Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Петербург.

7 февраля

Я медленно повернулся к высокому, плотно сбитому человеку, который всё это время стоял неподвижно, как гранитный утес. Датчанин на русской службе. Человек, чьим именем в другой реальности назовут пролив, море и острова. А может и в этой истории он оставит видный след?

– Ну а сейчас, господин Беринг, настала ваша очередь, – я понизил голос, и в этой тишине он прозвучал особенно тяжело и многозначительно. Я подошел к столу, где всё еще лежала развернутая карта Тихого океана. – Получайте вашу задачу. И, клянусь Богом, она будет намного важнее и страшнее всего того, что только что слышали остальные господа.

Беринг напрягся так, что, казалось, затрещало сукно на его плечах. Он смотрел на меня взглядом человека, готового шагнуть в бездну.

– Тебе смотреть морозу и штормам в лицо. Тебе Россию представлять на дальних берегах, где еще не ступала нога человека из Европы, – усмехнулся я. – Так что меня тебе уж точно нечего бояться. Будешь нести службу свою справно – в почете останешься. Но себя беречь нужно! Прознаю, что цингой заболел, что мало капусты с клюквой ел, лимонов не припас да шиповник себе не заваривал – обида у меня будет страшная. Через шесть лет жду тебя в Петербурге с докладом. Живым и здоровым!

Я тяжело поднялся, повернулся спиной к Витусу Берингу и снял с полки пухлую папку под литером «4−3А», где буква «А» обозначала Америку. Сухо треснули развязываемые тряпичные тесемки. Я бросил папку на сукно и вновь опустился в кресло.

Всё это время Беринг буквально пожирал меня глазами фанатичного верноподданного, замерев и вытянувшись во фрунт, как натянутая струна. Датчанин явно не горел желанием попасть под мою горячую руку, чтобы я отчитывал или прилюдно унижал его так же, как других морских военачальников. И прежде всего – Апраксина.

– Не боись, датчанин. Сильно ругают только своих, – я вперил в него тяжелый взгляд. – В России говорят: если бьют, значит, любят. Вот и я тебя обидеть пока не пытаюсь, – сделал я неоднозначное заявление, которое сейчас наверняка с хрустом ломало логичную психику европейца. – Ты сперва заслужи право быть своим. Таким, как Федька Апраксин. А пока – давай перейдем к делу.

Я резко посерьезнел. То, что я собирался сейчас сказать и показать, было инсайдом колоссальной, невероятной стоимости. Если бы нашелся тот, кто смог бы монетизировать и продать эту информацию, куш потянул бы на весь годовой бюджет Российской империи, а то и больше. Британцы, конечно, за полную стоимость подобную карту не купили бы – удавились бы от жадности. Голландцы раскошелились бы охотно… но кто ж им даст?

Я медленно разворачивал на столе огромное полотно, сшитое не менее чем из десяти больших и малых кусков плотного пергамента и тонкой кожи. Буквально сегодня ночью над ней закончили корпеть два моих личных писаря и один художник. Художнику, к сожалению, жить на этом свете осталось совсем недолго – слишком многое он увидел и нарисовал. Еще он иностранец. А вот с писарями еще подумаю, как поступить.

Они переносили набело ту карту мира, которую я восстанавливал исключительно по своей памяти. А учитывая, что я поколесил по всему свету, побывал во многих краях, географию учил на совесть, да и экономическую географию по специфике своей деятельности знал весьма недурно…

Карта вышла такой, что в ближайшие лет сто пятьдесят ни у одной державы мира ничего подобного просто не появится. Здесь были нанесены такие мелкие проливы и острова, о которых сейчас ни один мореплаватель не то что не знает – даже в самых смелых фантазиях не догадывается об их существовании. Антарктида, опять же.

Но самое главное, что северное русское побережье было прорисовано с особой четкостью и скрупулёзностью. Нельзя разбрасываться ценным кадровым ресурсом. Сколь много людей сгинуло в тех северных экспедициях, череда которых вот-вот начнется. Эти же люди могли начать колонизировать Америку, нашу, русскую Америку от Аляски до Калифорнии.

