Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Петербург.

7 февраля 1725 года.

Передо мной, вытянувшись в струну, насколько это было возможно в его преклонном возрасте стоял генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин. В кабинете было зябко, но Апраксин словно бы задыхался от жары.

В руках президент Адмиралтейств-коллегии держал плотную стопку ведомостей. Бумага чуть заметно подрагивала в его крупных пальцах с перстнями.

– Ну, сказывай, Апраксин, – хрипло произнес я, морщась от очередного приступа боли в пояснице. – Чем Балтика дышит? Как мой флот?

Апраксин прочистил горло, отпил воды. Уже было видно, что он сейчас начнет рисовать картину великолепия, величия флота. Но что-то мне подсказывало, что скорее выйдет далеко не дружеский, а уродливый шарж.

– Великими твоими трудами, Государь, флот наш ныне в зените славы пребывает! – голос Апраксина зазвучал густо, по-корабельному раскатисто, заполняя собой мрачный кабинет. Он расправил плечи, словно надевая на себя броню из цифр. – Швед в портах сидит тише мыши, носа высунуть не смеет. Британцы и те на наши вымпела с опаской в подзорные трубы косятся!

Я прикрыл глаза, слабо кивнув. Лесть была мне не нужна. Но даже интересно, насколько станет лгать Апраксин.

– По спискам нынешнего года, Мин херц, – Апраксин развернул лист, – в линии у нас тридцать четыре баталионных корабля! Гордость империи! Одной только первой статьи, девяностопушечных исполинов – три вымпела. «Лесное», «Гангут» и «Фридрихштадт». Как на рейде встанут – полнеба мачтами закрывают.

Генерал-адмирал говорил вдохновенно, жестикулируя, вычерчивая руками в воздухе стройные кильватеры.

– Фрегатов линейных – шестнадцать числом. Шняв, прамов да бомбардирских судов – без счету, всё исправно. А галерный флот, Государь! Восемьдесят пять галер в полной готовности, на веслах сидят, только свистни – в любую шхеру зайдут, любого неприятеля на абордаж возьмут. Людей на флоте, почитай, двадцать восемь тысяч душ добрых молодцев!

Апраксин замолчал, ловя дыхание. Внешне он выглядел как триумфатор.

– Тридцать четыре в линии… – тихо, почти шепотом повторил я. – Красиво поешь, Федор. Гладко. Кот Баюн, твою мать.

Я взял лежащий рядом со мной лист бумаги и стал читать аналитическую записку. Причем она составлена была впопыхах, так, из того, о чем знали многие, даже при дворе, о чем шептались в трактирах, в Кронштате говорили в полный голос. Нужна была более детальная аналитика и не тайными методами добытая.

Я стал читать:

– Что же скрывается за этим парадным фасадом, что ты, брехун, напел мне тут. Сказал ли ты о том, что из тридцати четырех линкоров добрая треть уже сейчас, стоя у пирсов Кронштадта, черпает воду из-за рассохшихся швов? Лес рубили сырым, торопились. Разумею. Нужно было быстро, война… – я сделал паузу.

Головы в плечи моряки не втянули, не испугались до животного страха, но лица стали особенно напряженными.

– А вот еще, президент… «Гангут» гниет на глазах, тиммеровка жрет деньги, как прорва, а казна Адмиралтейства пуста – проворовались интенданты. Или ты? – последние слова звучали особенно угрожающе.

Конечно в Петербурге уже все знали, что я конфискую имущество и Меншикова и что «раздел» Долгоруковых, изымаю все ценное у Юсуповых, Толстых… Так что слов на ветер не бросаю.

– Государь, хоть казните меня, ваше величество, но за каждую ефимку отвечу. Флоту уже как год ничего из казны не приходило. Офицеров отправляю по имениям ихним, дабы кормились…

– Так ты, сученыш, и дальше мне рассказывать станешь, что все хорошо. И что бриты содрогаются от поступи наших линейных кораблей? – я вновь взял в руки аналитическую записку, удобнее, все же неприятные ощущения отвлекали, уместился в кресле. – Из «двадцати восьми тысяч добрых молодцев» тысячи лежат в цинготных лазаретах, а жалованье задерживают месяцами. Если сейчас вывести всю эту армаду в шторм – половина пойдет на дно без единого шведского ядра. Гнилые все… и были гнилыми уже тогда, как на Мадагаскар два фрегата отправляли. Ничего за три года не изменилось.

– Так ведь истинная правда, Государь! По реестру… говорю. Коли есть в реестре корабль, так…

– По реестру, – перебил его я. – А помпы на стоянке по скольку часов в день качают? Сильно ли сырой дуб плачет, Федор Матвеич?

