Текст книги "Ревизия (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

И тут – смерть от куска свинца из-за куста? Нет. Не дождетесь.

В моей прошлой, сытой жизни менеджера из двадцать первого века не было таких первобытных эмоций. Я никогда не ощущал ничего подобного. Теперь же ответственность за судьбы миллионов людей ложилась на мои плечи бетонной плитой, заставляя цепляться за жизнь, дышать и бороться вопреки законам физиологии.

Придавленный тяжелой тушей охранника, я с невероятным трудом смог чуть вывернуть шею. Правая сторона лица вмерзла в медвежью шкуру на дне саней, но левым глазом сквозь щель между досками борта я уловил рваную динамику происходящего.

Овраг кипел. Сквозь завывание ветра пробивался яростный, многоголосый рев солдат Первого Новгородского, гнавших двух стрелков.

Убийцы имели все шансы уйти сперва по стройке, потом дворами и затеряться в других многочисленных недостроях. Но ледяной хаос петербургских задворков сыграл за меня. Один из беглецов, неловко прыгнув, споткнулся о вмерзшее в землю бревно или кучу кирпичного лома. Он рухнул, нелепо перекувырнувшись через голову, взметнув фонтан снежной пыли. Второй инстинктивно, всего на какую-то долю секунды, обернулся к товарищу. И эта секунда стала для него фатальной. Он потерял темп. Критически много времени, чтобы раствориться в зарослях.

– Живьем брать! Не убивать! – надрывался кто-то из офицеров охраны совсем рядом с моими санями.

Но это было тщетно. Сквозь узкую щель я видел, как волна разъяренной пехоты захлестнула фигурки убийц. Мелькнули приклады фузей, взлетели штыки. Я с глухим отчаянием понимал, что этих мерзавцев прямо сейчас рвут в кровавые клочья на грязном снегу. Никаких шансов на выживание. Никакой возможности кинуть их в пыточные подвалы Тайной канцелярии и вырвать имена заказчиков. Концы рубились прямо на моих глазах.

Прошла минута. Затем вторая. Дым от выстрелов развеялся, уносимый ветром к Неве.

– Слезь с меня… а то я так быстрее убьюсь! – прохрипел я, с трудом высвободив руку и наотмашь, несильно, но акцентированно ударив гвардейца, лежащего на мне пластом.

Удар привел его в чувство. Он дернулся, тяжело закряхтел и начал медленно подниматься. Встав в санях в полный рост, он резко развернулся лицом к толпе, загораживая меня своей широкой грудью и даже нелепо растопырив в стороны руки – словно эта поза могла остановить новый залп, если бы в кустах засел кто-то третий.

– Слушай меня, – я вцепился пальцами в его сапог, заставляя наклониться. Говорил я сдавленно, каждое слово отдавалось болью в ребрах: – Кричи… Кричи на всю площадь, что я жив. Что сама Богородица спасла меня вновь… Что ты видел неземной свет рядом с санями… Понял? Кричи!

Гвардеец, бледный как полотно, с безумными глазами, выпрямился, набрал в грудь морозного воздуха и заорал не своим, страшным, срывающимся на фальцет голосом:

– Жив!! Император жив!! Матерь Божья отвела пулю!! Свет!! Свет неземной заслонил государя!!! Чудо!!! – нарабатывал себе повышение в чине гвардеец.

Его вопль ударил по площади, мгновенно парализовав начинающуюся панику.

А я в это время начал свой собственный подъем на Голгофу. Одной рукой вцепившись в спасительный железный поручень, другой с силой вдавливая в дно саней мягкие бархатные подушки, я стал отжиматься от пола. Левая икроножная мышца превратилась в камень, сведенная адской судорогой, но эта боль уже казалась лишь фоном, тонущим в водовороте других, куда более страшных болезненных ощущений.

Я знал, что мое лицо сейчас искажено до предела, что губы побелели, а на лбу, несмотря на лютый холод, выступила испарина. Но я должен был. Я был обязан явить себя этой армии прямо сейчас.

Гвардеец, вовремя спохватившись, подхватил меня. Одной рукой он крепко вцепился в мой пояс сзади, другой поддержал под локоть – со стороны, из-за бортов саней, эта помощь была практически незаметна, словно император встает сам. Но без этой опоры я бы просто рухнул обратно.

