Текст книги "Наставникъ 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Пожар! Пожар! – раздался крик.

Но запаха гари я не слышал. А вот то, что в такой панике кто-то может кого-то зашибить, а иной и споткнётся, и что-нибудь поломает себе, – как мне кажется, это самая главная опасность.

– Кузьмич! – закричал я, завидев одного из надзирателей.

– Вашбродь, не у нас-то горит, у господина директора в кабинете горит. А эти сорванцы… Раскричалися.

– Всё равно выводи детей на улицу. Пусть хватают одеяла, нет времени на то, чтобы приводить себя в порядок. Всех выводи. Пожар дело такое, распространиться быстро.

Тут я увидел Егора. Он, уже собрав почти в полном составе свою банду, стоял в коридоре и смотрел то на выход, то на проход в учебную часть. Явно же нацелился принять участие в тушении пожара.

– Егор, с пожаром справятся без тебя. Помоги вывести учеников, возможно, огонь перекинется сюда, и тогда будет всем плохо. Ты поможешь? – говорил я. – Вот в этом задача – спасти жизнь людей.

Парень кивнул и тут же начал действовать.

– Ёж, берёшь вторую, третью комнаты, Рыжий, тебе четвёртая и пятая комната… – тут же, не растерявшись, начал отдавать приказания Егор, называя своих одноклассников по прозвищам.

Я только улыбнулся. Надзиратель метался туда-сюда и не мог собрать детей, вразумить их. Но вот, как только лидер их, учеников, сказал своё слово, все тут же организованно стали выходить на улицу.

– За учеников отвечаешь головой, – сказал я надзирателю, а сам уже бежал в сторону учебной части.

Уже когда я вышел из пансиона и проходил мимо столовой, стало подтягивать гарью. Так что пожар, действительно, был.

Но…

Я не мог видеть, но словно бы почуял, что под столом в столовой кто-то был. Или всё-таки моё зрение зацепило эту деталь, но мозг не обработал, и вот из этого и рождается чуйка. И вновь была дилемма: бежать и тушить пожар, или всё-таки посмотреть, кто там может прятаться.

Резко разворачиваюсь, делаю быстрые и уверенные, но между тем и громкие шаги. Специально нарочито шумлю, чтобы этим напором и решительностью вынудить, если вообще кто-то здесь есть, он дёрнулся, проявил себя.

Прохожу один стол, второй, направляюсь уже к раздаточному месту.

– А-а-а! – с таким криком летит на меня кто-то.

Конечно, это был мужик, но он был в плаще и с натянутым капюшоном так, что лицо было сложно рассмотреть. Но крик, а также силуэт фигуры дали мне ответ.

– Комендант, сука! – говорю я, одновременно хватая стул.

Комендант бежит на меня с ножом. И явно не для того, чтобы подарить мне его.

– Бам! – бросаю стул в сторону желающего убить меня мужика.

Тот покачнулся, вынужденно остановился. Стул был нелёгким, просто отмахнуться от него не получалось.

И, конечно, этим замешательством своего противника я воспользовался. Не мудрствуя лукаво, может, не совсем героически, но очень эффективно, бью коменданта ногой в пах.

Любой другой удар может прийтись по касательной, или же противник увернётся, а у него в руках всё ещё нож. Так зачем же, если можно выключить своего врага одним ударом и гарантированно.

Мужчины знают: от таких ударов не сразу приходит боль, словно с задержкой. И комендант махнул ножом, подрезав, царапнув мне левый бок. Я был уверен, что это царапина, но когда хлынула кровь, признаться, чуть не растерялся. Мало ли, почку какую подрезал. Нет, конечно, но кровь текла не переставая.

В это время комендант уже стонал и согнулся, охватив то самое место, куда я и пробил…

– На! – выкрикнул я и пробиваю скотине в ухо.

Знаю, что вот этот удар – он самый болезненный. Комендант заваливается на бок. Я ногой отбрасываю от него нож.