Апраксин вздрогнул. Понял, что попал, как кур в отщип.

– Течи малые имеются, Государь, – голос Апраксина дрогнул, утратив бравурность. Он поспешно сглотнул. – Обыкновенное дело. Дерево дышит. Плотники не спят, смолят денно и нощно. Всё исправим. К навигации корабли будут как картинка.

Я долго смотрел на него. Ясно, что старый друг моего реципиента лжет, прикрывая воровство и халатность ведомства. Но сил на то, чтобы прямо сейчас разнести Адмиралтейств-коллегию в щепки, поднять на дыбу казнокрадов и самолично с топором спуститься в доки, у меня не было. И желания. Поставить вместо Апраксина можно кого иного. Но может старик сам исправил бы положение?

– Федор, ты смоли корабли. И моли Бога, чтобы я по весне сам в Кронштадт не нагрянул… гниль твою пальцем ковырять. Будет так, что хоть один корабль течь даст… потечет и кровушка твоя…

– Излагаю свою волю. Я ведь ясно отписал вам заранее: мне нужны подлинные сведения. Какие корабли находятся в строю и могут прямо сейчас сняться с якоря? Какие из них способны выйти в океан сквозь датские проливы, а не просто пугать чаек на рейде? Что гниет недостроенным на верфях? С какими сложностями вы столкнулись? И главное: сколько вымпелов в самую ближайшую навигацию превратится в труху, потому что строились из сырого леса⁈ – почти кричал я. – Помните! Ошибаться можно, лгать нельзя! И как сушить быстро лес я расскажу позже.

Я подался вперед, впиваясь взглядом в побледневшее лицо президента Адмиралтейств-коллегии.

– Сразу говорю, господа: бравурных и хвалебных реляций мне не нужно. Уберите это, – мой голос лязгнул холодным железом, отсекая все заготовленные славословия.

Я бросил эти вопросы в лицо адмиралам, словно горсть картечи, с ходу задавая жестокий тон этому совещанию.

Апраксин растерялся. Он замер с полуоткрытым ртом, а свиток в его руках мелко задрожал. Я знал – и память моего реципиента это подтверждала, – что Федор Матвеевич человек деятельный, преданный, не трус. Но сейчас передо мной стоял глубоко уставший старик, чьи плечи гнулись под тяжестью прожитых лет и неподъемного груза ответственности.

Однако, глядя на него, я отчетливо понимал: вина за катастрофу лежит не только на Апраксине. Проблема исходила от того, в чьем теле я сейчас находился. От Петра. Да на всех собравшихся и не только на них.

Как так получается, что морских офицеров сотнями отправляют жиры нарабатывать у себя в поместьях. С личным составом никто, или почти никто не занимается.

Флот… В этой реальности он стал похож на игрушку в руках одержимого ребенка. Игрушку, о которой тот долго мечтал, выпрашивал, строил своими руками, самозабвенно играл с ней, пугая соседей. Но время шло. Ребенок вырос, война со Швецией, ради которой всё это затевалось, отгремела. Игрушка выполнила свою функцию, и интерес к ней начал стремительно остывать. Появились другие, более насущные государственные «уроки», новые вызовы. А деревянные линкоры и фрегаты остались брошенными в сыром чулане Балтики – гнить без должного ухода, денег и внимания.

– Отчего замолчали, господин президент? – я прищурился, тихим, но пробирающим до костей шепотом разрезая повисшую тишину. – Или ты думаешь, я сам не узнаю правды? Не знаю, что флот гнали в спешке, рубили из сырого дерева? Что суровые балтийские воды и ракушки источили днища так, что плотники не успевают ставить заплаты? В лучшем случае лишь треть наших кораблей сможет выйти в море следующей весной, не пойдя ко дну от собственной течи! Я не прав⁈ Или эта бумага не права?

Я потряс бумагой.

Суровая, тягучая, уродливая правда всей своей свинцовой тяжестью рухнула на плечи присутствующих в зале морских волков. Это была та самая правда, от которой они так старательно отворачивались. Каждый, кто отвечал за флот, словно заключил негласный пакт о молчании. Им всем безумно хотелось забыть, что Россия уже не та блистательная, несокрушимая морская держава, какой была всего лет пять назад на пике Северной войны.

Старые корабли, купленные в Европе за бешеные деньги, износились до состояния плавучих дров. Новые, построенные дома, сгнили из-за спешки и мокрой древесины. Доки были забиты калеками, требующими бесконечного ремонта, и эта прорва сжирала все ресурсы, не давая заложить на стапелях ни одного нового, современного фрегата. Ну и воровство, из-за которого до флота вроде бы как даже не дошли.