Усилием, едва не разорвавшим связки, я выпрямил спину. Моя голова в нелепом арсенальском шлеме, а затем и плечи, закованные в бахтерец, поднялись над краем саней, попадая в поле зрения тысяч замерших в шоке людей. Ветер ударил в разгоряченное лицо.

Я вскинул свободную правую руку вверх, сжав ее в кулак, и, собрав в легких все остатки воздуха, выкрикнул не старческим сорванным голосом, а настоящим рыком раненого зверя:

– Я ЖИВ!!!

От автора:

Он все знал о кораблях и грезил морем, пока неизвестный не предложил ему пари и он оказался в теле Великого князя Константина. 1853 год война начинается. Пишется 9 том /work/333355

Глава 6

Петербург.

1 февраля 1725 года.

И тут на площади вспыхнула абсолютная, первобытная вакханалия.

Новгородцы взревели. Этот рев тысяч луженых глоток ударил по ушам так, что на мгновение я оглох. Солдаты толкались плечами, ломали строй, превращаясь в единую, клокочущую, воинственную массу. Сюда, лязгая амуницией, уже бежали гвардейцы из других полков, почуявшие запах пороха и крови.

Они были возбуждены до крайности. Я смотрел на это море штыков и искаженных лиц и холодел от ясного понимания: найдись сейчас в этой толпе хоть один талантливый провокатор, хоть один горластый оратор, который смог бы направить этот адреналиновый шторм против меня – и начался бы такой бунт, по сравнению с которым исторические стрелецкие волнения показались бы возней малышей в песочнице. Меня бы стерли в порошок вместе с санями.

Но они смотрели на меня иначе. Солдаты пожирали меня горящими глазами. Седые офицеры и унтеры исступленно крестились, глядя на закованную в сталь фигуру в санях не как на монарха, а как на сошедшее с небес божество, неуязвимое для пуль.

А я стоял. Высоко вздернув подбородок, расправив плечи под тяжестью бахтерца, я излучал абсолютную, монументальную уверенность.

Чего мне это стоило – знал только я. И, возможно, дьявол или господь Бог.

Тело горело в аду. Какие силы удерживали меня в вертикальном положении, я не понимал. Впервые за эти дни мой сугубо материалистичный, прагматичный разум дрогнул – я начал всерьез допускать мысль, что действительно храним Богом.

Иначе объяснить, откуда во мне, в этом больном, разваливающемся теле, взялась такая нечеловеческая мощь, было просто невозможно. Да, я всегда считал себя человеком сильным, волевым. Но ресурсы физиологии не безграничны! То, что я сейчас стоял ровно, всем своим видом доказывая, что я здоров, несокрушим и полон сил – это был мой личный, невидимый миру подвиг. Жаль только, что за такие подвиги не дают орденов.

Я бросил взгляд туда, где секунду назад скрылись стрелки. Там, где десятки тяжелых солдатских сапог перемесили снег, расплывалось огромное, яркое багровое пятно. От убийц в прямом смысле слова остались только кровавые лоскуты и куски мяса. Толпа разорвала их на части, не оставив следствию ни единого шанса выбить из них имена заказчиков.

Впрочем, я не сильно расстроился. Следствие, конечно, будет. Я сам направлю его по нужному руслу. А если улик не найдут? Что ж, я человек практичный. Я знаю, кого назначить виновным в этом покушении. Кто там у нас из высшей знати не явился сегодня во дворец с повинной? Князь Юсупов? Отличная кандидатура на плаху. Ну или миллион… Такие деньжищи спасут сотни, тысячи людей, позволит улучшить демографию, как путем строительства акушерских личебниц, образовательных медицинских учреждений, так и привлекая иностранцев.

Вот… даже в такой ситуации государь должен думать совсем иными категориями, чем кто либо другой.

И вдруг сани качнулись.

Солдаты, отпихнув в сторону кучера, в одно мгновение распрягли лошадей и откинули полозья. Двадцать здоровых мужиков в зеленых мундирах облепили экипаж со всех сторон. Раздался дружный выдох – и сани, тяжеленные деревянные сани вместе со мной, тяжело оторвались от земли.

Они подняли меня над своими головами.

Творилось нечто невообразимое. Меня понесли к Зимнему дворцу на руках. Я физически ощущал эти плотные, обжигающие эманации фанатичной преданности, исходившие от толпы. Эта сумасшедшая энергетика проникала в меня, резонируя в груди. Уже думал, что лишку дал в борьбе за умы гвардии и армии.

