Текст книги "Наставникъ 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Бах! – прогремел новый выстрел.

Аркадий вновь устремился в погоню за скоростью и стал крайне быстро и сноровисто повторять алгоритм заряжания пули. Единственное, на что ему приходилось отвлекаться от механического исполнения действия, – это на то, каким именно концом пулю нужно всаживать в ствол.

Возможно, для пули, которая в иной реальности называлась «Пулей Минье», это единственный недостаток – нужно чётко следить, чтобы пуля располагалась конусом на выходе из ствола. И я был уверен: казусы будут встречаться по мере распространения этого оружия. Но подобный недостаток с лихвой перекрывался просто колоссальным количеством достоинств.

– Четыре выстрела в минуту, батюшка! Так это же… – восхищался Аркадий, наконец отложив штуцер и передав его одному из казаков. Он стремительно направился ко мне, широко раскинув руки, и заключил в крепкие объятия.

Так часто меня обнимали разве что в эпоху Леонида Ильича Брежнева – там и мужчины целовались при встрече, даже не подозревая, что это может значить что‑то иное, кроме как знак глубокого уважения. А уж как Брежнев «засосёт» какого‑нибудь гэдеэровца Хонеккера или другого руководителя – так женщины только отрывались от телевизоров и поглядывали на своих мужей, сокрушаясь, что те так не умеют.

Ну и я был в тени своего отца-писателя, да и сам стал двигаться по карьерной лестнице, некоторые особенности моей службы во время Великой Отечественной войны раскрылись и по ним тягали, да все расцеловывали.

И вот теперь, безо всякого подтекста, меня расцеловали в обе щеки, похлопывая по плечам и восторженно восклицая:

– Обещаю, с этим‑то оружием мы до любого супостата доберёмся! В полку всем расскажу…

Когда восторженные нежности поутихли, я спокойно добавил:

– Массово производить это оружие нам, России, пока нельзя. Учтите: его будут делать и другие, если увидят у нас. У французов экономика куда как более сильная, чем у нас. У них есть мануфактуры, фабрики. У них – Бельгия, где уже идёт промышленный переворот, Германия… Так что Наполеон наклепает таких пуль и штуцеров куда больше, чем сможет сделать нынешняя Россия, – я посмотрел на офицерскую чету из отца и сына. – Не навредить бы.

Я сделал паузу, глядя на лица собеседников, и продолжил:

– По всему выходит, массово применять это оружие мы не сможем. Не добьёмся нужной численности, а значит, дадим врагу возможность нас переиграть.

– Ну так и зачем же тогда вообще это использовать? – удивился Аркадий. В его голосе, казалось, прозвучала даже лёгкая обида. – Если нет возможности превзойти противника числом?

– Отчего же не применять? – возразил я. – Вот, Аркадий Игнатович, добьётесь перевода сюда, в Ярославль, хотя бы своей роты. И здесь можно натаскать казаков так, чтобы потом, оставаясь в тылу, мы могли громить французские обозы, а самого Наполеона взять в плен! С этим оружием мы сделаем куда больше того, на что способна казачья рота в линейном сражении. Представьте: скрываться в лесах, наносить удары по коммуникациям, по обозам французов… Это новая тактика, новый уровень войны!

Полковник Ловишников осуждающе покачал головой:

– Прошу вас, не выдумывайте того, чего может и не случиться. Наполеон Бонапарт не станет на нас нападать. А мы не пруссаки какие, отпор ему дадим! А в остальном, пожалуй, вы правы. И казачья сотня в нашем городе точно не помешает. Уж больно тут много… неправильного.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а затем неожиданно сменил тему:

– А чего вы не хотели бы отдать это оружие гусарам? Говорят, их переведут сюда, под Ярославль. – Представляете, как дамы города нашего… небось уже спят и видят гусар. И чего считают, что они дамские угодники найпервейшие. Побывали бы в объятьях казака лихого, поняли бы разницу, – полковник рассмеялся.