Апраксин тяжело сглотнул, по его лбу покатилась крупная капля пота. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.

– Если тебе, Федор Матвеевич, пока сказать мне нечего, то иди и работай, – я резко откинулся на спинку кресла, вынося приговор этому беспомощному молчанию. – И всех своих заставляй работать. До седьмого пота. Чтобы все адмиралы и капитаны были на тех местах, что им отряжены уставом, а не просиживали штаны по столичным домам да в уютных усадьбах. Возвращать всех из отпусков. Работы будет много и для всех. И я пришлю Остермана с фискалами, дабы выяснить, куда делись деньги на флот. Из казны они ушли.

Я выдержал паузу, позволив своим словам впитаться в их сознание.

– Сроку даю тебе неделю, Апраксин. И не только для того, чтобы ты с точностью до гвоздя доложил мне, какие корабли еще годны к бою, а какие пора пустить на дрова. Ты принесешь мне стратегию. Пошаговый план спасения флота от полного упадка. И горе тебе, если там будет хоть слово лжи.

Я замолчал, скрестив руки на груди. Апраксин стоял посреди великолепного зала, совершенно раздавленный, растерянный, не понимая, как вести себя с этим новым, пугающе прагматичным и безжалостным государем. Он только тяжело дышал и растерянно хлопал ресницами, глядя на меня воспаленными стариковскими глазами. Иллюзии рухнули. Впереди был только тяжелый, кровавый труд.

– Всё. Иди и работай! Остальные присоединятся к тебе позже! – впечатал я, с нажимом выделяя каждое слово.

Я смотрел, как грузный Апраксин, тяжело дыша и пятясь, словно от разъяренного медведя, отвешивает неуклюжий поклон и спешно покидает кабинет. Тяжелые створки закрылись за ним с глухим стуком, отрезав президента Адмиралтейств-коллегии от остальных.

Я откинулся в кресле, прикрыв глаза. Не был я настолько наивным глупцом, чтобы всерьез полагать, будто один этот разнос – пусть и эффектный – магическим образом воскресит гниющий флот. Собрал начальство, рявкнул, стукнул кулаком – и корабли сами собой починились?

Нет. Это была лишь пристрелка. Установочная сессия. Мне нужно было посмотреть им в глаза, пробить броню их благодушия и заставить работать не ради красивых реляций о былых викториях, а ради выживания. Учиться на прошлых победах необходимо, но эти люди превратили триумф над шведами в уютное болото. Победили – и замерли. А мир вокруг продолжал нестись вперед.

– Стыд! Позор! Два фрегата, отправленные на дальнее плавание не дошли и до Франции. Что это за флот, вашу мать? – кричал я.

Потом резко закрыл глаза, усмиряя Гнев. Опять он был готов вырваться. Я даже быстро выпил несколько глотков микстуры с боярышником, пустырником, валерианой. Не хочу неконтролируемого Гнева. Я хочу его демонстрировать, но оставаться с холодной головой.

Открыл глаза и перевел взгляд на вице-адмирала Корнелиуса Крюйса.

– Корнелиус, – мой голос вдруг потерял стальной лязг и зазвучал вкрадчиво, почти дружелюбно. – А что это за темная история с походом к Мадагаскару? Ты приложил свою руку к тому, что он с позором закончился, так и не начавшись?

Эффект был сродни разорвавшейся прямо в кабинете бомбе.

Крюйс, этот старый, просоленный морской волк, вздрогнул так, словно ему под ребра сунули лезвие. Его пальцы, лежавшие на эфесе шпаги, побелели. Остальные офицеры в кабинете замерли, перестав даже дышать. Они не понимали, о чем речь, но животный страх Крюйса передался и им.

Я усмехнулся про себя. Удивительно. Разум Петра Великого – того, чье тело я занял – спрятал эту авантюру так глубоко в подкорку, запер за столькими ментальными замками, что я, новый хозяин этого разума, едва нащупал обрывки воспоминаний. Пётр настолько параноидально хранил тайну сношений с пиратами, что даже самому себе запрещал об этом размышлять. И всё же я вытащил эту тайну на свет.

– Ваше… Ваше Императорское Величество… – Крюйс сглотнул, его акцент вдруг стал гораздо заметнее. – Так ведь… после того, как те два фрегата дали течь и вернулись в Ревель, не дойдя даже до Франции… вы же сами совершенно охладели к этому прожекту! Да и задумка сия целиком на совести вице-адмирала Даниэля Вильстера. Он же вам это присоветовал…

Я медленно поднялся из-за стола. Стул скрипнул по паркету. Я обошел стол и подошел к Крюйсу вплотную. Старик инстинктивно вжал голову в плечи, но взгляда не отвел.