Такой вот от меня подарок Отечеству.

Мой взгляд скользнул по расстеленному пергаменту, цепляясь за россыпь точек в Средней и Южной Океании.

– Значит так. То, что я тебе сейчас показал, – тайна государственная, великая, – жестко отчеканил я, тут же начиная сворачивать расстеленный на столе пергамент. – И, признаться, я даже думал втемную тебя послать. Чтобы ты возглавил Камчатскую экспедицию без этих карт, всё открыл сам, а я бы только убедился, что сокровище в моих руках подлинное и вычерчено всё правильно.

Я туго скрутил самый драгоценный на данный момент документ в мире, пряча от чужих глаз колоссальный объем информации. Беринг проводил скручиваемый свиток почти болезненным взглядом.

Австралию и Новую Зеландию я, если честно, помнил плохо – возможно, европейцы их уже и нащупали, но нанес я их на всякий случай. А вот перспективу того, как на самом деле выглядят Северная и Южная Америка, датчанин понимать должен. При этом держать в руках полную карту ему совершенно не обязательно, да и не по чину.

Нет, некоторые контуры и очертания западного побережья Северной Америки я ему, безусловно, передам. С теми же самыми Алеутскими островами, вытянувшимися в косу, и проливом, который я, не мудрствуя лукаво, уже подписал «Беринговым». Мол, ты его еще только должен открыть, а Государь тебе уже и название высочайше пожаловал. Авансом. Пусть гордится и роет носом землю.

– Держи вот это, – я протянул Берингу четыре листа плотной бумаги, сурово сшитые между собой суровой ниткой. – Здесь – воля моя. И четкое указание, как надлежит поступать с местными племенами. Тут описано, в каком виде они могут предстать перед вами, чтобы матросы твои с перепугу не постреляли их, посчитав за диких зверей. К примеру, что одеваются они часто в рыбью кожу, оружие их примитивно, и доспехи они также кроят из рыбы и кости. Здесь же расписано, какое невероятное богатство таит в себе полуостров Аляска и Алеутские острова. И это ты должен усвоить в первую очередь…

На этих сшитых листах мелким убористым почерком уместилось то, что, к моему собственному удивлению, можно было бы расписывать в нескольких томах серьезного научного труда.

Историю Русской Америки я из своей прошлой жизни знал исключительно на уровне подвыпившего патриота, который после очередной рюмки водки любит с надрывом воскликнуть: «Эх, просрали такую державу! Аляску продали!» Словно бы у каждого россиянина сгорели вместе с тем вклады, как в МММ, с продажей Аляски. Но, как ни крути, а национальная боль, символ стагнации империи.

Вопреки популярной песне из моего времени, Екатерина Вторая Америку, конечно, не продавала. Это сделал Александр Второй. И, признаться, как профессиональный аудитор, я с императором Александром во многом был согласен: в тех исторических реалиях, без открытого золота на Клондайке, без малейшего понимания будущих нефтяных и газовых месторождений, Аляска представляла собой тяжелый, убыточный актив, который невозможно было защитить.

Но я-то теперь знаю куда больше! А уж на первых порах, если подойти к делу с холодной головой и грамотно выстроить логистику, Аляска начнет приносить России просто колоссальную прибыль. Черное золото того времени – пушнина. Самый ценный мех на планете – шкуры каланов, морских бобров. И мы возьмем эту монополию в свои руки.

– Там много разных местных племен, – продолжил я, вбивая каждое слово в сознание вытянувшегося передо мной капитана. – Но главные из них – алеуты и тлинкиты. Первые более миролюбивы. С ними можно и нужно сразу налаживать торг и заниматься миссионерством. В экспедиции твоей должно быть не менее двух толковых попов, которые будут исключительно словом, но никак не железом и насилием, верстать те народы в православную паству!

Я подался вперед, нависая над столом.