Тут же поднимаю его, заламываю руку, и он, наверняка всё ещё не отпустив боль ни в паху, ни в ухе, смиренно пошёл со мной. Когда человеку поистине больно, то разум начинает затмеваться, и он делает то, что от него просят, идёт туда, куда его ведут.

А считать коменданта человеком мужественным, сильным уж точно не приходится.

– Вот же Самойлов, и ты вместе с ним – сучёные твари, – приговаривал я.

Уже слышались крики у кабинета директора, уже я видел мелькающие тени людей, которые бегут с вёдрами воды. Гарью пахло уже так, что начинала кружиться голова. Но я шёл туда.

– Когда Самойлов приказал подпалить, вчера вечером? – спрашивал я.

– Да, – выкрикнул комендант, когда я остановился и выкрутил ему руку посильнее, при этом нажимая болевую точку у шеи.

Самойлов, видимо, всё-таки решил, что со мной кашу не сваришь, что комендант не сможет разобраться в тех документах, которые следовало бы либо изменить, либо просто выкрасть. И решился на более радикальные меры.

А значит, что моё с ним противостояние только усугубится. А ведь я уже думал над тем, что, если уж помогаю Покровскому, то ведь одновременно я выполнял бы поручение Самойлова, он бы таким образом успокоился. Нет, я собирался с него что-то за это взять, конечно же, и не ради Самойлова уже почти был готов на подлог документов, но только лишь ради Никифора Фёдоровича Покровского. Но ведь за каждый свой поступок было бы неплохо получать прибыль.

Глава 14

18 сентября 1810 год, Ярославль.

Из приёмной валил дым, уже выстроились в цепочку и учителя, и прибежали преподаватели из лицея, какие-то ученики тоже стояли в цепочке, из старших только. Цепь из людей вытягивалась змейкой на лестницу и ниже, до колодца, который был буквально возле крыльца. Так что вёдра постоянно передавали, очаг возгорания обильно заливался.

Может уже и слишком обильно. Со второго этажа, где и находился горящий кабинет директора, уже наверняка заливало и первый этаж. Ох, замучаются ремонты делать. А денег-то и нет, и без того, считай, что в долгах, как в шелках. Гимназия, конечно, у лицея традиционно проблем с финансированием нет.

В какой-то момент мне даже стало немного не по себе, стыдно, что ли, что я не успел вовремя и не присоединился к этой честной компании, не тушил огонь. Выглядели «пожарные» стойкими, мужественными, преисполненными героизма. Прям огненоборческие богатыри. Да и то, что я был раздет, ведь с голым торсом отправился тушить пожар – тоже так себе. В этом времени я даже с голым торсом уже как по Красной площади голышом. А ещё…

– Что с вами? – испуганно, словно бы прямо сейчас готов был свалиться в обморок, спросил меня Шнайдер.

– Где господин Покровский? – требовательным голосом спрашивал я.

– За ним отправились, нынче же должен прибыть. Они же, в принципе, считают, что на рабочем месте спать нельзя… – тут, отвлёкшись и чуть более уверенным взглядом рассматривая картину, которую я только что являл собой, и скрученного коменданта, ответил ещё один учитель.

Тут же ему передавали ведро, которое он не перехватил, и деревянная кадь с ручкой и с железными ободами, покрытыми ржавчиной, упала на пол, заливая наши ноги содержимым.

– Продолжайте тушить! Все окна открыли? – сказал я командным тоном.

Уже все смотрели на меня и прекратили важную работу. А мне приходилось стесняться, как та девица, вдруг оказавшаяся в купальнике в Большом театре.

– Ну же! – прикрикнул я.

Словно бы вновь оказался со своей ротой на войне. Наверное, тот период в моей жизни в подкорку вбил определённый алгоритм действий в чрезвычайных ситуациях. По крайней мере, не теряться перед трудностями.

– Кто стоит на воде, оставайтесь! Вы же, – я указал рукой на прибывающих людей и старших учеников, которые стояли чуть в стороне и явно не знали, чем могут помочь. – Вы открываете все классные комнаты, окна в них, все двери должны быть открыты.

Стоят, недоумённо хлопают глазами.

