Текст книги "Наставникъ 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Ну и неизменно за скобками всех этих описаний Илону Альбертовну Кольберг можно было распознать и другими эпитетами: старая сука, ведьма, склочница, язва, гадюка… Можно было бы продолжать ещё долго, если бы Кольберг не стояла уже напротив нас с Анастасией и не слепила всем тем золотом, которое навешала на себя.

«Гирлянда», – тут же родилось у меня в мыслях прозвище дамы.

Действительно, наляпистость украшений, которые нацепила на себя эта старушка, видимо показывая, что она ходячий сейф с драгоценностями, бросалась в глаза.

– Удивительно, – ужасно неприятным, скрипучим голосом сказала Гольберг. – Знаю вас обоих… И не с лучшей стороны.

– Матушка… – мимо проходил на первый взгляд бравый офицер.

А вот на второй взгляд, в ходе которого я определил много общих черт офицера и вдовы, он уже не казался ни бравым, ни офицером. Такая же язва, а еще и жадно поедал глазами Настю. И я уже готов был взорваться…

– Не беспокойся за меня, – на удивление нежным голосом сказала старуха.

И офицер пошел дальше. Ни здрасти тебе, ни до свидания. Хамло… Но пока без скандалов.

А ведь я было понадеялся, что и сама Кольберг пойдет дальше, лишь постоит, побуравит нас взглядом, хмыкнет и айда другим надоедать. Нет, похоже, наши испытания начинаются.

– А ты, детка, случаем не дочка моей служанки? – спросила «гирлянда», неприлично тыкая пальцем в сторону Анастасии.

– Анастасия Григорьевна – дочь славного русского офицера, который положил своё здоровье на благо сохранения чести и достоинства Отечества нашего и его императорского величества, – сказал я, причём, нарочито громко, чтобы слушатели, которых становилось всё больше, уж точно прознали, кто со мной рядом.

Да большинство из них прекрасно видели и знали Анастасию. Это было видно по скепсису и пренебрежению: даже у некоторых дам морщился носик, словно бы они оказались на скотном дворе с неприятными ароматами. А ведь от самих смердит.

И мне пришлось уже сейчас, в самом начале приёма, душить в себе острое желание сказать пару ярких фраз, обличающих всё это собрание надутых индюков.

Но в этом обществе мне ещё жить. В этом обществе мне пытаться встать на ноги и чего-то добиваться. Говорят, что родителей не выбирают, вот и мне пока что не приходится выбирать, с кем жить по соседству.

Да, я уверен: в том же Петербурге таких змей ещё больше, и яд у них, может быть, куда как более опасен, чем у этих провинциальных гадюк. И переезжать куда-то нет смысла. Везде будет ситуация похожая. Ну и если бежать от проблем, то можно, как та загнанная лошадь, где-нибудь по пути между почтовыми станциями издохнуть.

– Ну да, ну да, – всё-таки не отставала старуха. – Помню я того калеку, который стоял передо мной на колен…

– Госпожа Кольберг, неужели вы прямо сейчас хотите унизить достоинство русского офицера? Батюшка моей несомненно очаровательной спутницы в той битве при Аустерлице сдерживал французов, предоставляя возможность австрийским войскам сменить позицию, а если уж взять по чести, то и откровенно удрать нашим союзникам. Не отступил, не показал спину врагу. Уверен, что таких достойных сынов нашего Отечества, ярких верноподданных его императорского величества, мы все должны уважать, – выдал я.

Шах и мат. Именно эту партию сыграл я быстро, и противник недоумённо щёлкал своими глазами. А ведь сказать против такой речи ей нечего. Ну как можно возражать против того, что нужно уважать русского офицера? Уж тем более в тех обстоятельствах, когда чуть ли не четверть всех приглашённых на приём облачены в офицерские мундиры.

