себя беззащитная Гольштиния, если лишить её моей протекции.

– Ну, а если Дания решит под шумок, кроме спорного Шлезвига, забрать себе ещё какие-нибудь исконные области этого герцогства… – я задумчиво потер подбородок, выстраивая многоходовочку, – то тогда и мы им никак не помешаем. По закону не сможем. Если только голштинский герцог к тому времени не станет моим прямым родичем.

Я перевел тяжелый взгляд на Ягужинского, чеканя каждое слово: – А вот если Карл Фридрих станет моим зятем… Вот тогда датчане трижды подумают, прежде чем лезть к нему. Стоит ли им ради куска земли разрывать наш союзный договор и навлекать на себя гнев русских штыков?

Кроме того, нужно конечно проверить, но есть предположение, что по рекам Голштинии можно пройти, минуя Датские каналы. И вот тогда союз с датчанами будет не столь интересный. Нет, я бы перезаключил бы этот союз, тем более, что предполагаю воевать еще со Швецией. Но уже на иных, наших по большей части условиях

Я замолчал, чувствуя, как внутри сложного государственного механизма со щелчком встала на место нужная шестеренка. Эмоции следовало запереть в сундук. Бассевич пока погуляет на свободе. Большая политика не терпит суеты.

– Каковы будут твои предложения? – тяжело обронил я, когда ещё раз, уже окончательно, прокрутил в голове всю сложную геополитическую паутину вокруг этого маленького, но такого перспективного и нужного многим европейским хищникам герцогства Гольштиния.

Ягужинский слегка склонил голову, всем своим видом демонстрируя преданность.

– Как верный страж вашего императорского величества, государь, я бы предложил безусловно арестовать всех голштинцев до единого. Бросить в застенки и судить безжалостно. Но… – он сделал театральную паузу, блеснув умными глазами, – но вижу, что ты, государь, думаешь куда более широко и дальновидно, чем мне, простому смертному, дано уразуметь.

Я лишь усмехнулся одними губами на эту грубую, но действенную придворную лесть.

– Кто именно видел тех убийц? – резко сменил я тему.

– А дворовые подметальщики и приметили… – чуть запнувшись, ответил генерал-прокурор.

Я медленно подался вперед, опираясь локтями о стол. Мой взгляд потяжелел.

– А чего ж ты тогда, Павел Иванович, молчишь, что кроме Матюшкина в этом деле задействовал ещё и людей Антона Мануиловича Девиера? Дворовые подметальщики – это ведь его прямое детище. Именно он, генерал-полицмейстер, их придумал и расставил, дабы они за всем на улицах следили и докладывали. Чего чужие заслуги крадёшь?

Ягужинский побледнел, поняв, что монарх видит его насквозь. – Виноват, ваше величество… Бес попутал.

– Ни в чём ты не виноват, – ледяным тоном отрезал я. – Кроме того, что мелким тщеславием страдаешь. Захотел принизить заслуги других, себя лишь подле государя более возвысив. А работать, Павел, нужно так всегда: в команде. В единой сцепке! Словно вы – звенья одной цепи. Только тогда всё в государстве получаться будет. Так что впредь обращайся напрямую: к Девиеру, к Матюшкину, к Меншикову. И запомни крепко: если кто-нибудь из них откажет тебе в том, чтобы делать общую государственную работу, или если ты сам откажешь им в помощи из-за личной спеси – не взыщите. Буду спрашивать со всех вас сразу. И спрашивать буду не как с нерадивых слуг, а как с государственных преступников. На плахе. Ясно?

Ягужинский судорожно сглотнул и низко поклонился.

Я усталым взмахом руки отпустил прокурора. Ему было чем заняться. Между тем, пока я наводил порядок в его ведомстве, вскрылась одна поразительная деталь: оказалось, что пока генерал-прокурор беспробудно пил, находясь в глухом запое, весь его личный архив со важнейшими документами, касающимися состояния дел в Российской империи, преспокойно лежал у него дома. Прямо на так называемом «рабочем месте».