– Но будьте всегда начеку. Всегда! Готовьтесь к тому, что придется защищать себя с боем. Так что сразу грузи в трюмы немало плотницкого инструмента: топоров, пил, рубанков. Будете рубить лес и ставить крепкие остроги…

И хотя всё это уже было детально прописано в переданных Берингу бумагах, я решил впечатать эти инструкции в его голову собственным голосом. Бумага стерпит всё. Но наставление, озвученное лично императором, глядящим прямо в душу, возымеет куда больший эффект.

Я помнил о том, что тлинкиты в будущем поднимали против наших промышленников кровавые восстания. Но помнил и другое: немало алеутов удалось добрым словом и проповедью сделать почти что русскими людьми. Русский человек там, на краю света, должен ассоциироваться с верой и защитой, а не с банальным грабежом.

Я был твердо уверен, что тащить с собой ораву промысловиков-охотников Берингу сейчас не нужно. В тех диких условиях любой лишний рот – это нож в спину. Огромное количество припасов, даже если закупить их здесь, в столице, или в Тобольске, доставить на место будет архисложно. Учитывая, что через всю непролазную Сибирь до самого Охотска на хребтах придется тащить тяжелые якоря, парусину, смоленые канаты, плотницкий инструмент и оружие…

Так что вся моя ставка была на то, что русская миссия во главе с датчанином закрепится на островах, и алеуты сами станут приносить им меха. Меха, которые можно будет по совершенно дикому, сверхприбыльному курсу обменивать на любые железные предметы. Металлообработки те племена не знают, и для них простая железная мотыга или нож дороже, чем для нас червонное золото.

– Еще на стекольной мануфактуре закажешь – и чтобы сделали как можно быстрее! – побольше стеклянных бус и цветного бисера. Ими тоже торг вести будете с превеликой выгодой. Зеркала. Но их только за превеликую цену. Сперва в подарок вождю, потом любому продать за много шкур. Впрочем, присмотри кого из купчин, да и возьми с собой. Толк если будет, то и купечеству дозволю промышлять там, но под надзором, – заканчивал я свои наставления.

Во рту вновь неприятно пересохло от долгого монолога. Я отпил тепловатой воды с лимоном и невольно поежился в кресле. Не то чтобы сильно болело, но в паху изрядно, тягуче покалывало. Я подозревал, что лекарь как-то грубо, некорректно вставил мне катетер. Тело стареющего Петра сдавало, но мой разум должен был работать за двоих.

– Ваше Императорское Величество… но откуда… откуда вы всё это знаете⁈ – выкатив глаза и явно не отойдя от шока, пробормотал Беринг.

Был у меня заготовлен ответ на этот вопрос. Так себе прикрытие, шитое белыми нитками, но другого не имелось.

– Все эти сведения по крупицам составлены из тайных донесений британского Адмиралтейства, голландских и португальских капитанов, – не моргнув глазом, ответил я. – Но основа – это чудом найденные записки нашего казака Семена Дежнева. Он был там. И вы даже можете встретить на тех дальних берегах группу людей – потомков русских поморов, которые, возможно, до сих пор проживают среди тех диких народцев.

Такая легенда была. И, признаться, я был бы счастлив, если бы потомков Дежнева русские люди встретили. Это на них можно было бы и опереться. А если казаки выжили, пусть и частью ассимилированы местными, точно они высокое положение занимать станут.

– Могу я… почитать те записи? – неуверенным, с затаенной надеждой тоном спросил Витус Беринг.

– Нет. – Я отрезал так, что воздух звякнул. – Это государева тайна. Поверь своему императору, которому ты крест целовал. Всё, что можно было из тех записей тебе передать, всё, что тебе реально пригодится для дела – я уже выписал и отдал.