Разговор плавно перешёл в русло светских рассуждений, и атмосфера стала менее напряжённой.

Тем временем пара казаков – а казалось, что у Ловишниковых, кроме казаков в слугах, и нет никого иного – принесли стол. На нём тут же появились бутылки с вином, тарелки с закусками: солёные огурцы, копчёная рыба, ржаной хлеб.

Я невольно покосился на угощение. Признаться, предпочёл бы сейчас не вино, а горячий чай из самовара – тот самый, душистый, с мёдом и мятой, какой подавали у нас в усадьбе по утрам. Но отказываться было бы невежливо, так что я лишь слегка кивнул в знак благодарности.

Выпили…

– Позволите? – спросил я, указывая на винтовку.

Сделал это когда заметил, что казак перезарядил штуцер новой пулей. В целом-то я последовательность заряжание штуцера знаю. Но одно – знать, иное – применять. А вот стрелять.

Взял тяжеленный штуцер. Нет, это оружие нужно обязательно облегчать. Но не прямо же сейчас. Прицелился в чучело из сена в шагах двухстах. Вдох… выдох…

– Бах! – винтовка ощутима лягнула в плечо.

– А вы опасный человек! Пуля вошла в условное плечо, – сказал Аркадий, пристально наблюдавший за тем, как я целился.

– Не хватает прицела хорошего. Мушки, – сказал я.

А потом еще некоторое время пришлось рассказывать о прицельной системы. Полковник обещал сделать.

– Я закажу штуцеров двадцать. Более не стану, – сказал полковник.

Да, это удовольствие дорогое – винтовки. Но двадцать?

– Нужно больше… Но я рассчитываю заработать денег и тогда куплю еще, – сказал я.

Остаток дня пролетел в суете. Сперва, после того, как я покинул общество Ловишниковых, отправился в… А тут и не понять: то ли в гимназию, то ли в лицей. В музей – так правильнее всего сказать. Заказанные мной у надзирателя Кузмича полки, были готовы. Шустро он. Но на кону стоял рубль. Может именно он стал ускорителем процессов.

Помышлять пока о витринах, в стекле, не приходилось. Потом уже. Но экспонаты нужно раскладывать. Вот я пару часов над этим и потрудился.

Отделил одну полку, подписал найденный бронзовый топор и два каменных времен Бронзового века и подписал их. А на сами артефакты приклеил цифры. Вот уже и частью доказательства древности Ярославля. Хотя эти артефакты были куплены проректором Герасимом Федоровичем без привязки к местности. Принесли, он дал за бронзовый топор, на самом деле уникальный артефакт, целый рубль, ну а за каменные десять копеек. А где нашли?

И когда я наконец-то вернулся в свой свой дом, город уже шумел. До назначенного приема у генерал-губернатора оставалось чуть больше двух часов. И по улицам уже расхаживали те, кого на такое мероприятие не пригласили.

Развлечений в городе мало, если вообще можно говорить о их наличии. Так что уже интересным может казаться просмотр прибывания приглашенных на бал людей. Так, издали, но потом обсуждать и кого пригласили и кто на какой карете приехал, во что одет…

В доме пахло растопленными печами, воском и чем-то еще, туалетной, или как тут говорят «Кельнской водой». Этот запах неизменно ассоциировался у меня с Анастасией Григорьевной.

Я прошел в свою комнату на втором этаже. А топили дом точно для меня. Внизу кости от жара ломило. А вот на втором этаже как раз комфортная температура оказалась.

Моя невеста сидела перед большим зеркалом, в то время как ее помощница, Глаша, колдовала над прической моей красавицы. Анастасия через зеркало поймала мой взгляд, и ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.

– Ты пахнешь как артиллерийский редут после жестокой баталии, – ласково пожурила она меня, не поворачивая головы, чтобы не мешать Глаше, это своего рода парикмахер по вызову, укладывать сложный локон над ушком. – Неужели эти твои железки стоят того, чтобы морозить себя на полигоне с самого рассвета? Вот таким был и мой батюшка, до того, как потерял ногу и… волю

Я подошел ближе, положил руки на ее обнаженные, еще не прикрытые шалью плечи. Кожа была теплой и нежной, как шелк.