– Как же вы правильно сказали, Сергей Фёдорович, недаром же являетесь сочинителем душевных песен и стихов, – из глубины зала громко, так что было слышно всем (а сейчас это немудрено, ибо все молчали и смотрели только на нас с Настей и на старуху Кольберг), сказал Аркадий Игнатьевич Ловишников.

Младший хозяин дома, вальяжно, накручивая одной рукой усы, в другой держа бокал с рубиновой жидкостью, направлялся к нам. Я должен был обрадоваться, тем более что, по сути, он сейчас спасает положение: старушка пыхтела и вот-вот должна была выдать либо колкость, либо прямое оскорбление. Этим унизит себя, перейдет грань, вызовит отторжение у общества. Но что-то в этот раз я не был так очевидно рад несомненно бравому казачьему офицеру.

Он просто поедал глазами мою спутницу. А внутри меня рождалась такая буря эмоций – ярких, и не сказать, чтобы наполненных добром.

Ревность? Это чувство было мне знакомым. Но каким-то далёким, давно не испытываемым. Чувство было столь древним, словно бы я малый ребёнок лет шести-семи и обижаюсь на родителей за то, что они меня кладут спать как раз в момент, когда взрослые начинают танцы на каком-то из праздников.

Вот только эти эмоции были куда как сильнее.

– Госпожа, мое вам восхищение. Ваши украшения – это, конечно же… Думаю, что и на приёме в королевском дворце в Мадриде подобных не сыщешь, – отвесил весьма сомнительный комплимент вдове Кольберг Аркадий Игнатьевич.

Я понимал, что это была колкость с его стороны. Тонкая, распознать которую сможет далеко не каждый. Мадридский королевский двор считался своего рода немодным, ретроградным и трусливым. Испанская аристократия будет кичиться своим золотом и стараться показать дорогие украшения, но при этом страна находится полностью под властью Наполеона Бонапарта, а ее слава в прошлом. Так что звучало это всё, как дешёвая дороговизна.

Между тем, как только Кольберг сделала несколько шагов в сторону от нас, сделав вид, что увидела кого-то из вдруг понадобившихся ей гостей приёма, тут же зал зашумел.

Первый акт Марлезонского балета был сыгран, и зрители отправились в буфет на антракт. Выпить, обсудить игру актеров. Но это не значило, что не будет и других актов пьесы, где попытаются выставить меня главным злодеем.

– Вы представите нас? – спросил Ловишников-младший.

При этом он не спускал взгляда с моей спутницы. И нет, это не было какой-то пошлостью: он не смотрел в декольте, в котором я готов был просто утонуть; он рассматривал сохранившие изящество руки и плечи Анастасии Григорьевны, которые были оголены по нынешней моде.

Он смотрел на её лицо, даже, возможно, и прямо в ярко-зелёные глаза. Не похабно, не как тот же мартовский кот, который может смотреть на кошку в подворотне. А словно бы нежно, аккуратно, дабы не спугнуть дичь. Охотник, мля…

– Анастасия Григорьевна, позвольте вам представить несомненно славного офицера, надеюсь, что в будущем моего друга, господина Аркадия Игнатьевича Ловишникова, – сказал я, стараясь все же внешне демонстрировать спокойствие и дружелюбие.

Моя спутница изобразила сдержанный книксен, опустив глазки в пол. Чёрт… как же мне тяжко вот это всё воспринимать спокойно.

– Рада знакомству, сударь, – сказала она елейным, тонким голоском.

Аркадий Игнатьевич взял её ручку, укутанную в белоснежную перчатку, и приложился губами.

Расплывшись в улыбке, Ловишников сказал:

– Я не подозревал, что в Ярославле может быть такая красота.

– Вы, верно, имеете в виду, что нашли город весьма красивым, – не удержался я, вставив свои три копейки.

– И город, и люди, – парировал Аркадий.

Посмотрел на меня с неким вызовом. И для меня стало всё очевидным: приглянулась ему моя спутница. Да и немудрено. Действительно, Анастасия Григорьевна была чудо как хороша.