Устоять на ногах в раскачивающихся на весу санях было чертовски сложно. Меня спасло лишь то, что верный телохранитель, стоявший сзади, мертвой хваткой вцепился мне в пояс, а сам я до побеления костяшек сжал железный поручень. Так я и плыл над морем солдатских голов, стиснув зубы, продолжая изображать непоколебимого римского императора.

Благо, до дворца было недалеко – метров триста пятьдесят, не больше. Будь расстояние хоть на сотню шагов длиннее, мое сердце бы просто остановилось. Хотя что мы знаем о своих потаенных силах?

Сквозь хаос прорезался четкий, ритмичный лязг. Это суворовцы – моя Особая рота почетного караула – действуя слаженно и жестко, начали оттеснять беснующуюся пехоту, беря плывущие сани в стальное кольцо оцепления. Они прорубали коридор к парадным дверям.

Как только сани плавно опустили на каменные плиты перед крыльцом, я позволил себе медленно, не теряя достоинства, опуститься на бархатные подушки. Я прикрыл глаза, концентрируясь лишь на том, чтобы не потерять сознание прямо здесь, на ступенях.

Теперь предстоял финальный аккорд.

Я заставил себя открыть глаза. Оперся на борт саней. Встал. Отстранил руку бросившегося на помощь охранника. Тяжело, но твердо перешагнул через борт.

И самолично, печатая шаг, вошел в высокие парадные двери Зимнего дворца.

Тяжелые дубовые створки с глухим стуком захлопнулись за моей спиной, отсекая рев толпы, морозный ветер и необходимость играть роль всесильного бога.

Здесь, в полумраке дворцового холла, натянутая до предела струна лопнула. Зрение моментально сузилось до темной точки. Ноги превратились в вату.

Я обмяк и беззвучно рухнул вниз – прямо в вовремя подставленные руки бледного генерала Матюшкина и подскочившего майора Салтыкова.

Сознания не потерял, хотя оно и было мутным, словно бы в замедленном фильме, пленку которого еще и зажевало, ну или носитель стал подвигать. То отчетливо слышал, то рваные звуки проникали в мозг. То видел, словно бы ничего и не изменилось, то как будто на глаза накладывали чуть просвечивающуюся повязку.

Гвардейцы подхватили меня под руки с двух сторон.

– Дорогу! Расступись!! – рявкнул генерал Матюшкин, да так, что я мог бы удивиться, если бы только не отвлекался на собственное состояние.

Гвардейцы, сопровождавшие нас, лязгая амуницией, врезались в толпу придворных, расчищая путь. Они просто грубо, плечами и прикладами, оттесняли разодетых вельмож, которые вновь, как жирные тараканы на кухне, почуявшие крошки, выползли из своих нор и бродили по коридорам Зимнего дворца в поисках неизвестно чего. Точнее, в поисках власти.

Я плыл в этом коридоре из лиц и мундиров на грани беспамятства. И лишь когда моя спина коснулась мягких перин, я позволил себе роскошь окончательно отключиться.

* * *

…Вынырнул я из темноты от резких голосов за дверью.

– Никого не пущать! Приказ государя! – требовательным, железобетонным тоном рубил генерал-майор Матюшкин.

– Нас – можно! Мы – семья! Император уже как двенадцать часов спит – это был голос моей старшей дочери, Анны. Откуда только в этой девчонке взялось столько грозной, повелительной стали? – С нами законный наследник российского престола! Мы должны быть у ложа императора, что бы там ни происходило!

– Да! – звонко выкрикнул мой внук, великий князь Петр Алексеевич. На последнем слове его детский голосок дал петуха, сорвавшись на визг, выдавая отчаянный страх мальчишки.

Я с трудом разлепил тяжелые веки. В спальне пахло ладаном, камфорой и чем-то кислым.

– Пустите… – прохрипел я.

Надо мной, низко склонившись, нависал лейб-медик Лаврентий Блюментрост. Одной рукой он сжимал мое запястье, отсчитывая удары пульса, в другой держал склянку. Тут же, в красном углу, под тускло мерцающими золотом царскими иконами, истово отбивал поклоны и шептал молитвы Феофан Прокопович.