– Эти железяки, Настенька, однажды могут спасти нас всех, – тихо ответил я, глядя в отражение ее глубоких, чуть тревожных глаз. – Они нужны России.

– Ты опять о войне, – вздохнула она, и улыбка слегка померкла. – Весь город только и говорит, что о твоих мрачных предсказаниях. Говорят, что ты не веришь в Тильзитский мир.

Вот… Я тоже заметил, какой именно нарратив распространяется. Еще и Ловишниковы пожурили меня:

– Ваши сказания о грядущей войне могут высмеиваться, Сергей Федорович. Будьте с ними осторожнее, – сказал мне по-дружески полковник.

Я посмотрел на будущую жену. Странно и одновременно обнадеживающе: я еще ни разу не усомнился в своем решении. Как бы не складывалась жизнь, я хочу, чтобы рядом была Настя, Андрюша… И тещу устроим и Алешку.

– В него не верят только дураки и те, кто не умеет считать экономические убытки нашей страны от континентальной блокады, – я мягко поцеловал её в макушку. – Но давай не будем об этом сейчас. Сегодня мы должны блистать. Сам принц Георгий Петрович Ольденбургский жалует нас своим вниманием.

Анастасия чуть отстранилась, Глаша подала ей изящное платье из тончайшего светло-зеленого муслина, сшитое по последней парижской моде – ампир, с завышенной талией, перехваченной золотистой лентой.

– Мы договаривались, Настя, – настороженно сказал я.

– Да. Я в порядке, – сказала она.

Мы говорили о том, что никто, даже мы сами, не должны думать, или показывать видом, что Настя и принц имеют свою тайну. И для этого нужно словно бы забыть о случившемся.

– Ты великолепна! – сказал я, любуясь Настей. – Готова?

– Да!

– Ну так пошли удивлять и всем показывать, столь Дьячковы сильны, особенно, когда вместе, – усмехнулся я.

– Ну пошли!

Глава 21

19 сентября, 1810 год, Ярославль.

Какая же она всё-таки красивая. Настя прихорашивалась перед большим зеркалом, в свете мерцающих восковых свечей, а я просто стоял в тени и смотрел, откровенно любуясь своей женщиной. В голове, словно назло, всплывали жаркие, пикантные подробности нашей единственной пока близости.

Каждое движение её изящных рук, поправляющих непослушный локон, каждое скольжение шелка по её плечам отзывалось первобытным зовом, инстинкт размножения говорил о том, что не только разумом своим я живу. Желание накатило так резко, что захотелось вот прямо сейчас подойти, обнять, отбросить все эти сложные наряды и никуда не ехать.

Но времени категорически не было. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить себя той рациональной мыслью, что вся жизнь у нас еще впереди. Но тут же мой внутренний голос, умудренный опытом совсем другой, прошлой-будущей жизни, усмехнулся: сам же знаешь, сколь стремительно летит время. Оглянуться не успеешь – а жизнь, считай, и прошла, просочилась сквозь пальцы, как песок.

Именно этот опыт гнал меня вперед, заставляя быстрее принимать решения, действовать, рисковать и жить полной грудью здесь и сейчас. Иначе потом и жить не придется, если всё время откладывать на призрачное «завтра». Так что свадьба сразу же, как только это возможно. Ну и решение остальных вопросов тоже.

– Главное, не спорь ни с кем о политике, умоляю тебя, – Настя повернулась, прервав мои размышления. Она подошла вплотную и положила свои маленькие, теплые ладошки на лацканы моего сюртука, который я еще не успел сменить на парадный наряд. – Я очень хочу, чтобы этот вечер прошел спокойно. Мы будем танцевать полонез, пить вино, но в меру, улыбаться знакомым. Обещаешь?