– Что ж, мне нужно уделить внимание и другим гостям. А вы, любезная Анастасия Григорьевна, не согласитесь ли записать в вашу танцевальную книжицу моё имя? Готов весь вечер с вами танцевать, но боюсь, что господин Дьячков тогда прожжёт меня своим взглядом, – сказал Аркадий, и Анастасия сдержанно, смущённо, но посмеялась.

«Женщины могут смеяться с любой шутки мужчины только в том случае, если этот мужчина им интересен», – вдруг в голове всплыли слова моего отца, теоретика по части взаимоотношений мужчин и женщин, который любил-то всего одну, мою маму, но это не мешало ему размышлять над такой неизведанной субстанцией, как любовь.

Аркадий отошёл в сторону, а Анастасия мне шепнула на ухо:

– А у меня и танцевальной книжечки с собой нет.

Серьёзно? Только это её сейчас и заботит? Нерациональная злость посетила моё нутро. Но я вновь сдержался. Отвернулся и сделал несколько вдохов-выдохов. В прошлой жизни таким эмоциональным не был. Ну или я стал забывать свою молодость.

Повернулся к Насте и расплылся в улыбке.

– Я уверен, что у вас, Анастасия Григорьевна, великолепная память. И вы уж точно запомните тех, кто будет настаивать на танцах с вами. Будем надеяться, что не забудете в этот список включить и меня, – сказал я.

И внутренне корил себя. Слова звучали словно бы детская обида. Да что вообще со мной происходит?

И тут, словно волки, идущие через трескающиеся льдины, к нам направился…

– Самойлов… – испуганно прошептала Анастасия Григорьевна, сжимая мою кисть до хруста костей.

А я почему-то и не сомневался, что этот паразит принял участие в трагической судьбе семьи русского офицера, отца Насти.

– Вот же встреча! Дочь проигравшего свою честь и достоинство бывшего офицера и учитель, который стремится к тому же, – нарочито громко сказал Самойлов.

Я отпустил руку Анастасии. Мои костяшки пальцев непроизвольно сжались в кулак. Глаза смотрели в наглую, ухмыляющуюся челюсть. Всё сознание жаждало сломать эту лицевую конструкцию на челе сучёного потроха.

Настя опустила голову, и я прямо почувствовал, как её глаза увлажняются и готовы явить этому язвительному обществу слёзы. И от этого кровь закипала в моих жилах.

Глава 3

16 сентября 1810 года, Ярославль.

– Вы, наверное, хотите оскорбить меня, сударь? – спросил я. – Но я дворянин. Готовы?

И тут меня озарила удивительная идея: вызвать на дуэль Самойлова. Сейчас, прилюдно, так, что он не сможет отказаться. А разве не решение всех моих проблем вдруг наступит? Ну пусть не всех, но большинства, которые связаны с этим человеком.

Самойлов, не будь дураком, прекрасно понял, что сам попал в ловушку. Он поддался своим эмоциям, явно был сильно опечален тем, что увидел меня на приёме, и, возможно, подумал, что я буду прикрываться полковником, и тем самым откровенному бандиту придётся столкнуться с другой силой, с которой не факт, что он сможет однозначно совладать.

Вновь в зале, где и прибавилось ещё людей, установилась гробовая тишина.

– Прошу вас, не стоит, господа, – рядом с нами оказался хозяин дома, полковник Ловишников. – Кто произнесёт вызов на дуэль во время праздника, тот, уже не обессудьте, покинет приём и более пусть не надеется на мою благосклонность.

Ну зачем? Было бы все очень даже неплохо для меня.

– Ну что вы, господин Ловишников, верно вы не поняли меня, – дал заднюю Самойлов. – Я лишь хотел сказать, что каждый имеет право на путь исправления. И буду надеяться, что Дьячков – тот пьяница и дебошир, нарушитель правил и законов чести и достоинства, тот, который проигрался в карты, – он станет на путь исправления, и мы уже будем знать совершенно другого, достойного дворянина, – ухмыляясь, всё же найдя в себе силы под давлением явного страха, произнёс Самойлов.