– Да быстрее же! На улице сильный ветер, сейчас, если будет сквозняк, дым будет уходить, и никто не отравится гарью, – пришлось мне кричать, объясняя.

При этом комендант дёрнулся, вздумал попытаться сбежать, и пришлось ещё сильнее надавить ему на руку, усаживая на пол. По-моему, даже что-то хрустнуло. Но нет, этого мне не жалко абсолютно. Может, сломать ему руку, а то, когда ещё представится такая возможность? Или ногу? Со сломанной ногой точно не убежит далеко.

Да, был риск того, что бурный поток свежего воздуха может ещё больше разжечь пожар. Однако, насколько я уже понимаю, кабинет директора и приёмная были залиты водой, и открытых возгораний уже не было. А вот дым чадил так, что ближайшие люди к кабинету Покровского уже начинали кашлять и закатывать глаза, вот-вот намереваясь упасть. Нам тут массовых отравлений не хватало.

Меня послушали. Уже скоро по всему этажу загулял ветер. Дым начало сносить, и почти сразу стало ощутимо легче дышать. Ещё бы, если бы я смог зайти в кабинет директора и оценить обстановку, может быть, и там стоило открыть окна…

– Почему вы удерживаете господина коменданта? – единственный, кто решил спросить меня об этом, оказался учитель рисования, причём, одновременно и лицея, и гимназии, Леонтий Раневский.

Странно, что только он и поинтересовался. Это еще раз говорило мне о том, что собрались тут, пусть и героические пожарные, но не так чтобы смельчаки. Как не спросить-то?

Раневский был столь манерный, какой-то возвышенный, как, наверное, и должны выглядеть многие творческие люди, у него у единственного возник вопрос, почему я насильственно удерживаю коменданта. И смотрит так требовательно, ждет ответа.

– Это он поджёг кабинет директора, – громко, так, чтобы слышали многие, провозгласил я.

– Это правда? – спрашивал Раневский, но не у меня, а, согнувшись в три погибели, пытаясь посмотреть в глаза коменданта, вопрошал у моего пленника.

Тот промолчал. Я же постарался незаметно от других, но нажать чуть более сильно на болевую точку внизу шеи.

– Я! – выкрикнул комендант.

– Но зачем? – один и тот же вопрос одновременно задали несколько человек.

Тут уже промолчали и я, и комендант. И на болевую точку я не давил. Вот придёт Покровский, тогда пусть его сотрудник, отвечающий за бытовую часть, тот, который способствовал хищению многих сотен рублей из гимназии, это похоже, что и не только из гимназии, но и к деньгам лицея умудрился прикасаться, – вот пусть он и рассказывает, что к чему.

И да, есть вероятность, что все будет затерто. Это же директору придется признаваться в «своих» преступлениях. Но не моя головная боль, к удивлению. А то уже казалось, что все вокруг крутиться вокруг занятого моим сознанием тела.

Прошло ещё минут пять. Уже стало очевидным, что пожар локализован и залит водой так, что уже и мы стояли по щиколотку в лужах. И только сейчас прибежал Никифор Покровский, а следом за своим братом и Герасим Фёдорович пожаловал.

На лице директора гимназии отразилась вся скорбь еврейского народа во время особых гонений этих, как они считают, единственных богоизбранных. Глядя на то, какая грусть захватила лицо Покровского, вот-вот сейчас должен был звучать, если бы это был кинофильм, национальный инструмент армян – дудук.

Если звучит дудук, то мне, например, сразу хочется плакать. Это инструмент рыданий. И вот такое настроение, по всей видимости, было у Покровского-младшего.

Он, лишь только перехватив у одного из учителей смоченную тряпку, приставив её к носу и рту, зашёл в свой кабинет. Пробыл там не больше минуты, вышел.

Было видно, как слеза покатилась по его щеке, а он начал подрагивать губами, будто бы прямо сейчас, как ребёнок, искренне расплачется.

– Господин директор, поджог был осуществлён вот этим преступником. Не желаете ли вы поговорить с ним наедине? – спрашивал я, акцентируя на слове «наедине».