Я выждал еще немного времени, давая Берингу возможность переварить услышанное и прийти в себя. Понаблюдал, как разглаживается его ошеломленное лицо, как растерянность уступает место жесткому блеску в глазах – искре, которую я безошибочно счел за жгучее желание и готовность служить, рвать жилы во имя короны. Убедившись в этом, я продолжил:

– Всё то, что тебе было выделено казной на экспедицию – всё тратим. Но с умом! Сверху даю тебе лично еще пятнадцать тысяч рублей. Будет мало – придешь, я еще добавлю. Но ты должен будешь меня убедить и обосновать каждую копейку: куда и на что потратил. По весне повинен ты взять сверх штата добрых корабелов, чтобы там, на месте, в Охотске, заложить и построить крепкие мореходные суда. И уже на них отправляться в экспедицию.

Я тяжело оперся руками о стол и впился взглядом в глаза капитана.

– Планы мы меняем в корне. Первая и главная твоя задача – это Америка! И только после того, как там будет создано устойчивое, защищенное поселение русских людей… А ставить его я приказываю сперва на Алеутских островах, и лишь потом переходить на сам континент… Вот только тогда вы продолжите все прочие географические изыскания! Понял меня?

– Как не понять, Ваше Величество, – словно бы с Богом разговаривал Беренг.

Смотрел на меня так… чуть было не смутил. Нарциссизмом вроде бы не заболел, звездную болезнь не подхватил. Так что насладиться взглядом абсолютной преданности и почитания недосуг.

Между тем, Витус Беринг, окончательно придя в себя, попытался было отбить тех людей, которых я у него забирал из Экспедиции.

– Заберите, Ваше Величество, Шпанберга, иных оставьте, – просил он.

– Нет уж, увольте, Шпанберг мне не так и нужен, – усмехался я.

А вот того же Василия Прончищева или Алексея Чирикова я забирал. Я точно знал, что это люди мужественные, въедливые профессионалы, служившие России верой и правдой, прошедшие через страшные лишения и добившиеся великих успехов. Они стали родоначальниками целого направления изучения Русского Севера. Но ведь я много знаю про Север. Больше, чем и за двести лет будет разведано.

Мне эта молодая, горячая кровь нужна была в ядре русского флота. Здесь, на Балтике. Чтобы шевелить заплывших жиром «старых волков», необходимо было создать жесточайшую конкуренцию. Дабы молодые, зубастые волчата постоянно подпирали стариков. Не справился условный Акела, промахнулся – а рядышком уже скалится другой вожак, которого я непременно возвышу и дам шанс. И тогда Акела, любой вожак выжмет все силы, но сделает.

Ибо нет больше никакого кумовства. У меня нет даже намека на привязанность к тому же Апраксину, которого весь двор по инерции считает моим близким другом (разве что чуть в меньшей степени, чем Меншикова) и которому я якобы готов прощать всё.

И случай с Александром Даниловичем – нагляднейший тому пример. Да, я не стал рубить Меншикову голову, а придумал ему другую, масштабную задачу. Причем прямо сейчас я ломал голову над тем, что вообще из себя представляет расстановка сил в Средней Азии и на Дальнем Востоке, чтобы этот деятельный казнокрад сгоряча не наломал там дров. Но и не быть в том регионе Россия не может.

А еще мы просто обязаны отомстить. Иначе в Средней Азии, в дикой степи, где за малейшую слабость с улыбкой режут глотки, Россию просто перестанут уважать. Что это за дикая история, когда не так давно, обманом, большой русский отряд князя Бековича-Черкасского был просто поголовно вырезан хивинцами⁈

Причем был нарушен непреложный закон Востока, их собственный харам: русских офицеров пригласили к столу как дорогих гостей, разделили на малые группы и прямо на пирах предательски перебили.

За такое непременно должна последовать жесточайшая ответка. Я искренне не понимал, почему Петр – тот самый Великий, чье огромное больное тело я сейчас занял, – не стер их за это в порошок, как был обязан.

Ничего. Раз уж я начал глобальную работу над ошибками, то и эту мы исправим. Правда, чуть позже. Пока я плавал в том, что вообще происходит в Средней Азии. В голове смутно крутились термины вроде «Младший жуз», «Старший жуз» – казалось чем-то знакомым, но и только.