Я же продолжал сжимать кулаки.

– Я говорил вам, господин Дьячков, чтобы вы вели себя достойно, – с нажимом сказал полковник.

– Честь имею, не буду отвлекать вас от воспитательной и вразумительной беседы, – сказав эту колкость, и быстрее, чтобы не прозвучало что-либо в ответ, Самойлов сделал вид, что увидел кого-то очень важного для себя, и ретировался.

– Вам бы подобная воспитательная беседа точно не повредила. У вас, насколько я знаю, есть кого воспитывать, – бросил я ему вслед, но Самойлов сделал вид, будто бы не услышал.

Но я-то знал, видел, что он дёрнулся от такого заявления.

Чувствую, что в ближайшее время меня ждут новые испытания и новые каверзы со стороны этого человека. И мысли об убийстве прочно поселились у меня в голове.

«Или ему хату спалить?» – подумал я.

Вот только после подобного зародыша скандала подозрения точно падут на меня. И это будет ещё один повод, чтобы меня арестовать, но на этот раз уже не по надуманному поводу, а осудить надолго, определив в каторжане.

– Я ещё раз прошу вас, господин Дьячков, держать себя в руках. Ты, Сергей, не забывай, что это твой шанс примириться с обществом. Иначе так и останешься изгоем, – сказал полковник, тоже покидая нас.

– Эта тварь стала виной ваших бед? – спросил я Настю, когда мы остались с ней практически наедине.

Да, вокруг было огромное количество людей, даже места в зале не так чтобы хватало, чтобы иметь возможность разговаривать без того, чтобы быть услышанными соседями. Но в данный момент я чувствовал себя словно бы наедине с Анастасией. А все остальные – это бутафория, мебель, по недоразумению ходящая, пьющая, ну и разговаривающая друг с другом.

– Да, батюшка даже в какой-то момент был прихлебателем Самойлова. Но в нём заиграли честь и достоинство офицера, потому он и… совершил смертный грех: ушёл из жизни по собственной воле, но не по воле Божьей, – дрожащими губами сказала Настя.

Такими манящими губами.

– Ну вы же дворяне. И неужели нету земли? Пусть деревенька на десять домов, но она должна быть, – удивлялся я. – Как же так, что живете в нищете?

На самом деле это же было просто каким-то исключением, вопиющим стечением обстоятельств, что дворянская семья, да ещё и неплохо образованная, где не забыли, как вести себя и как разговаривать, – что эта семья влачит жалкое существование.

– Батюшки моего родственники забрали две деревеньки, которые принадлежали когда-то батюшке. Они выкупили у него, когда он должен был отдать карточный долг. Вот так мы и остались без земли, – сказала Анастасия.

Ещё меня сильно порывало узнать, от кого у неё сын. Но всё не мог найти те слова, которые, с одной стороны, не будут обижать девушку, с другой же стороны заставят её всколыхнуть свои воспоминания, скорее всего не самые наилучшие. Но мне хотелось знать о ней всё.

Но…

– Нам нужно обязательно пройтись, с кем-нибудь поговорить. Иначе мы остаёмся с вами изгоями и так и никому не покажем, что право имеем, а также честь и достоинство. Сочтут еще, что мы по ошибке находимся тут, – сказал я, увидев в углу зала подполковника, губернского полицмейстера.

И он был прямо окружён гостями. Не сложно было догадаться, что господин подполковник рассказывает, как он доблестно и мужественно хватал злостного душегуба.

– Не будет ли вам угодно, Анастасия Григорьевна, чтобы мы подошли к губернскому полицмейстеру? Есть у меня к нему несколько вопросов.

– Как вам будет угодно, – сказала Настя, беря меня под руку. – Главное, чтобы подальше от Самойлова.