Покровский понял, что могут прозвучать такие моменты, которые не стоит слышать всем остальным, в большом количестве собравшимся у кабинета директора Ярославской гимназии.

– Я так понимаю, господин директор, – это уже Шнайдер всунул свой шнобель не вовремя. – Я так понимаю, что занятий на сегодня не будет?

Вот же. Ему только не работать.

– Нет, господа, не будет. Я даже не представляю, я не знаю…

– А позвольте, господин директор, занять всех или почти всех наших учеников, – тут же нашёлся я, при этом не отпуская коменданта, который, как мне кажется, уже смирился со своей участью и не дёргается, стоял на коленях, согнувшись, и с расслабленной рукой в моих клещах.

– Чем вы займёте учеников? – спросил он.

– Так проведу урок, покопаем в историческом месте, где идет стройка, там же скорее всего, был заложен город ещё Ярославом Мудрым, найдём что-нибудь, музей опять же пополним коллекцией. А некоторые ученики будут нумеровать наши находки, записывать их на листы, чтобы всё было по порядку, ничего не утеряно, под своим номером, – говорил я.

– Поступайте как знаете, я чинить вам препятствий в этом не стану, – отмахнулся Покровский.

Ну и ладно. А для меня заняться археологией – это не работа, это отдых, причём такой, о котором мечтаешь все месяцы года, кроме только тех, когда находишься в поле и непосредственно занимаешься поиском артефактов.

Там же, как говорится, при ковке железа, не отходя от кассы, можно встретиться с Анастасией. Ведь рядом парк, и погода, несмотря на то, что дует неслабый ветер, должна быть днём вполне приятной. Возьму с собой кого из коллег-учителей. Вон, Шнайдера и возьму, чтобы помогал присматривать за ребятами.

– Отпустите, – голосом обречённого человека, который уже услышал вердикт, приговор суда и будет казнён буквально через несколько минут, говорил Покровский. – Господин директор, мне руку сломал.

Я отпустил коменданта, тот с трудом встал с колен, выпрямился, хотя гордого вида собой представлять уже не мог. Потрёпанный, с ухом, которое изрядно напухло после моего удара.

– Это ты? – спросил Никифор Фёдорович.

Преступник молчал.

– Кто надоумил? – последовал следующий вопрос от директора.

– Ты, может, будешь говорить, или нам отойти в сторонку с тобой, чтобы ты вновь рассказал всё то, о чём я знаю? – сказал я, приближаясь к коменданту.

Он вздрогнул, посмотрел на меня затравленными глазами и начал, словно бы из брандспойта, окатывать нас своими признаниями.

– Остановитесь! – выкрикнул Покровский-младший.

Глаза у него был на выкате, «удивленные» – не то слово. Шок, когнитивный диссонанс. Да и не только у него подобное состояние было. Казалось, что люди, несколько человек, которые были увлечены признаниями коменданта, кроме меня и директора гимназии, живут в иллюзиях. Создали себе мир, полный благородства и веры в справедливость, не подразумевали такого бесчестия и ублюдочности поведения людей.

– Дальше думаю, что нужно бы продолжить разговор без свидетелей, – сказал Покровский, посмотрел на меня. – Вы ранены!

– Со мной позже. Найдите веревку, чтобы его связать. Иначе не разговор будет, а бойня. Он попытается скрыться. На меня кинулся с ножом. И позовите надзирателей, чтобы побыли с вами при разговоре с этим вот, – я пнул коменданта ногой.

– Ну же, Сергей Федорович, даже к поверженному врагу нужно относится…

– Господин директор, он поджег ваш кабинет, спалил бумаги, – говорил я, впрочем судя по всему, Покровский не так чтобы сильно огорчен такому.

Нет, сам бы директор не додумался так решить проблемы. А вот если кто-то, да еще сдать этого «кого-то» в полицию – и хорошо. Нет бумаг, нет проблем и состава экономического преступления. Вот только в поисках преступника важно не выйти на самого себя.