Я словно совершил временную петлю, вернувшись в ту самую точку, в которой очнулся несколько дней назад, впервые попав в это тело. Да, декорации те же, но был существенный нюанс…

Тело отзывалось тупой, ноющей болью. Я понимал, что словил жесточайшее переутомление. Резкое падение на дно саней, дикий выброс адреналина, холод – всё это спровоцировало новый приступ. А еще я чувствовал жгучую резь внизу живота. Видимо, во время той тряски катетер, с помощью которого я только и мог мочиться, вышел, и пока я спал в беспамятстве, Блюментросту пришлось вставлять эту металлическую трубку заново. Пытка, врагу не пожелаешь. Но… я не помню. Спал? Наркоз? Второе точно нет.

Двери распахнулись.

– Батюшка!!

Казалось, с абсолютно искренними, а не наигранными слезами к моей кровати рванула Елизавета. Моя прекрасная молодая златовласка с размаху рухнула на колени перед ложем, уткнувшись мокрым лицом в свежие, накрахмаленные простыни, судорожно целуя край моего одеяла.

– Подойди ко мне, Петруша, – спокойно сказал я, властно выдергивая правую руку из цепкого захвата медика.

Мальчишка робко приблизился. Я положил тяжелую ладонь на его светлую голову, погладил. Наследник пытался держаться молодцом, старался казаться мужчиной, хотя его мальчишечьи глаза блестели от непролитых слез. Но он, в отличие от остальных, не рыдал навзрыд, как Елизавета, не всхлипывал громко, как вошедшая следом Анна, и не утыкался в кружевной платок, нервно подергивая худенькими плечиками, как его старшая сестра, великая княжна Наталья Алексеевна. Лишь одинокие слезы, тихие. Наверняка, он даже и не понимает, почему и зачем плачет. Не думаю, что я стал для него дорог. Рано… Это защита организма.

– Уроки выучил? – неожиданно для всех, разрушая пафос момента, спросил я.

Вопрос прозвучал настолько дико и неуместно в атмосфере всеобщей скорби и ожидания смерти, что повисла секундная тишина.

– Я?.. – растерянно хлопнул ресницами мальчишка.

– Ну не я же, – я позволил себе слабую, но искреннюю усмешку. – Я свои науки уже усвоил. Практику сдаю. А вот я бы хотел, чтобы мой наследник познавал науки получше своего деда. Тебе империю принимать.

– Господин медикус, – вдруг раздался холодный, совсем не детский голос.

Удивительно, но в этом сонме плачущих женщин первой взяла себя в руки Наталья Алексеевна. Она опустила платок и посмотрела на врача требовательным, жестким взглядом.

– Что скажете по самочувствию Его Величества? Каков прогноз?

Блюментрост замялся. Прежде чем ответить, он почему-то бросил быстрый, нервный взгляд на стоящую на коленях Елизавету. И тут произошло то, что заставило меня внутренне усмехнуться. Елизавета, уловив этот взгляд, мгновенно прекратила рыдания – словно кто-то повернул выключатель. Это красноречиво выдало долю артистизма в ее истерике. Она подняла голову и посмотрела на Наталью Алексеевну так тяжело и злобно, что стало ясно: тетка и племянница на дух друг друга не переносят, считая друг друга политическими соперницами.

М-да… Клубок змей. И в этом террариуме противоречий мне предстоит создать хотя бы иллюзию нормальных, рабочих семейных отношений. Если они перегрызут друг другу глотки, как только я закрою глаза, всё, что я задумал, рухнет.

Но я не отступлюсь.

Тем более, дней через десять сюда должны привезти еще одну фигуру этой сложной партии – Евдокию Лопухину. Мою… точнее, Петра первую жену. Я приказал вытащить ее из Суздальского монастыря, который мало чем отличается от тюрьмы. Я понятия не имел, что буду с ней делать, но держать бывшую царицу, бабку наследника престола в каменном мешке накануне больших реформ – политическая глупость. Оппозиция всё равно сделает из нее мученицу. Пусть лучше будет на виду.

Хотя допускать ее к себе я категорически не хотел.

Стоило мне только подумать о ней, как по позвоночнику скользнул липкий, иррациональный холодок. Меня разбирал почти животный страх. Это были эманации чувств, фантомные боли старого Петра. Тот ужас, то отвращение и тяжесть, которые испытывал реальный Петр Великий к своей первой, постылой жене, въелись в нейронные связи этого мозга так глубоко, что даже мое современное сознание не могло до конца подавить эту чужую, древнюю панику.