Если предыдущие сцены были мной не совсем запланированы, хотя я предполагал, что такие могут быть, то эту сцену, которую я сейчас собирался разыгрывать, планировал заранее.

С моим приближением губернский полицмейстер замолчал. Все обернулись в мою сторону. Мы же шли как хозяева положения. Анастасия – молодец: взяла себя в руки и подавала себя даже как-то высокомерно.

– Не помешаем ли? – спросил я.

Все уставились на подполковника: дюжий, рослый, с изрядным животом, лысоватый служака скорчил недовольное выражение лица.

Как же: ведь я у него сейчас забираю славу. И не признать моего участия в поимке душегуба он просто не мог. Новости разлетелись по всему городу. Все знают, что это я скрутил Митрича.

– Чего же вы, господин Дьячков, помешаете нам, ежели принимали посильное участие в поимке душегуба, как и казаки почтенного хозяина всего дома, как и службы полицейские, возглавляемые мной? – сказал губернский полицмейстер.

И при этом так внимательно посмотрел на меня. Наверняка этим взглядом хотел сказать мне, что я должен быть доволен уже тем, что был упомянут в одном списке с такими-то почтенными горожанами, вставшими на пути убийцы и грабителя.

– Если не считать того, что вы, господин подполковник, обвинили меня в душегубстве. А после я был вынужден сам начать своё расследование, и с помощью Аркадия Игнатьевича и его казаков, и под чутким руководством господина полковника Ловишникова мы и изловили злодея. Я вступил с ним в бой – лихой оказался изверг, – я приложился рукой к своей брови, где ещё оставались следы рассечения. – Вот, и боевое ранение в наличии.

Две молодые девушки, которых, видимо, на приём таскают уже для того, чтобы выбирать себе женихов, посмотрели на меня томным взглядом. И как же я ждал реакции от Анастасии, которая должна была в это время заревновать, если бы она чувствовала хотя бы толику той эмоции, которую я к ней испытываю, – но вот не увидел ревности.

– Скажете тоже, боевое, Даячков, – проскрипела старуха Кольберг, видимо намеренно коверкая мою фамилию.

– Вы, видимо, уже стали забываться, безусловно уважаемая мной госпожа Гольберг, что фамилия моя – Дьячков. А в ином-то могу вам показать, господа, списки всего того украденного, что я составил сразу же, до прихода полиции, когда мной был связан злодей. ДО того, как прибыла за душегубом полиция, – сказал я.

Из внутреннего кармана тут же достал два листа свёрнутой бумаги. То, что там было написано, – серьёзный удар по репутации губернского полицмейстера. Это прямое доказательство того, что я не лгу. А еще… Теперь точно не смогут городовые присвоить себе краденное.

И казалось бы, что мне не стоит с подполковником бодаться – себе же дороже. Но простить то, как он со мной обошёлся, и забыть о том, что он, при всём что казался небезнадёжным, замешан в коррупции, я не мог. Да ещё и в этой толпе был Самойлов: ещё раз щёлкнуть его по носу было приятно.

Бумагу я передал одному господину, в котором я, ну или сознание моего реципиента, узнал, как господина Плавильщикова, Василия Алексеевича. Сразу же уважением проникся. Ведь этот человек был издателем. А ещё и выходцем из крестьян. Представляя, какие сложности должны были встретиться на пути этого человека из-за сословности, но что он пробился… незаурядная личность, однозначно.

– Золотые часы карманные с цепочкой из серебра… – читал Плавильщиков. – Не дурно живёте вы тут, в Ярославле, по-богатому. Такие часы и в Петербурге по цене нехудого дома выйдут.

Многие заулыбались. Как же… В Ярославле богачи, утерли нос столичным. Плавильщиков был уважаемым гостем, своего рода свадебным генералом на этом приёме. Ведь он прибыл из самого Петербурга, чтобы тут заключить договоры, контракты на поставки книг в гимназию и лицей.