– А ты здесь видишь безногого Вильстера, Корнелиус? – я говорил тихо, нависая над бывшим приватиром. – Я его сюда приглашал? Нет. Здесь стоишь ты.

Я положил руку ему на плечо, и адмирал вздрогнул.

– Тебе я это дело и доверяю, – процедил я, чеканя слова. – В силах ли ты взять эскадру, дойти до Мадагаскара, обогнув полмира, и вернуться обратно? В силах ли ты договориться со своими? Ты же сам был пиратом, Крюйс. Ты знаешь их язык. Знаешь их повадки. Найдешь, что им сказать и как убедить. Потому что они мне нужны!

– Нужны⁈ – не выдержал кто-то из капитанов в задних рядах. По кабинету прокатился приглушенный ропот недоумения.

Зачем Императору Всероссийскому понадобились висельники, головорезы и убийцы, объявленные вне закона всем цивилизованным миром?

Пираты, которые обосновались на острове Мадагаскар и хотели бы легализоваться, жить на широкую ногу в шелках и больших домах… нужны.

Да, это бандиты. Злые, как цепные псы, жестокие и неуправляемые. С ними внутри страны будет море проблем, для тайной канцелярии и судам прибавится работы. Но именно такие отморозки, отчаянные пассионарии, не знающие страха, идут и покоряют новые континенты. Именно они выживают в зеленых джунглях и на безжизненных скалах, вгрызаются в землю, строят Либерталию и держат в животном ужасе весь Индийский океан. Мне нужна была их первобытная, хищная энергия.

Мне нужно решительно становиться в Америке. Заявлять о русских колониях. И это даст России огромные средства, сверхприбыли.

А кроме того от пиратов я получу… Деньги. Золото.

Я чувствовал, как внутри меня разгорается холодный, расчетливый азарт. Пираты грабили Ост-Индские компании десятилетиями. На Мадагаскаре должны быть скоплены чудовищные, фантастические богатства. Сундуки с испанским, португальским и французским серебром, золотые дублоны, драгоценные камни, специи. И всё это лежит там мертвым грузом!

Ведь в чем трагедия этих морских дьяволов? Им некуда идти. Франция их повесит. Англия вденет их в кандалы. Голландия четвертует. Ни одна страна мира не даст им амнистии. Они сидят на горах золота, но это золото для них – просто холодный металл.

На него можно только смотреть долгими тропическими ночами и пускать одинокую, пьяную пиратскую слезу от того, что ты сказочно богат, но не можешь купить себе приличный дом в Европе, не можешь открыто снять лучших женщин Парижа или Лондона, не можешь выпить вина в таверне, не озираясь на дверь в ожидании солдатского сапога.

Они сами, от отчаяния, умоляли шведского короля Карла XII взять их под свою корону. Они готовы были отдать всё – корабли, пушки, львиную долю награбленного – только за право стать легальными подданными и получить прощение. Карл умер, но жив я.

И самое главное: мадагаскарская эскадра – это мгновенное решение проблемы с русским океанским флотом. Если оттуда придет хотя бы три или четыре тяжелых пиратских галеона (а по слухам, их там десятки), это перевернет расстановку сил. Это будут не сырые балтийские лоханки. Это будут океанские хищники с экипажами из самых страшных и опытных морских волков планеты. Людей, которые знают, как дышит океан, и умеют рвать глотки врагам короны.

И я собирался спустить этих псов с цепи во имя Российской Империи.

– Нам нужно лишь дать им опору, – продолжил я, прохаживаясь вдоль длинного стола. Мои шаги гулко отдавались в напряженной тишине кабинета. – Пусть поднимаются в чинах. Пусть получают патенты. Пусть становятся русскими дворянами! Да, при условии жесткой присяги короне и слове вести себя прилично. Да и немало у нас былых пиратов, коли уже откровенно говорить.

Я остановился и окинул взглядом породистые, аристократические лица морских офицеров. На некоторых читалась брезгливость, граничащая с шоком. Впустить безродных висельников в высший свет?

– А вы не кривите лица, господа, – усмехнулся я, обнажив зубы в невеселой улыбке. – Вспомните историю. Откуда пошло всё европейское и русское дворянство? Кто были эти ваши пращуры, первые бароны и князья? Викинги. Удачливые грабители. Разбойники с большой дороги, чьи мечи оказались острее, а дружины – злее, чем у соседей. Вчерашний пират, удачно вложивший награбленное и послуживший сильному монарху, завтра становится уважаемым графом. Это закон истории.