Я посмотрел в её огромные, полные искренней мольбы глаза. Боже, как же мне хотелось пообещать ей этот вечный мир! Этот уютный, пахнущий духами и свежей выпечкой кокон девятнадцатого века, где главная проблема – это выбор лент для платья. Эти балы, хруст французской булки, неспешные беседы и абсолютную, почти детскую беззаботность.

Но я знал то, чего не знала она: всего через два года эти начищенные, натертые мастикой паркетные полы содрогнутся от тяжелой поступи сотен тысяч солдатских сапог, а запах французских духов сменится вонью пороха и гниющей плоти. Эко меня бросает в крайности!

– Обещаю, что буду образцом светских приличий. Настоящим душкой, – улыбнулся я, стараясь вложить в голос максимум уверенности и спокойствия, накрывая её ладони своими. – Но ты же сама прекрасно понимаешь, что мы идем не просто на бал. Это прием, где нам наверняка готовят испытания, прощупывают почву. И мне, пожалуй, пора смыть с себя этот пропахший порохом редут и превратиться в настоящего петиметра.

– В петиметра? Ты? Где ты и щеголь? – Настя звонко, совершенно искренне рассмеялась, и напряжение в её глазах чуть спало. – Не получится при всем желании. У тебя глаза не те.

– Ты меня еще плохо знаешь, – парировал я, чуть отодвигая суетящуюся рядом нанятую Настей для подготовки к балу Глашу и крепко, по-хозяйски обнимая свою женщину за талию.

– Может, Глашка оставит нас на минут пятнадцать? – вдруг лукаво прошептала Настя мне в самое ухо, обдав разгоряченную кожу горячим дыханием.

– Не обижай меня пятнадцатью минутами, радость моя. Мне с тобой и часа будет мало, – хрипловато ответил я, с неохотой разжимая объятия.

С превеликим бы удовольствием я прямо сейчас послал бы Глашу не просто за дверь, а куда-нибудь на другой конец города. Но время действительно не терпело. Уже пора бы и встречать наш выезд. Тем более что я расстарался и нанял извозчика с куда как более ухоженной бричкой и сытыми рысаками, что стоило по местным меркам весьма недешево, но статус обязывал.

Сборы заняли еще около часа, и это было то еще испытание. Я с превеликим трудом, кряхтя и поминая всех святых, втиснулся в жесткие, словно деревянные, рамки парадного фрака, скроенного по последней моде.

Но главная проблема поджидала впереди: нужно было завязать шейный платок. Это не просто кусок ткани, это своего рода местный галстук, сложнейшее архитектурное сооружение из накрахмаленного батиста, и без такого атрибута в приличном обществе делать нечего – засмеют.

Мои пальцы, привыкшие к перу категорически отказывались вязать нужные узлы. И тут настоящим спасением стало появление тещи, которая твердой рукой и с профессионализмом бывалого секунданта пришла на помощь, соорудив на моей шее нечто пышное и безукоризненное.

– Я не одобряю! – решительно сказала Елизавета Леонтьевна, и сразу же, взяв Андрюшу за руку, ушла из верхней комнаты, где мы и готовились к выезду.

Знаю я, что она не одобряет – то, что со мной отправиться Настя. А там будет и принц Ольденбургский и другие, по части, недоброжелатели. Но это выбор Анастасии Григорьевны. Она приняла за истину, что бежать от проблем – точно не выход из положения.

А потом вы поехали. Всего-то пять минут заняла неспешная прогулка в, по сути, соседний квартал. Но статус обязывал явиться не пешком. Это своего рода маркер. Нет возможности нанять выезд? Так и не стремись в высший свет губернии.

Резиденция генерал-губернатора, великолепный каменный особняк на Волжской набережной, встретила нас суетой и огнями. Вереница изысканных экипажей растянулась на сотню метров, повсюду сновали лакеи в богато расшитых ливреях, принимая лошадей и открывая дверцы.