И ведь удачно подгадал со своим прибытием. А может быть, и заранее так планировал: в Ярославле в системе образования ожидается большая проверка, следовательно, директор гимназии, проректор лицея, они будут стремиться пополнить библиотечные фонды. Ну или хотя бы заключить контракты, чтобы иметь возможность показать проверке при случае, что работа в этом направлении ведётся.

Насколько я знаю, Голенищев-Кутузов большое внимание уделяет наличию всевозможных научных пособий. Правда, я слегка погорячился… слово «всевозможных» сюда не подходит, так как, положа руку на сердце, не по каждому предмету найдёшь хоть какую стоящую литературу.

– Вы бы осторожнее себя вели, господин Дьячков, – сказал подполковник. – В этот раз свезло с душегубом. Кто знает, как в иной раз случится.

– Если по Ярославлю продолжат промышлять душегубы, то все мы в опасности, – парировал я.

А в это время Самойлов продолжал пилить меня взглядом. Мне это очень не нравилось. Идея о том, чтобы меня сопровождала на приём Анастасия, сейчас казалась куда как менее привлекательной. Зря я, с одной стороны, посчитал, что присутствие рядом со мной милой дамы, да ещё такой же находящейся в изоляции, как и я, – будет отличным шагом. Ну а с другой стороны – откровенно же я поддался своим эмоциям. Не подставил ли я ее? Сам-то я за себя постою. А вот защита Насти – не такое и легкое дело. Жили бы вместе… Увы…

– Расскажите правду, как оно было. И… господин подполковник, оградите меня от посягательств некоторых персон, – сказал я и было дело собирался дополнить свою просьбу, но полицмейстер тут же отошёл и словно спрятался за вдову Кольберг.

Дюжий мужик, считай что под два метра роста и, может, под сто пятьдесят кило живого веса, спрятался за тщедушной старушенцией в кило сорок пять, не больше.

– Четыреста рублей серебром… – продолжал, на потеху публики, читать издатель.

Вдруг он резко посмотрел на меня.

– Скажите, господин… э… – Плавильщиков замялся.

– Сергей Фёдорович Дьячков, милостивый государь, меня зовут. Но я уверен, что мы с вами в скором времени будем знакомы очень тесно, – сказал я.

– Вот как? – удивился издатель.

И вновь интерес публики. А к нам потянулись и другие гости: уже большая часть приглашённых была вокруг меня и моей спутницы. Получается, что на приеме провинциального города, пусть и центра губернии, я со своей спутницей стал главной фигурой. Людям нравятся скандалы.

– Несомненно, господин издатель, мы сможем тесно общаться, если вы, конечно, не упустите возможности издавать хорошего поэта и прозаика, коим я являюсь, – это ли не ваша работа? – сказал я.

Шок – это по-нашему. Хотя не сказать, что на меня смотрели только лишь удивлённо: некоторые тут же поставили диагноз, будучи уверенными, что я просто сошёл с ума.

«Дьячков… Он не меняется. Только почему начинает нести чушь еще будучи трезвым. Совершенствуется?» – такое я прочел в реакции людей.

– Зычно звучит заявление о том, что вы пиит. Я бы как-нибудь на досуге послушал бы вирши. Но вы меня перебили. А между тем я хотел спросить: не было ли у вас соблазна, когда вы увидели такие богатства, к ним приложиться? – спросил издатель.

Судя по всему, он посчитал меня выскочкой. Однако моё утверждение уже прозвучало, и оно будет иметь подтверждение дальше, в середине приёма, после ужина. Если не случится чего-то непредвиденного раньше.

– А я считаю, что те деньги, которые делаются на крови, счастья не принесут. На чужом несчастье своего не построишь. И вы можете считать, что я лишь бросаюсь громкими словами, но я действительно руководствуюсь христианской моралью. Вот только той, где око за око, а зуб за зуб, из Ветхого Завета, не подставляя щеки для ударов недоброжелателей, – сказал я, посмотрев на Самойлова.