– Жить буду, Блюментрост? – я перевел взгляд на лекаря, прерывая затянувшуюся паузу и возвращая себе контроль над ситуацией. – Говори при всех. Я еще не закончил дела.

– Я не видеть прямой угрозы для жизни, Ваше Величество, – Блюментрост осторожно подбирал русские слова, пряча глаза. – Сильнейшее переутомление. Выходить на мороз было слишком рано. А стоять на ногах так долго… организмус не выдержал.

И с этим медицинским заключением я был абсолютно согласен. Лекарь с поклоном поднес мне серебряный кубок с какой-то мутной, вонючей жидкостью. Я уже употреблял это варево раньше: на вкус – концентрированный шиповник, что-то елово-хвойное, кисленькое и вяжущее, но пахнущее скверно. Судя по всему, состав был интуитивно подобран так, чтобы служить мощнейшей витаминной бомбой.

Но пить я не спешил. Я кивнул гвардейцу, стоявшему у изголовья. Тот молча шагнул вперед, взял кубок из рук опешившего лекаря и сделал хороший, полновесный глоток. Подождал несколько секунд, прислушиваясь к себе, и лишь затем передал сосуд мне.

Блюментрост мучительно поморщился, оскорбленный таким явным недоверием к его врачебной клятве. Но я не читал на его лице ни животного страха, ни паники – ничего из того, что выдало бы отравителя. Лекарь просто злился. Злился на то, что теперь в его лаборатории днюет и ночует как минимум один вооруженный до зубов гвардеец, который буквально дышит ему в затылок, заглядывает в каждую ступку и дотошно выспрашивает, что за порошок медик сыплет в государево зелье.

Но не стоит пренебрегать безопасностью. И сегодняшние события, или…

– Бам! – словно бы почуяв мой интерес, часы отбили полночь.

Я залпом выпил кислятину и вытер губы тыльной стороной ладони, думая о том, что работаю по большей части ночью, никак в режим не войду.

– Так что с уроками? Выучил ли ты всё? – спросил я у наследника. Чувствовал я себя, на удивление, сносно – только голова слегка кружилась, да слабость не давала оторвать спину от перин.

Великий князь опустил светлую голову и виновато пробурчал, что обязательно всё выучит, но вот учителя нынче больно строги…

Я мысленно вздохнул. У меня просто физически не было времени подобрать ему нормальных, современных наставников. Те горе-педагоги, что приехали с Петром Алексеевичем во дворец, продолжали вдалбливать ему в голову замшелые догмы.

Хотя я был уверен: теперь, когда я публично, перед всей гвардией и двором, обозначил его статус наследника престола, эти учителя начнут лезть из кожи вон. Попытаются выслужиться, чтобы потом взлететь по карьерной лестнице при новом императоре.

Но оставлять это на самотек нельзя. Чуть позже я лично разгоню этот штат репетиторов и подберу ему таких людей, которые вылепят из него государственного деятеля, а не капризного барича. Да и сам, по возможности, возьмусь за его воспитание. Если успею, конечно.

– Ну что, девки, порыдали? – я криво усмехнулся, попытавшись приподняться на локтях.

Служанка Грета, тенью метнувшаяся из угла, тут же ловко подбила и подложила мне под спину еще пару пуховых подушек.

– А теперь утрите носы, ступайте прочь и несите благую весть: с государем всё в полном порядке! Сызнову меня Богородица оградила, – повелительно бросил я, указывая пальцем на дубовые двери. – Рассказывайте всем, что царь третьи сутки ночами не спал о благе государственном думая, вот и утомился. Просто уснул в санях. А нынче снова работать будет и принимать людей нужных. Ступайте!

Родственники, неожиданно проявившие такое участие в моей судьбе (и мне хотелось бы верить, что хоть на малую долю искреннее), послушно потянулись к выходу.

Но прежде чем двери закрылись, я приказал остаться Феофану Прокоповичу. А затем велел позвать из коридора генерал-майора Матюшкина, который лично нес караул у моих покоев.

Когда мы остались втроем, не считая молчаливой тени гвардейца, я вперил тяжелый взгляд в архиепископа.