Как только мы вышли из прохладной ярославской ночи и поднялись по широкой парадной лестнице, щедро застеленной толстым красным ковром, нас тут же накрыла плотная, сбивающая с ног волна звуков и запахов. Виртуозно играющий на хорах струнный оркестр, непрерывное шуршание тяжелых шелковых и бархатных юбок, многоголосый гул сотен людей и густой, почти осязаемый, спертый аромат пачули, мускуса, пудры и плавящегося воска.

А сколько запахов духов! Нос резало. Это как в лифте встретиться с девочкой-подростком, которая тайком от матери вылила на себя полфлакона французских духов, которые мама-разведенка за большие деньги купила, чтобы покорить коллегу по работе.

Снаружи дом губернатора Ярославской губернии выглядел не сказать чтобы исполинским – может быть, лишь немного больше, чем особняк того же полковника Ловишникова или дом Самойлова. Однако, как оказалось, внутри пространство было организовано с поразительным размахом. Жилая зона была урезана до минимума, зато бальный зал казался поистине огромным, словно весь этот дом строили исключительно ради него.

Когда я зашел в это колоссальное помещение, залитое светом хрустальных люстр с сотнями свечей, я невольно стал оглядываться по сторонам и коситься наверх. Мой ум тут же начал просчитывать нагрузки. Мне всё казалось, что конструкция потолка весьма неустойчивая, что тех нескольких изящных колонн, которые его подпирают, критически недостаточно, чтобы сдержать вес второго этажа, и что всё это великолепие вот-вот с треском обрушится на головы разряженной публики на первом этаже.

Я понимал, конечно, что здание простояло уже не менее пятидесяти лет и никаких эксцессов не случилось, но всё равно то и дело прислушивался: не трещит ли где балка, не сыплется ли штукатурка, не начинается ли та самая фатальная неприятность.

Как выяснилось очень скоро, совершенно не туда я смотрел в поисках неприятностей. Опасность исходила вовсе не от перекрытий.

Оркестр, к слову, был явно не местный. Рискну предположить, что музыкантов выписали из Твери, которая стала центром этого объединенного генерал-губернаторства. Играли они на удивление профессионально, чисто, без провинциального надрыва, очень спокойно и уверенно. Это то редкое чувство, когда ты не ждешь в напряжении, что вот-вот уставший музыкант ошибется, сфальшивит и не доведет нужную ноту до правильного звучания. Музыка текла гладко, как полноводная река.

И сразу же появилось желание «подарить» этим музыкантам несколько произведений из будущего, которые способны стать настоящими хитами в этом времени. Но пока не об этом, так, случится оказия, сделаю. Нет? Ну и не надо.

Прием был в самом разгаре. Здесь, под этими сводами, собрался весь цвет не только местного ярославского общества, но и весьма важные гости из Твери, и даже какие-то столичные франты из Москвы. Именитое, разбогатевшее купечество, старавшееся перещеголять друг друга толщиной золотых цепей на необъятных шелковых жилетах и роскошью перстней, кучковалось чуть поодаль от родовитого дворянства. А уж в дворянской толпе то и дело ослепительно мелькали расшитые золотом и серебром парадные мундиры гвардейских и армейских офицеров.

Наконец, в зале появилось главное лицо этого вечера. Принц Георг Ольденбургский, супруг любимой сестры императора Александра, оказался мужчиной весьма представительным и статным. Высокий, с правильными, но какими-то застывшими, холодными чертами лица, он носил мундир, сидевший на нем буквально с иголочки.

Он двигался сквозь толпу, как ледокол, и толпа почтительно расступалась, предвкушая начало главной шахматной партии этого вечера. Может быть я и несколько преувеличиваю свое значение для здешней публики, но думаю, что все, что будет связано со мной – это станет поводом для сплетен.

Тут же, по ходу движения, к принцу, словно бы прилипло что-то смердящее, присоединилась госпожа Кольберг.

– А вот и они! – театрально всплеснув руками, баронесса указала на нас с Настей так, будто проводила экскурсию в столичном зверинце и решила продемонстрировать своему высокопоставленному гостю парочку самых диковинных животных. – Позвольте представить: это и есть наш ярославский возмутитель спокойствия.