Ох, нарываюсь! Вот только Самойлов прекрасно уже должен понять, что я не собираюсь красть те бумаги, документы, о которых он говорил. Не дурак же мой враг. А значит, можно сбрасывать маски и уже откровенно сообщать о том, что преступление я совершать не буду. Немного времени я выиграл. И уже не такой и беззубый. Даже если и не стану обращаться за помощью к полковнику Ловишникову, Самойлов не может не учитывать и такую возможность.

– Господа, дамы, извольте пройти и откушать, – позвал хозяин дома, отлучавшийся, наверняка, дать последние распоряжения в столовую.

Я ожидал от застолья чего-нибудь такого этакого в стиле «Евгения Онегина», где по полчаса суп едят и больше ничего, мол, наелись. Однако ошибся. Манерность – манерностью, а брюхо своё набить почти что каждый был горазд.

Мы сидели с Анастасией в самом конце стола, да ещё и по левую руку от занимающего стул в центре хозяина дома. Пятьдесят человек, не меньше, собралось за длинным столом.

И нет: не подавали какие-то порционные блюда и по чайной ложке еды на полуметровую в диаметре тарелку. Столы ломились от яств. Стояли пироги, расстегаи, соленья были аккуратно выложены на отдельные тарелочки, мясо… От него исходил просто умопомрачительный аромат специй.

Подали суп. Куриный, с клёцками, наверное из манки. Но вполне съедобно и даже весьма сытно. С хлебом в виде небольших лепешек.

– А танцы когда должны начаться? – тихо, почти что интимно спросила меня Настя.

До этого я тоже у неё что-то спрашивал, хотел завести разговор, но девушка, на грани приличия, ела с такой быстротой и азартом, что тут было не до разговоров. Да, голод не тётка.

– Почём мне знать, когда будут танцы. Но я думаю, что после еды и начнут играть. Музыкантов я видел, – сказал я шепотом.

Не знаю, как могут сыграть четыре музыканта, но они пришли – значит, всё-таки танцам быть. Да и знаю я, что в богатых ярославских домах принято было нанимать музыкантов. И во всём городе были только лишь эти, не имеющие конкуренции, стоящие, наверное, огромных денег.

– Анастасия Григорьевна, вы можете так откровенно не улыбаться Аркадию Игнатьевичу? – сказал я в какой-то момент, когда мне уже было невмоготу наблюдать, как переглядываются сын хозяина дома и моя спутница.

– Прошу простить меня, что компрометирую вас, – с явным недовольством в голосе сказала Настя.

Вот же… Привёл на свою голову. Попутно думал, что девушка, когда со мной побывает на таком приёме, да ещё и видит, какой я замечательный, то уж точно не откажет во внимании. А тут получается, что привёл – но если будет чуть более шустрым Аркадий Игнатьевич, то может и увести у меня красавицу. Нет, подобного я допустить никак не могу.

– Я рассчитываю на то, что большая половина танцев будет моей, – шёпотом, но строго сказал я.

– Было бы хорошо, если бы часть танцев была у меня свободной, – тоже с напряжением и строгостью ответила Анастасия.

Вот же… «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», – по-моему так сказал великий в будущем поэт Александр Сергеевич Пушкин. И вот сейчас я ощущал, что это истина работает в обе стороны.

Чем больше пытается меня оттолкнуть Анастасия, тем ярче у меня эмоции и желание быть рядом с этой женщиной. Да у меня настолько воспалены сейчас чувства, что готов на поступок: предложение сделать руки и сердца.

И более того: теперь я уже был в том уверен, что подобных эмоциональных всплесков по отношению к женщине я в своей жизни ещё никогда не ощущал. Так что если прожив считай что почти семьдесят лет, не встретил ту самую, а сейчас рядом со мной девушка, которая мне нравится – так почему бы хотя бы один раз в уже двух жизнях не сделать тот самый шаг…

Вот что ревность делает!