Скоро я уже проверял, надежно ли связан комендант и то и дело посматривал на двух надзирателей, один из которых был, судя по всему, из лицейских. Такой… не старик, рослый, с решительным взглядом. Так что не волновался больше, есть кому охолонить коменданта. Пусть теперь директор допрашивает, отводит к полицию, да хоть бы и прирежет гниду, сильно сокрушаться не буду по этому поводу.

Я передал коменданта Покровскому. И сделал это, посчитав, что, если я приведу коменданта в полицейскую управу, то как бы не случилось, что меня могут осудить за нападение на этого достопочтенного поджигателя и явного вора. Более того, почти уверен, что оказался бы виновным.

А вот при всём при том беспределе, который творится в правоохранительной системе Ярославской губернии, против Покровского и полиция не так-то охотно будет действовать.

Учреждения Просвещения сейчас уважаемы, им покровительствуют многие сильные особы, да и сам генерал-губернатор обязательно заинтересуется тем, а почему это плохо относятся к директору Ярославской гимназии. Это не говоря о том, что у старшего из братьев Покровских, Герасима Фёдоровича, прямой доступ ко всем отпрыскам славной династии промышленников, Демидовых. И стоит написать кому-нибудь из них, даже тем, кто отдыхает в Италии, то как минимум гневное письмо в адрес даже самого принца Ольденбургского последует, или напрямую к государю-императору будет обращена просьба Демидовых разобраться.

Так что если приведёт Покровский поджигателя, выкрутиться каким-либо образом у губернского полицмейстера не получится. Да, фигура Самойлова выглядит куда как более значимой и сильной по отношению к братьям Покровским.

Но ведь это до поры. Ещё же нужно понимать, что отпрыски всех мало-мальски знатных фамилий Ярославской губернии, как и Нижегородской или Тверской, – все они обучаются либо в Ярославской гимназии, либо в Демидовском лицее, считавшемся до недавнего времени, пока не стало известно о скором открытии Царскосельского лицея, как бы не вторым учебным заведением своего типа во всей Российской империи.

Коменданта увели, с ним в соседний класс пошёл разговаривать Покровский, оттуда лишь доносились какие-то выкрики, скорее всего, лишь эмоциональные, чем содержательные. А ко мне подошёл Герасим Фёдорович, проректор Демидовского лицея.

– Вы ранены… Я уже послал за медиком Бергом. Сразу это сделал, как только узнал, что случился пожар. Мало ли кому понадобилась бы помощь. Так что он в скором времени должен прибыть. Обратитесь к медику, и это не за просьбу посчитайте, а распоряжение, что я говорю от лица моего брата, вашего непосредственного начальника, – сказал Покровский.

Он смотрел на меня совсем другим взглядом. Не тем, когда я впервые, именно я, человек из будущего, занявший место крайне противоречивого человека в этом времени, был в кабинете Герасима Фёдоровича.

Тогда этот взгляд был снисходительным, может, даже где-то и брезгливым. Со мной не хотели разговаривать, меня в какой-то степени даже презирали. Сейчас – иначе. Тон Покровского-старшего оказался мне участливым, искренним. Он действительно переживал за мою рану, то и дело поглядывая на неё. Он не мог сейчас, словно бы привык к таким картинам. Нужно будет уточнить, может быть, Покровский даже успел повоевать. Взгляд не затравленный, готовый действовать, приказывать.

– И знаете что, господин Дьячков, – усмехнулся Герасим Фёдорович, – вот если бы вы таким, каким сейчас мне кажетесь, пришли ко мне тогда проситься оставить вас на службе в лицее, то я бы это сделал.

Я усмехнулся в ответ.

– Так почему бы это не сделать нынче же? – спрашивал я. – Почему бы не выделить в отдельные предметы – географию и историю, кою я могу преподавать?

– О, нет, – замахал руками Покровский-старший. – История – сие нынче вотчина господина Карамзина. А вы не забывайте, что он может всё ещё оставаться на вас весьма зол. Но… музеум, его вы сделаете. Ну и, конечно же, моё имя и имя моего брата будет как руководителей этого музея.