– Тот самый? Человек, из-за которого мне давеча присылал пространное письмо Николай Михайлович Карамзин? Тот, кто посмел оскорбить личного историографа Его Императорского Величества? – принц Ольденбургский чуть приподнял бровь, разглядывая меня с холодной, отстраненной снисходительностью небожителя. А еще и тот, кто вирши слагает… Удивительно, как все это сочетается.

Что именно сочетается я пока не выяснял. Закусить удила и начать конфликтовать я всегда смогу. Но даст ли мне это что-то ползное, если я поссорюсь еще и с Ольденбургским? Ответ очевиден.

Судя по всему, меня пригласили на этот блестящий прием исключительно с одной целью – в какой-то степени публично опозорить. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на несколько ходов вперед, тут же начал анализировать варианты. Чего именно добивается старая интриганка Кольберг? Чтобы я, не сдержав горячности, сорвался и вызвал на дуэль самого принца?

Гениальный ход, если вдуматься! За оскорбление члена императорской семьи, ну или того, кто рядом с ней, меня мгновенно сотрут в порошок, отправят в кандалах в Сибирь или повесят, и тогда, естественно, никакой дуэли с её драгоценным сыночком Кольберг быть уже не может. Или я откровенно сгущаю краски, и во мне говорит паранойя человека из другого времени?

– Вы молчите, – сказал недовольным голосом принц.

Причем разговор шел исключительно на французском языке. Неруси!

– Ваше Высочество, не думаю, что ссора с господином Карамзиным представляет собой нечто настолько серьезное, – ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответил я. – Ну разве могут истинные ученые мужи всерьез ссориться из-за простых разногласий в научном подходе?

Внешне всё это казалось вполне обыденным светским разговором, даже в какой-то степени изысканно-вежливым. Но вот только для любого по-настоящему умного человека между строк в моей фразе прозвучало очень много такого, что банальной вежливостью назвать было точно нельзя.

Буквально парой фраз я элегантно выставил Карамзина полным идиотом, истеричкой и человеком невоспитанным. Ибо действительно: чего это он взъелся и побежал жаловаться властям, учитывая то, что наши горячие споры касались исключительно разницы подходов к трактовке истории России? Настоящие ученые спорят аргументами, а не кляузами генерал-губернатору.

– Да, недаром говорят, что препираться и спорить с поэтами и философами нет решительно никакого смысла. Иначе у них всегда найдется изящное кружево слов, чтобы выставить вас в самом неприглядном свете, – усмехнувшись, сказал Ольденбургский и рассмеялся, видимо посчитав, что изрек гениальную остроту.

И после этих слов он вдруг перестал казаться мне зашоренным, надменным вельможей. В его глазах мелькнула искра понимания. Он оценил укол. Принц коротко кивнул, явно потеряв к этому интеллектуальному поединку интерес или же просто решив не развивать столь скользкую тему при дамах, и плавно переключил свое внимание на Анастасию, сделав ей пару изысканных, совершенно дежурных, но приятных комплиментов.

– Благодарю, ваше высочество, – выдавила из себя Настя.

Как же ей, наверное, тяжело. Я взял Анастасию Григорьевну за руку, демонстрируя свою поддержку. А принц говорил без надрыва, учтиво вежливо, но точно без интереса, механически.

Не узнал Настю? Странно, но так лучше.

И тут же он пошел дальше.

– Ваше высочество, – услышал я возмущенный возглас вдовы Кольберг. – Но как же так! Карамзин же Николай Иванович…

– Собралось много гостей. Я должен сделать круг и приветствовать каждого, – строго отвечал принц.

«Вот так тебе Кольберг!» – подумал я.

Мы отошли в сторону гигантских окон, выходящих на заполненную стругами и баржами Волгу. Я только успел взять с подноса проходящего мимо лакея два бокала с вином, как к нам приблизилась стайка молодых офицеров. Во главе же ее был… Вот же не отпускает меня эта фамилия.