– Владыко, – жестко начал я. – Тебе поручаю архиважное дело. Прямо сейчас разошли предписания всем настоятелям столичных храмов. Завтра на службах они должны благодарить Господа за мое очередное чудесное избавление. И пусть пастве вдалбливают: меня охраняет сама Пресвятая Богородица для завершения великих, богоугодных дел. Пусть говорят про свет с небес на площади. Понял меня?

– Исполню в точности, Ваше Величество, – низко поклонился Феофан, умные глаза которого блеснули пониманием.

Он становился моим главным идеологом, моим министром пропаганды. Церковный амвон в этом веке – мощнейший рупор, круче любого телевизора.

Потому что с официальными СМИ в империи была настоящая катастрофа. Существовала лишь одна печатная газета – «Ведомости», и то, как она работала, вызывало у меня зубовный скрежет.

Только вчера они соизволили выпустить номер со статьей о моем исцелении от смертельной болезни. Хотя я требовал дать материал в печать немедленно! И как они это написали? Вместо хлесткого, духоподъемного репортажа о божественных знаках и свечении над Зимним дворцом, эти бумагомараки выдали текст таким сухим, зубодробительным канцелярским языком, словно составляли аналитическую записку о сальдо торгового баланса империи за прошедший квартал. Читать это было невозможно. Никакой работы с эмоциями целевой аудитории!

Эту информационную богадельню тоже придется разгонять и строить заново. Но это завтра. А сейчас у меня в спальне стоял шеф госбезопасности Матюшкин, и пришло время заняться теми, кто пытался проделать во мне лишние отверстия.

Даже мне, главному фигуранту статьи, было абсолютно неинтересно это читать. Я поймал себя на мысли, что просто проскальзываю взглядом по строчкам, зевая и перескакивая через громоздкие абзацы прямо к концовке.

Не умеют местные «акулы пера» писать в нужном ракурсе. Нет у них понимания, что такое инфоповод, целевая аудитория и эмоциональная накачка. Этому придется учить с нуля. А еще следует навести жесткий порядок в типографии, чтобы запустить хоть какое-то подобие современных новостных циклов. То, что случается в Петербурге сегодня, завтра к полудню уже должно быть отпечатано и разнесено по кабакам и кофейням в виде горячих сводок. Или кофеен нет еще? Будут. Но на третий день должны выходить аналитические передовицы, в которых через эмоции будут закладываться нужные мне политические нарративы.

Прокопович, получив инструкции, беззвучно исчез. Затем я выставил за дверь и служанку Грету. Матюшкин остался.

Думаю, что после истории с Авдотьей, которая до сих пор гниет в застенках Петропавловской крепости, доверять прислуге нельзя от слова «совсем». Слуги – это самая дешевая и уязвимая брешь в любой охране. Их легче всего подкупить, запугать, взять в заложники их родственников и заставить шпионить. А такого полицейского ресурса, чтобы к каждому полотеру и каждой прачке приставить куратора из Тайной канцелярии, у меня банально нет.

Я тяжело посмотрел на генерала.

– Значит так, Матюшкин. Бери лучшего художника, какого найдешь, и отправляйся туда, куда скинули то, что осталось от новгородских стрелков.

– Так их же разорвали, Ваше Величество… Мясо одно.

– Пусть сложат обрывки лиц вместе и нарисуют! Разберетесь на месте. Денег не жалеть. А то что не художник, то десятками рублей считает, – отрезал я. – Сделайте парсуны. А потом бери своих псов и показывайте эти рисунки всем и каждому – по кабакам, по постоялым дворам, по борделям. Если такие есть… Кто-нибудь да видел эти рожи. Узнайте, с кем они пили, с кем говорили. Так мы найдем того, кто передал им деньги, а через него выйдем на заказчика.

Я излагал прописные истины банального полицейского следствия из двадцать первого века. Но здесь, судя по расширившимся глазам генерала, это звучало как божественное откровение, как невиданный прорыв в криминалистике.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Величество! – сухо и по-военному четко отрапортовал Матюшкин, хотя в его глазах полыхнул настоящий служебный фанатизм. Ему явно не терпелось опробовать новый метод.

Он вышел. Я остался один и специально запер за ним дверь.

Вот кто не знает жизни без белого фаянсового унитаза – тому нечего даже мечтать о попаданстве в тела исторических персонажей. Все эти кринолины, пышные парики, глубокие декольте дам, галантные поклоны и золотые кареты – это лишь красивая ширма, за которой скрывается чудовищная антисанитария и суровый быт элементарных человеческих потребностей.