– Взаимовыгодное предложение? – чуть было не рассмеялся я. – Я делаю, вас хвалят?

– Имеете что-то против?

– Смотря, что положите?

– 60 рублей. И думаю, что это весьма неплохо, учитывая, что от вас же будут требовать лишь только результата, но не постоянно быть на службе. А тех вещичек, кое собрали вы, а кое что купил я, – сказал Покровский, вновь улыбаясь. – Да, когда вы сказали тем копателям, что за каждую вещичку готовы платить деньги, они приходили, и так как у гимназии таких денег нет, я выкупил. Вот, думаю, что не сегодня… Сегодня слишком будет сложным день, но завтра можете приходить и начинать работать. Комнату под музей мы выделим, есть такая, коя и не лицея, и не гимназии, всё никак не можем разделить, расположена между двумя частями этого здания.

– 120 рублей жалование, и наш краеведческий археологический музей станет знаменит на всю империю. Я даю вам в этом слово, – сказал я.

Покровский задумался. И как-то даже сильно долго думал. Видимо, слава о Демидовском лицее, что денег у них столько, что сами не знают, куда девать, несколько преувеличена, если ценному сотруднику, которым я уж точно буду являться, нет возможности повысить зарплату.

– Да будет так, но только лишь если сочтёт ваш музей… наш музей стоящим прожектом Голинищев-Кутузов при проверке. Вот тогда 120 рублей на оклад положу вам. Более того, если случится так, что кого-то нужно будет заменять, то скажу вам. Или даже выделю вам в лицее некоторые часы, чтобы вы могли преподавать историю, но она ни в коем разе не должна быть другой, чем та, которую говорит Карамзин, – сказал Покровский-старший.

– Этого пообещать вам я не смогу. Но поверьте, в истории столько много всего, о чём господину Карамзину даже не получится догадаться. А вот я это докажу, в том числе и теми экспонатами, что будут в музее, что прав, – ответил я.

Настроение поднялось! Хотелось парить над облаками. Но нужно было пойти и организовать детей, как минимум, чтобы они уже имели возможность зайти обратно в пансион. Пожар локализован, уже и дым практически не идёт, залили всё так, что ремонт делать долго. К проверке точно не успеют навести порядок.

Самойлов… Все же понял, что меня не получится втянуть в преступление. Может испугался, что могу ударить по его семье, или что я был на приеме у полковника и теперь меня обсуждают во всех знатных домах Ярославля. Но, факт – Самойлов решился на приказ своему псу коменданту.

Я, конечно, хотел навестить прямо сегодня Самойлова, в том числе и потребовать от него карточной игры, чтобы попробовать разобраться, такой уж невезучий был мой реципиент или всё-таки имеет место быть шулерство.

Но порою нужно выждать время. И мне бы хотелось посмотреть, как будет действовать все еще мой враг, когда коменданта приведут в полицейскую управу и начнётся дело по поджогу. Может быть, мне стоит постоять немного в сторонке, посмотреть, как будут развиваться события?

И уже свои удары стоит наносить лишь только тогда, когда мой противник ослабнет и потеряет бдительность, когда я стану для него неинтересным ввиду более серьёзных проблем. Как он считает, что более серьёзных, потому как я себя нисколько не недооцениваю, и, если уже взялся воевать с Самойловым, то должен побеждать, иначе нечего ввязываться в войну.

Настя… нужно кого-то послать к ней, чтобы скоро была готова. Заеду за ней и за Андрюшей, погуляем в парке, когда я распределю учеников на раскопе. Да и деньги передам. Пусть Алексей проявит свои деловые качества и найдет новое жилье и для меня и для всей семьи моей женщины.

От автора:

Я охотился на преступников в своём мире. Теперь же, студент академии магии. Враги повсюду, а единственный союзник призрак в моей голове. Игра началась /reader/556165

Глава 15

18 сентября, 1810 год, Ярославль.