– Господин Кольберг! – сухо произнес я, от неожиданности и раздражения даже позабыв о местном этикете, предписывающем при приветствии отвешивать хотя бы легкий поклон головой.

– А вот, господа, и наш местный ярославский Калиостро! – нарочито громко, так, чтобы непременно услышали все стоящие рядом, произнес молодой барон, подходя вплотную.

Его «свита» услужливо, почти синхронно хихикнула.

– Господин прорицатель и, как говорят в салонах, великий стратег, категорически не признающий военного гения Бонапарта! – продолжал куражиться Кольберг, упиваясь вниманием толпы.

Я совершенно спокойно, не делая резких движений, передал один бокал Анастасии, а из второго неторопливо сделал крошечный глоток. Вино было великолепным – обжигающе ледяным, колючим, оставляющим на языке приятную кислинку.

– Вы определенно что-то путаете, барон, – ровным, почти скучающим тоном ответил я, глядя ему прямо в переносицу. – Военной стратегией у нас в империи занимаются в не так давно учрежденном Генеральном штабе. Я же скромно занимаюсь механикой человеческих душ. Учу новое, подрастающее поколение искренне любить Царя и Отечество, да веру православную чтить.

– Оставьте вашу наигранную скромность! – Кольберг театрально, с вызовом взмахнул рукой, обтянутой белоснежной лайковой перчаткой. – Во всех домах только и разговоров о том, что вы всем подряд предрекаете скорую войну с французами. Какая нелепость, сударь! Император Наполеон – наш самый искренний союзник. Вся Европа ныне благополучно объединена под двумя великими орлами! А те временные, ничтожные трудности с английскими колониальными товарами – лишь малая цена за долгий и великий мир на всем континенте! Вы же своими мрачными, ни на чем не основанными бреднями лишь сеете панику среди благородного сословия.

Вокруг нас, привлеченный громкими голосами, начал стремительно образовываться плотный круг любопытствующих. Разговоры за соседними колонами стихали. Местное общество, утомленное скукой, обожало скандалы, а уж если в них лично участвовали заносчивые франты – это обещало стать главной сплетней на ближайший месяц. Краем глаза я заметил, как Настя смертельно побледнела. Её тонкие пальцы судорожно, до побелевших костяшек стиснули хрупкую ножку хрустального бокала.

– Вы верно не думали о том, кому продать с поместий то зерно, что уродило этим летом. И если для вас, барон, катастрофическое падение доходов русского купечества и совершенно не скрываемое, тайное стягивание свежих французских армейских корпусов к самым границам герцогства Варшавского – это и есть ваш хваленый «великий мир», то мне остается лишь искренне пожалеть о вашем слабом зрении, – предельно холодно, чеканя каждое слово, парировал я. – Впрочем, поручикам вовсе не обязательно уметь считать и анализировать. Ваше дело – красиво, под барабанный бой скакать в атаку и грудью бить врага. В этом безусловное благородство гусаров – победа. Я бы еще такое воззвание придумал для вас: «там, где гусары – победа»!

А вот сейчас я нанес удар под дых. Я оскорблял Кольберга сильно, зло и предельно расчетливо. Главным, невыносимым для дворянина намеком в моих словах было то, что он прохлаждается здесь, на паркете. В то время, как Российская империя прямо сейчас ведет кровопролитные бои на два фронта, истекая кровью в войнах с турками и персами, нынешний бал у генерал-губернатора в глубоком тылу почему-то слишком уж пестрит блестящими военными мундирами.

– Вы смеете мне дерзить, сударь⁈ – прошипел Кольберг.

Спесь слетела с него в одно мгновение. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, и он сделал угрожающий шаг ко мне.

Я не шелохнулся.

– Смею вам напомнить, что после официального вызова на дуэль в приличном обществе считается абсолютным моветоном устраивать новую публичную ссору с будущим противником, господин Кольберг, – невероятно спокойно, так, чтобы повисшая в зале тишина впитала каждое мое слово, произнес я.