Как же мне не хватало сейчас учебника по истории Казахстана и среднеазиатских ханств! Но шансов метнуться в будущее, набрать в библиотеке справочников и вернуться обратно в XVIII век у меня не было. Придется играть с тем, что есть.

– Месяц… у вас есть только месяц и выдвигайтесь сперва по рекам. Впрочем, вы сами найдете дорогу. И я жду отчетов каждую неделю отчет по готовности экспедиции, – сказал я и задумался.

Нужны люди. Кроме того, что поедут специалисты, в том числе и в сфере безопасности, нужны же и мужики…

– Купи каких крепких мужиков, да поженишь их с тамошними дамами. Картошку и репу высаживайте, даже рожь на Аляске не успевает созреть, – еще раз подумал. – Теперь все – ступай. И дай Бог сил тебе сделать все задуманное. За открытие, удержание и строительство первого острога на Американской земле ты получишь графский титул с правом передачи оного. Иных тоже награжу.

Беринг не ушел, он словно бы убежал. Так быстро отправился, как если бы ему дал время на подготовку час.

– Бегите… а кто и выдохните от облегчения. А уже скоро продолжу вас нагибать, – вслух размышлял я. – С вами же нельзя иначе. Слов не понимаете, буду действовать.

От автора:

Художник-реставратор в теле псковского князя средневековой Руси!

Умное, мрачное и очень качественное историческое фэнтези для взрослой аудитории.

Первая часть:

/work/565001

Глава 19

Петербург

8 февраля 1725 года

Сегодняшний семейный ужин был отменен. Во-первых, я милостиво разрешил голштинскому герцогу навестить Анну и пообщаться с ней. Пусть любуется, слюни пускает, чтобы этот политический «гостинец» не сорвался с крючка. Я, как последний циник, даже лично присоветовал своей старшей дочери пострелять глазками, а декольте сделать чуть поглубже, чтобы взгляд молодого герцога намертво утонул в этой манящей ложбинке.

Во-вторых, Елизавета вдруг, между прочим, сославшись на то, что соскучилась, отправилась навестить свою сестрицу в Стрельну – туда, где сейчас под домашним арестом обустраивалась Екатерина. Умная, продуманная дамочка растет! По всей видимости, хитрая Лизавета решила не отбрасывать идею о «запасном аэродроме». Логика железная: мало ли, я вдруг загнусь, схватив очередной приступ уремии, а она окажется в глухой ссоре со своей матерью-императрицей.

Партия Екатерины еще не была окончательно разгромлена. Она живет пока Меншиков, одновременно готовясь отбывать в Сибирь, с фанатичным рвением выискивает воровские схемы и помогает Остерману выбивать для казны как можно больше конфиската.

Новую, монолитную команду я к сегодняшнему дню выстроить так и не успел. Да это и невозможно физически за столь ничтожный срок. Так что и Девиер, и Миних, да и Бестужев с Остерманом в случае моей внезапной кончины могут быть моментально сметены и растоптаны другими придворными группировками.

Но это ладно. Это всё решаемо. Главное условие для победы в этой шахматной партии одно: я должен оставаться живым и, пусть с огромной натяжкой и на стиснутых зубах, здоровым. О полном выздоровлении и не помышляю, но все процедуры исполняю в срок и надлежаще. И, как мне кажется, уж и не понять, что именно особо влияет, но мне сильно лучше. Буду на днях пробовать существовать без катетера.

Я пригласил Марию Кантемир к себе на ужин. Мужское во мне властно потребовало своего. И нет, речь сейчас шла не о физической близости. Не берусь говорить за всех мужчин, но порой нам, представителям сильного пола, тоже отчаянно хочется поиграть во все эти тонкие игры с ухаживаниями.

Хочется устроить романтический ужин, заставить красивую женщину смотреть на тебя вожделеющим, едва ли не фанатичным взглядом. То есть, по сути, сделать всё то, в чем мы обычно обвиняем женщин, хотя сами с удовольствием грешим тем же самым.