Экипаж госпожи Кольберг остановился у самой двери невзрачного двухэтажного деревянного дома, разделённого на небольшие комнаты. Тут жили не самые богатые люди Ярославля. И пусть были места и куда как хуже, но в этом доме располагались те горожане, кто уж точно не мог быть приглашен ни в один приличный дом. Переходная ступень к полному забвению и нищете.

Потому респектабельная карета, один из лучших выездов в Ярославле, казалась тут недоразумением и привлекала внимание немногочисленных прохожих. В этом месте города уже не спали, в отличии от респектабельных районов, где жизнь оживала лишь частично: слуги просыпались, а хозяева нежились в белоснежных постелях.

Не выходя из кареты, баронесса брезгливо, с пренебрежением посмотрела в окошко. Входить в это убогое жилище у неё не было никакой радости.

А вот предвкушение от того, сколько можно будет вытянуть из принца Ольденбургского денег и преференций, было не просто радостным. Хитрая и изворотливая, уже далеко не молодая женщина, забывшая, что такое эмоции, если они только не обращены к её сыну, боролась с наступающим чувством эйфории.

Ведь даже семьсот рублей, которые она выторговала у принца за то, что его внебрачный сын будет под приглядом баронессы Кольберг, – это уже весьма и весьма серьёзные деньги, ощутимые даже и для далеко не бедной вдовы.

Но Кольберг уже прекрасно понимала, что раз принц согласился на одну сумму, то она найдёт возможности, чтобы эту сумму увеличить, а потом ещё можно состроить немало планов, ситуаций, при которых доить, как дойную корову, генерал-губернатора.

А тому куда деваться? Он хоть и принц, но в России имеет высокое положение и доступ к императору только лишь потому, что женат на сестре царя Александра Павловича, причём любимой. Если скандал выйдет за пределы Тверской и Ярославской губерний, то проблем принцу Ольденбургскому будет даже не на семьсот рублей в месяц, а больше чем в десятикратном размере.

Кучер, одновременно охранник, а когда-то даже любовник, когда вдова ещё хотела почувствовать себя женщиной и выдумывала какие-то нелепые страсти, дюжий мещанин Афанасий Катов, открыл дверцу кареты и подал руку вдове.

Той, которую никогда не любил, но проникся уважением и от которой зависел и он, и вся его семья. Той, которой он клялся в любви ещё лет десять тому, а потом что-то разладилось, да и откровенно женщина перестала интересоваться плотскими утехами. Старость. А еще Кольберг растворялась в любви к сыну. А что до Афанасия…

Их роман, длившийся, считай, что, пятнадцать лет, прекратился. Но сотрудничество и даже что-то такое, что можно было бы очень отдалённо назвать дружбой, сохранилось.

– Афонька, ещё одного своего бери, и будь настороже. Если этот юродивый, Дьячков, будет здесь, то от него можно ожидать всего чего угодно. Так что пистоль держи заряженным? – инструктировала своего охранника госпожа Кольберг.

Афанасий кивнул. Он определённо не понимал, зачем нужно было так тщательно готовиться к этому выезду, зачем брать с собой ещё двух бойцов, кроме самого Афанасия, тем более уж вооружать их сразу парой пистолетов. Но перечить госпоже ни в коей мере не собирался.

Это когда он мял худощавое костлявое тело немки Кольберг, Афанасий мог ещё позволить себе перечить, даже, порой, и собственное мнение по ряду вопросов продвигал, даже по тому, как развиваться коммерции высказывался. А сейчас замолк. Хотя с удовольствием вернул бы те времена, наверное, только лишь с закрытыми глазами, потому как мять старческие кости этой женщины, да ещё и видеть её – это невыносимо, вдова – как зверская пытка, что на войне шпионов можно ею пытать, и те всё скажут.

Удовлетворившись ответом вдова, делая знак Афанасию, чтобы он продолжил долбить в эту хлипкую конструкцию, отдалённо похожую на дверь, переминалась с ноги на ногу. Самой же ей, конечно же, было не по статусу так бить по деревянному, полусгнившему полотну.