Помнится, в прошлой жизни, во время туристической поездки в Версаль, один въедливый мужичок из нашей группы долго допытывался у рафинированного французского экскурсовода: а где, пардон, располагались туалеты при Людовике Пятнадцатом?

– Где это… сгали? – спрашивал он, чуть ли не плюясь от необходимости картавить.

А нигде. Никаких туалетов не было. История привычного нам ватерклозета с гидрозатвором – это достижение цивилизации века эдак девятнадцатого.

Так что и здесь, будучи самодержцем гигантской империи, мне приходилось пользоваться банальным ночным горшком. А потом еще и скрывать брезгливость, наблюдая, как кто-то из придворных слуг выносит то, что исторг из себя организм государя императора.

Они же несли этот горшок с таким почтением и благоговением, даже не смея прикрыть нос пальцами, словно монархи какают лепестками роз. Не хватало только торжественных возгласов стражи: «Дорогу дерьму императора!» и чтобы фрейлины приседали в глубоком реверансе, крутя носиками, чтобы уловить все нотки аромата.

Французские короли, говорят, вообще любили принимать просителей, восседая на специальном стульчаке с дыркой. Дикость.

Противно, особенно для изнеженного гигиеной человека из двадцать первого века, но от физиологии никуда не уйдешь. Я со вздохом откинул тяжелое одеяло, с трудом спустил ноги на холодный паркет и, морщась от тянущей боли в паху, присел на холодный, массивный серебряный горшок.

Впрочем, не думаю, что это как раз тот исторический процесс, который следует описывать в подробностях. Факт остается фактом: даже великие реформы иногда приходится обдумывать сидя на ночной вазе.

После всех необходимых процедур состояние мое стабилизировалось. Я чувствовал себя вполне сносно – может, чуть хуже, чем за полчаса до того злополучного выхода к войскам, но вполне терпимо.

Так что вскоре я соизволил пообедать. От изысканных дворцовых блюд отказался наотрез, потребовав простой овсяной каши, пары вареных вкрутую яиц и, к удивлению поваров, тарелку соленых огурцов. Организм, измученный пресной диетой и слабостью, отчаянно требовал хоть какого-то пикантного вкуса. К тому же, в голове всплыл какой-то обрывок статьи из прошлой жизни: кажется, в рассоле и соленых огурцах естественного брожения содержится то ли какая-то доля природных антибиотиков, то ли аналог аспирина.

Возможно, сработала великая сила самовнушения, но я с удовольствием хрустел огурцами, искренне веря, что с каждым укусом принимаю лекарство. И, что самое смешное, мне действительно стало еще лучше. Мысли прояснились.

Я потянулся к прикроватному столику, взял тяжелый медный колокольчик и решительно встряхнул его.

Дверь распахнулась мгновенно, словно там только этого и ждали. На пороге вырос Иван Бутурлин. У него было свое задание. Я всерьез рассматривал его как третьего кандидата на ту процедуру, которую языком двадцатого века можно было бы назвать ласковым словом «экспроприация». Те колоссальные суммы, которые прямо сейчас изымались из подвалов Меншикова и Толстого, а теперь еще и горы золотой посуды, которую свозил в казну Долгоруков – всё это было чудовищным соблазном. Такие богатства, лежащие без должного контроля, могли бы смутить абсолютного аскета и сподвигнуть на воровство даже святого. Двоим сложно договориться, троим еще сложнее. Тем более, когда у каждого одно и тоже задание – следить за достоверностью счета.

– Антона Мануиловича Девиера ко мне! – скомандовал я.

Бутурлин коротко поклонился и шагнул назад, широко распахивая тяжелые створки дверей. В образовавшийся проем я успел увидеть, что в приемной перед императорской опочивальней яблоку негде было упасть от набившихся туда вельмож. А в первом ряду, плотно прижавшись друг к другу плечами и буквально искря от взаимной ненависти и соперничества, стояли канцлер Головкин, Остерман и Бестужев. Ждут, стервятники.

Через минуту в спальню упругим шагом вошел Девиер. Очередной серьезный разговор и важнейший сдвиг в империи. Ну это если мне приглянется человек, о котором я знал только хорошее. Но мало ли…