А еще нет в этом мире никого, с кем можно было бы поговорить, показать даже не слабость, а что человек. Только служба, управление, администрирование. Но любому… вообще любому нормальному человеку нужна отдушина. Мама ли? Друг? Жена? Хоть кто. Как говорила моя бабка: кабы человек был такой, что пред ним и пукнуть можно, свой. Странная система опознавания «свой-чужой», но что-то в этом есть.

Ужин при свечах… Для людей из моего будущего это звучит невероятно романтично: выключить электричество, сидеть в тусклом полумраке, бросать друг на друга томные взгляды исподлобья и гадать – стоит ли уже переходить к десерту, или сразу перенести батальные игры на мягкие перины? Ну или синтепон, поролон, экокожу, матрасы с кокосовой стружкой.

А здесь, в восемнадцатом веке, ужин при свечах – это суровая, прозаичная необходимость. Просто чтобы в кромешной темноте не пронести ложку с едой мимо рта. В моем случае так, чтобы не перепутать в потемках служанку и даму, которую пригласил на общение.

– Сударыня, а вы выглядите куда изящнее и привлекательнее, чем еще недавно, когда были готовы взойти на плаху за свои крамольные вирши, – начал я разговор после продолжительной неловкой паузы. – Но прошу вас, впредь наносите меньше белил. Мне, признаться, подобное штукатурное украшательство в женщинах категорически не нравится. А еще декольте…

Я откровенно, почти нагло уставился на тяжелую грудь моей собеседницы, которая, казалось, готова была вот-вот выпрыгнуть из стягивающей ее материи. При этом размер не был таков, как уверенная пятерочка у Катерины. Тут все сравнительно скромнее, но мне нынешнему больше нравится именно так.

– Вырез этот может быть и скромнее. Иначе мы с вами просто не сможем вести беседы. Я буду думать исключительно о тех вещах, о которых мне сейчас думать категорически не стоит. Не с моим состоянием.

Да уж, весьма сомнительный комплимент я презентовал Марии Кантемир. Но разводить политесы и лить в уши патоку льстивых речей я не собирался.

– А вы стали грубы… – тихо произнесла Мария.

Я? Грубее, чем сам Петр Великий? Нет. Тут дело в другом. Когда прежний хозяин этого больного тела встречался с ней, ему было интересно лишь одно: поскорее перевести в горизонтальную плоскость такую молоденькую, поистине очаровательную, я бы даже сказал, редкой красоты женщину. Вот и играл он с ней, как сытый кот с мышкой. А потом, получив свое, в лучшем случае бросал пару дежурных фраз и уходил прочь.

Но раскрывать ей эту суровую правду жизни я не собирался. И был бы поистине разочарован, если бы такая неглупая женщина не поняла этого сама.

– Я хотел с вами поговорить вот о чем, – жестко перевел я разговор в деловое русло, оставив тему внешности.

Хотя, признаться, женщина явно убила полдня, готовясь к этой встрече и наводя такой сложный марафет, что лучше бы она пришла просто с чисто вымытыми, распущенными по плечам волосами. Естественность завела бы меня куда больше.

– Так вот, мне хотелось бы поручить вам создать в России первую Художественную галерею. И начать масштабную работу по основанию Академии художеств. В своем нынешнем окружении я не вижу ни единого человека, кто бы хоть каплю смыслил в высоком искусстве. А вы, насколько я понимаю, питаете страсть к живописи Северного Возрождения? Я не против. Если удастся найти и приобрести достойные полотна – казна всё оплатит. Правда, было бы неплохо разбавить голландцев картинами Итальянского Возрождения. Например… есть там у мастера Леонардо да Винчи одна занятная вещица. «Мона Лиза» называется… Но только никаких подделок, что могут подсунуть не чистые на руки люди.

– Не легко это. Но… но я женщина, – сказала Мария, явно растерявшись от такого предложения. – Я – женщина.

– Я вижу, – сказал я, бесцеремонно уставившись на декольте.

Не отрывая взгляда, я сделал неспешный глоток терпкого сухого вина. Мысленно стряхнул голову. Веду себя явно же по-хамски.