Я оперся костяшками пальцев о стол и подался вперед, заглядывая в их ошарашенные глаза.

– Теперь вам понятно, зачем они нам нужны? – тихо, но веско спросил я. – Понимаете, что даст нашему государству присоединение этой пиратской республики, чьи главари всем сердцем жаждут легализации и привилегий? Мы получим готовый флот, отчаянных рубак и океаны золота. И всё это – чужими руками.

Офицеры молчали. Они были подавлены масштабом моего цинизма и грандиозностью замысла. Но я видел, как в глазах некоторых – особенно молодых – начал разгораться тот самый хищный огонь, который я так искал.

Но я молчал о главном.

Мой взгляд скользил по их лицам, а в голове, за плотно сжатыми губами, разворачивалась совершенно иная, еще более чудовищная по своим масштабам геополитическая партия.

Мадагаскар… Глупцы видят в нем лишь пиратскую вольницу. Для меня же это идеальный плацдарм. Это ключ к Индии. Опорная база, с которой я налажу прямые контакты с империей Великих Моголов. Мы ударим с двух сторон: с моря, опираясь на остров, и по суше, прорубая коридор через Персию. Я не дам англичанам сожрать Индийский субконтинент. Мы задушим Британскую Ост-Индскую компанию еще до того, как она наберет свою истинную силу.

А сам Мадагаскар? Это абсолютный контроль над глобальным судоходством. Мыс Доброй Надежды. Бутылочное горлышко мировой торговли. Все эти пузатые галеоны и фрегаты, груженные шелком и специями, неизбежно огибают Африку. Им нужна пресная вода, провиант, крюйс-пеленг, доки для починки. И там их будем ждать мы. Если англичане, французы и голландцы попытаются рыпнуться – мы обложим их таким налогом за проход, что они взвоют. Мадагаскар станет нашим таможенным шлагбаумом на пути из Азии в Европу.

Но и это было еще не всё.

Мое сердце забилось чаще, когда внутренний взор переместился от острова на континент. Южная Африка. То, что сейчас скрыто под выжженной саванной. Трансвааль. Витватерсранд. Крупнейшее в истории человечества месторождение золота. То самое, что в моей реальности откроют лишь в конце XIX века и что зальет мир реками крови в Англо-бурской войне. Там лежат тысячи тонн червонного золота.

Да, сейчас там уже окапываются голландские колонисты – буры. Упрямые, религиозные фанатики с мушкетами. Договориться с ними будет тяжело, но возможно. А если нет…

«Если нет, мы вырежем их и заберем землю силой оружия», – холодно, без единой эмоции, констатировал мой внутренний голос.

Если на кону стоит безграничное финансовое могущество и великое будущее моей Империи, я не стану терзаться муками христианской совести. Я залью эту саванну кровью, но золото Трансвааля будет лежать в подвалах Петропавловской крепости.

Я моргнул, возвращаясь из своих кроваво-золотых видений в реальность дворцового кабинета.

– Вице-адмирал Крюйс! – мой голос хлестнул, как корабельный линь.

Старик вытянулся в струну, его глаза лихорадочно блестели.

– Тебе поручаю это дело. Собери эскадру. Три лучших фрегата, что у нас есть. Денег из казны не пожалею – бери, сколько нужно. Но подготовь всё по уму! Сразу после открытия навигации корабли проверить так, чтобы ни единой капли не просочилось в трюмы. Исключить течь! Им идти старым индийским путем, через два океана.

Я подошел к нему вплотную и посмотрел прямо в бесцветные, выцветшие от морской соли глаза.

– Я не скажу тебе, Корнелиус, что ты отвечаешь за это дело головой. Я уверен, старого пирата плахой не испугать. Но я скажу так: ты отвечаешь за этот поход своей честью.

Крюйс побледнел. Для него, человека, смывшего пиратское клеймо адмиральским мундиром, это слово значило больше жизни. Он судорожно выдохнул, ударил себя кулаком в грудь и коротко, по-военному, поклонился.

– Исполню, Ваше Величество. Или сдохну в океане.

– Иди, – коротко бросил я.

Крюйс развернулся на каблуках и, чеканя шаг, покинул кабинет. За ним, получив мои немые кивки, потянулись к выходу остальные, еще не пришедшие в себя от услышанного офицеры.

В кабинете остались только мы вдвоем с Берингом. Очередная порция откровений предстояла.