Среди «свиты» барона пробежал растерянный шепоток. Один из молодых офицеров, стоявший чуть позади него, удивленно вытянул лицо и громко, не сдержавшись, спросил:

– Позвольте… Так у вас уже назначена дуэль⁈

Повисла тишина. Казалось, даже музыканты на хорах на секунду сбились с ритма, хотя вальс продолжал звучать всё так же легко и беззаботно. Но здесь, в нашем кругу, взоры устремились в сторону сынка ярославской вдовы.

Я с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как стремительно меняется лицо Кольберга. Багрянец, заливший его щеки секунду назад, внезапно сошел на нет, уступив место мертвенной бледности. Его свита, еще мгновение назад готовая радостно гоготать над любой остротой своего предводителя, теперь растерянно переглядывалась.

Очевидно, молодой барон не счел нужным посвятить своих приятелей в то, что вызов прозвучал и даже сговорено было время и место. Одно дело – красиво скандалить на балу под крылом влиятельной родительницы, и совсем другое – стоять под дулом пистолета. А еще… Матушка же сказала, что дуэль будет отменена. Говорят, что Дьячков сегодня тренировался стрелять по мишеням и попадал преизрядно в каждую.

– Вы… – голос Кольберга дрогнул, потеряв всю свою театральную спесь. Он судорожно сглотнул, воротник его безупречного мундира вдруг показался ему слишком тесным. – Вы не имели никакого права оглашать это здесь! Это дела чести, а не салонная сплетня!

– Дела чести, господин барон, требуют честного поведения во всем, – я говорил тихо, но благодаря акустике зала и наступившей вокруг нас тишине, каждое мое слово падало, как тяжелая монета на мраморный пол. – А пытаться публично оскорбить человека, который уже принял ваш вызов – это удел трусов, ищущих дешевой славы перед дамами. Или вы надеялись, что я выйду из себя, ударю вас при свидетелях, и тогда меня просто арестуют до всякой сатисфакции? Весьма… прагматичный подход для гвардейца. Матушка подсказала?

В толпе зевак кто-то отчетливо ахнул. Несколько ярославских дворян, стоявших поблизости, неодобрительно покачали головами, глядя на ярославского франта. Я бил наверняка, разрушая саму основу его репутации – репутацию бретера и храбреца. Теперь, что бы он ни сделал, он будет выглядеть в глазах общества либо трусом, избегающим честного поединка, либо маменькиным сынком, не способным самостоятельно вести свои дела.

– Я убью вас! – прошипел он, инстинктивно дернувшись к эфесу сабли, которой, к счастью для него, при парадной бальной форме не полагалось. Его глаза налились кровью от бешенства и бессилия.

– Посмотрим, – равнодушно пожал плечами я. – Но пока что вы лишь сотрясаете воздух.

Я почувствовал, как Настя, стоявшая всё это время рядом ни жива ни мертва, легонько потянула меня за рукав фрака. Её пальцы были ледяными. Я накрыл её руку своей, чуть сжал, передавая спокойствие, и перевел взгляд на растерянную свиту барона.

– Господа офицеры, – обратился я к ним с легким, снисходительным поклоном. – Рекомендую вам увести вашего друга, пока он не наговорил на еще одну пулю. Воздух здесь, у окон, слишком свеж для его разгоряченной натуры. Ему бы выпить воды.

– Вы грубите! И поведение такое неприемлемо, – сказал один из замешкавшихся офицеров.

Явно же это были дружки Кольберга по полку. Все в гусарских мундирах.

– Прошу простить меня, если кого задел. Но и вы, господа, явно же потворствуете неприемлемому. А свои споры с господином Кольбергом мы решил у барьера, – сказал я. – Что касается гусаров, а тут, как я вижу немало представителей этого доблестного рода войск, то у меня была песня, посвященная вам, точнее всем кавалергардам.

– Любопытно, – сказал один из офицеров.

И пока на него с осуждением смотрели многие, я поспешил продекламировать стихи этой песни:

– Кавалергарды, век недолог,

и потому так сладок он.