Потом, глядя поверх края бокала, посмотрел прямо в темные, бездонные глаза Кантемир. Глаза, в которых при желании можно было легко и навсегда утонуть. Сюда смотреть нужно, в глаза.

Она молчала. Не спешила давать свое безусловное согласие прямо сейчас. И мне это лишь доказывало, что женщина относится к моим словам предельно серьезно: она готова пахать, работать на результат, а не пускать пыль в глаза, имитируя бурную, но пустую деятельность.

– Если вы приставите ко мне кого-нибудь из достойных мужей… Тяжко женщине такую службу нести в мире, где всё поделено между мужчинами, – произнесла она после затяжной паузы.

– А может, мне вас замуж отдать? – сделал я вид, будто меня только что озарила самая правильная и логичная мысль.

Мария вздрогнула. Посмотрела на меня глазами скулящего щенка, которого прохожий жестоко пнул сапогом просто так, от скуки.

Ну да, вот такой я неидеальный. Мое старое сознание причудливо наложилось на тяжелый, деспотичный, а порой и откровенно скверный характер Петра Великого. Поэтому иногда я выдавал такие жестокие вещи, даже не замечая, что это уже не совсем мои мысли.

Вот и сейчас – потоптался по чувствам Марии. А ведь я уже не просто догадывался, но и холодным разумом понимал: эта женщина меня любит. По сути, молодая девица – хоть по меркам нынешнего времени ей и следовало бы лет семь как быть замужем – искренне любит меня. Больного, немощного старика, который не сможет прямо сейчас, одним махом сдвинув со стола приборы, взять её «по-петровски», с дикой животной страстью. И уж кто-кто, а она об этой моей физической немощи прекрасно знала.

– Маша, давай начистоту, – решил я разом расставить все точки над «i». – Я не знаю, смогу ли вообще быть в полной мере полноценным мужчиной. Мои уды больны. Рабочие, но отзываются болью. Как видишь, я перед тобой предельно откровенен. Но если ты распустишь об этом слухи – я тебя уничтожу. И всю твою семью под корень вырежу. Цени откровенность своего Государя.

Я замолчал. Почему-то вдруг стало принципиально важно узнать, насколько я ценен для нее именно как мужчина. В том самом, первобытном смысле – важно ли ей, смогу ли я с ней возлечь.

– Разве же в удах ваших дело? Разве только из-за этого могу я любить… и прощать то, что простить, казалось бы, невозможно? – заговорила она с надрывом.

По ее щекам покатились слезы, хоть она и пыталась тут же судорожно смахивать их платком, стыдясь этой своей слабости. Маша отчаянно хотела быть сильной рядом со мной, но по всей видимости, это у нее не получалось.

– Тогда служи Отечеству и мне на том поприще, которое я тебе определил. Коли получится – это будет мое главное признание и благодарность тебе. А в остальном…

Я не замялся. Лишь взял привычную для себя паузу, чтобы еще раз быстро прокрутить в голове решение, которое вроде бы уже принял, но которое всё еще казалось спорным.

– Дозволяю тебе заходить в мои покои по вечерам. Не испрашивать аудиенции, а просто быть рядом со мной, если я свободен.

– Могу спросить, в каком качестве?

– Не женой, Мария. Не женой. И о фаворе твоем я говорить не стану. Друг… советник, собеседник.

– Согласна, Ваше Императорское Величество… Уды больны, но лик ваш не искажен болью? Дозволите ли поцеловать вас, о чем втайне грезила с последней нашей встречи? – робко спросила она.

Лицо мое не было болезненным. Поцелуи принимать вполне могло. Наверное, ибо только от дочерей в щеку пару раз «прилетало». Хотя где-то на задворках сознания мелькнула шальная мысль, что и другие части тела тоже приняли бы эти ласки с огромным удовольствием. Но одна из этих частей тут же отозвалась резким, неприятным уколом в паху. Зараза такая… Организм словно издевательски напоминал: не по Сеньке шапка, не по нынешнему больному Петру Алексеевичу такая огненная красотка.