Дверь открыли на минуте четвёртой, не раньше, как начался отчаянный, безжалостный к старой двери, стук. Причём уже не только руками, но и ногами Афанасий бил в ни в чём не повинную деревянную старушку. И пусть таким же эпитетом можно было бы наделить и госпожу Кольберг, но речь идёт о двери.

Дверь открыл подросток, в руках он держал нож, так что Кольберг тут же отпрянула, запуталась в собственных ногах, так и плюхнулась в руки Афанасия. Тот её и схватил, да так, под мышки, чтобы ладонями упереться в то, что когда-то могло быть привлекательным. Афанасий непроизвольно, поддавшись каким-то низменным чувствам, даже правой рукой сжал грудь своей госпожи.

Она оттолкнулась от него, посмотрела на своего в далёком прошлом любовника и возмущённо запыхтела. Не знала, как отреагировать на это. Даже ей, закостенелой ретроградке и старухе, не сказать, что неприятен оказался неожиданный порыв тоже уже далеко не молодого, можно сказать, почти что и старичка, Афанасия.

– Мать свою позови, сестрицу, – сказала Кольберг, когда, опомнившись, Афанасий оттёр от баронессы парня и ловким движением забрал у него нож.

Сделав пару шагов внутрь помещения, осмотревшись, Кольберг ухмыльнулась. Не надо было никого звать. Все на месте, и комната лишь только одна, поэтому уже все домочадцы слышали и все смотрели на происходящее.

Матушка, всего этого семейства, Елизавета Буримова, уже поднялась и стояла в глубоком поклоне, не смея поднимать глаза на свою госпожу, так как знала, что Кольберг этого не выносит. В углу, на своей кровати, Анастасия, обняв сына, сидела полубоком, показывала всем своим видом, что готова защищать собственную кровинку, пусть даже и ценой своей жизни.

– Всем выйти! – потребовала вдова. – Мне нужна Лиза.

Шелохнулась и дёрнулась только лишь Елизавета Буримова, с которой и хотела прежде всего переговорить Кольберг. Ни Настя, ни Алексей и не думали подчиняться.

– Мне нужно серьёзно поговорить, и моё предложение столь щедрое, что ещё Богу молить будете за моё здоровье, – заявила властная вдова.

– Алексей, сходи на рынок и прикупи хлеба! – потребовала всё ещё находящаяся в поклоне хозяйка комнаты.

– Матушка, но как же…

– Кому велено? – жёстко, неожиданно для Кольберг, она ведь даже не думала, что её ключница умеет быть такой требовательной и жёсткой, сказала Елизавета Буримова.

Потом мать посмотрела на свою дочь. Но Анастасия всем видом показала, что, может быть, с Алексеем подобный номер и пройдёт, но вот она ни в коем разе не уйдёт и уж тем более не оставит своего сына, даже если будет об этом просить собственная мать, которая, как сейчас казалось, готова была и ноги целовать баронессе.

– Анастасия, золотце, ты можешь остаться. История ведь касается твоего сына, – и вновь в этой комнате наступило мгновение шока и удивления. – Так что, да, останься.

Такого тона от Кольберг не ожидал никто, хотя Настя обманываться не хотела. Понимала, что ситуация несколько непонятная, а оттого может быть опасной.

– А я не буду долго уговаривать или о чём-то просить, нет. И требовать не стану. Я пришла спасти вас и дать будущее мальчику, Андрею Григорьевичу, – Кольберг, которой уже услужливо подала стул Елизавета, сидя, властно указала тростью с острым набалдашником в сторону малыша.

– Госпожа Кольберг, не гневитесь, но нет вам веры, – сказала Анастасия Григорьевна.

– А я не Иисус Христос, чтобы в меня верили, – жёстко говорила властная вдова. – Я знаю тайну рождения Андрея. Теперь знает эту тайну и один высокопоставленный господин, известный вам всем, особенно близко вам, Анастасия Григорьевна. Очень близко.

Настя было дело даже попробовала встать, рвануть в драку и растерзать за седые, аккуратно уложенные волосы вдову. Но строгий взгляд, как и матери, как и немолодого, но здоровенного мужика, стоявшего рядом со стулом Кольберг…