Мария Дмитриевна подошла ближе, наклонилась и прильнула своими пухлыми, горячими устами к моим губам. Это было чертовски приятно. Пусть даже из-за нахлынувшего возбуждения внизу живота стало покалывать еще яростнее.

«Нет, я всё-таки мазохист», – подумал я.

Вслух же произнес:

– Просто останься со мной рядом. Ложись на ложе мое. Но не трогай меня. Не делай так, чтобы государство раньше срока лишилось своего правителя.

Эх, как было бы славно оказаться в здоровом теле! Женщина-то невероятно интересная. Она явно похудела из-за всех этих дворцовых переживаний, но парадоксальным образом ее фигура теперь идеально соответствовала тем нормам и стандартам красоты, которые я принес с собой из будущего. Стройная, без тех пышных, выдающихся форм, которые так обожал настоящий Петр Великий, но при этом всё при ней.

А лицо… Точеное, наделенное той особой, чуть хищной красотой, пройти мимо которой невозможно, но которая слабых мужчин может попросту отпугивать. Строгие, изящные черты, чуть более обычного выдающийся нос, но это только подчеркивает силу красоты. Вот с кого писать картины нужно.

Наверное, впервые в своей жизни – как в прошлой, так и в нынешней – я совершенно не переживал из-за того, что просто уснул рядом с красивой обнаженной женщиной, не одарив ее страстной любовью. Пусть престарелый и больной организм Петра на марафоны длиною в ночь был уже вряд ли способен, но всё же…

Это было по-своему приятно. А когда поутру мы проснулись, Мария – со слегка растрепанными волосами, такая теплая, живая, домашняя и оттого еще более красивая – одарила меня новым нежным поцелуем и абсолютно счастливой упорхнула из моих покоев. На время.

– Видимо, мы еще на стали «своими» и при мне пукать не комильфо, – рассудил я, догадавшись, почему Маша убежала, но уже скоро вернулась. – Ну, по крайней мере, теперь весь двор окончательно уверится в том, что государь еще о-го-го и в полном здравии. А это для державы полезно.

Вот так я философски оправдывал произошедшее.

Звучало логично. Но себе-то врать ни к чему: она мне действительно понравилась. И наши застольные разговоры об искусстве лишь подтвердили: единственным минусом человека, которого я вознамерился сделать своего рода «министром культуры», было то, что этот человек – женщина.

Ох и сложно же ей придется в суровом мире восемнадцатого века, где правит исключительно мужской менеджмент. С другой стороны, я, конечно, не собираюсь устраивать тотальную эмансипацию в годы своего правления – не поймут-с. Но, если есть такие выдающиеся личности, способные принести реальную пользу государству, я буду с удовольствием привлекать их к делу.

И нужен пример новой России, той, где женщин выпустили их теремов, показали, что за пределами дома есть жизнь. Но они растерялись от такого, сразу много свободы получили. Что делать? Декольте поглубже? А тут целый министр культуры, своего рода Катерина Дашкова, но на пятьдесят лет раньше.

Мысли плавно перетекли в практическое русло. Идея, которая давно лежала на поверхности: срочное открытие института акушерок. В России критически необходимы профессионально обученные женщины, способные грамотно принимать роды. Это та важнейшая сфера, игнорировать которую я просто не имею права.

Здешняя детская смертность – это не просто «ужасно». Это какой-то леденящий душу мрак, с которым мой мозг человека из будущего смириться категорически не мог. Да у самого Петра сколько детей в младенчестве перемерло!

Нам нужны педиатры. Нам нужна совершенно новая медицина. Пусть пока на примитивной базе, так как переломить дремучесть в одночасье не выйдет, на это уйдет лет пятьдесят, не меньше. Но есть вещи, которые можно и нужно менять уже прямо сейчас. И, прежде всего, речь идет о банальной, элементарной санитарии! Мыть руки перед родами и кипятить инструмент – вот с чего надо начинать.