– Представляете, господа, милые дамы, душегуб тот считает себя праведником, что избавляет от нас с вами, имущих достаток, честь, совесть, свет Божий. Будто без нас, достойных людей, Царствие Небесное придёт скорее, – говорил полицмейстер.

Он явно любил внимание и был из тех людей, кто скорее кажется, чем является. Выслушав недолгий рассказ подполковника, люди потянулись к блюдам, стоящим на столах, на радость мне и моей спутнице. А то ощущать все эти ароматы, но не сметь притрагиваться к еде, потому что никто этого пока не делает, – было мучительно больно.

– А что, – послышался скрипучий голос вдовы Кольберг, которая сидела рядом с застольным президиумом, – как в России говорят? Назвался груздем – полезай в телегу? Или: каждый сверчок знай свой шесток? А, господин Дьячков, нынче я правильно назвала вашу фамилию? Вы же представляетесь избавителем города?

Вот не унимается же старая ведьма.

Все взоры обратились на меня, а также и на мою спутницу. Мы усердно пережёвывали еду: я – кусок мяса, Анастасия налегала на пирог с осетриной. Вышел конфуз. Пришлось быстро глотать недожёванную еду, чтобы что-то ответить. Тем самым я потерял время.

Ну, на грубость нужно было срочно отвечать:

– Если будет угодно уважаемой госпоже Кольберг, то она могла бы рассказать сверчкам про их шестки. Но не мне, по причине уже того, что я сверчком, или груздем, уж точно не являюсь, – сказал я.

– Сударь, я бы попросил вас! Вы разговариваете с дамой, с моей матушкой, – из-за стола рядом со вдовушкой встал невысокого роста офицер в мундире гусарского офицера.

А вот этот – если ему бросить вызов, то непременно им воспользуется. Мне-то что, господин Шнейдер, который, к слову, здесь не был. И что-то мне подсказывает, что парень-гусар в дуэлях разбирается.

От автора:

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

/work/421381

Глава 4

16 сентября 1810 года.

Я встал со своего стула, при этом Настя попробовала одёрнуть меня – чуть штанину не порвала, стремясь вразумить. Ну, как я здесь остановлюсь, если вызов на дуэль, может быть, и не брошен, но в целом он прозвучал? Решил сыночек заступиться за маму, невзирая на то, что его мать уж точно не права и сыплет практически откровенными оскорблениями? Похвально. Нет, на самом деле похвально.

Муж должен заступаться за свою жену абсолютно в любом случае, или за свою мать, но уже после, дома, заниматься теми разбирательствами, кто прав, кто виноват и зачем поступать таким образом. Не всегда это может быть приятным, но не отчитывать же близких людей за их неправоту в присутствии посторонних

– Господа, уймитесь, – резко, жёстко и решительно потребовал хозяин дома.

– Вы, верно, Гаврила Карлович, – обратился я к гусару, – неправильно меня поняли. К каждой женщине я имею исключительно уважение – уже по факту того, что она женщина, милое и слабое создание, которое мы, мужчины, должны оберегать и защищать. Я бы не позволил прямого оскорбления вашей матери ни в коем случае. Но не ответить на оскорбление в свой адрес я не мог. Более оправданий вы никаких не получите. И уж точно не за этим столом. Но я к вашим услугам, хоть бы сразу и после приёма в уважаемом и почтенном доме господина Ловишникова.

Выговорив эту тираду, я посмотрел в глаза гусару. Молодой, пылкий. Сейчас он мне и вовсе показался юнцом. А есть ли восемнадцать этому пылкому юноше? Но остынет, может быть и позабудет о дуэли. Нет? Что ж… Только попрошу неделю, за которую займу несколько быстро пишущих писарей и без сна надиктую многое для страны. А то… Ни стрелок я нынешним оружием, ни фехтовальщик. Но и отступать не буду.

А ещё я увидел поистине страх и боль в глазах госпожи Кольберг. Она, казалось, что не моргает, и смотрела то на меня, то на своего сына. Удивительно, но женщина не могла определиться с моделью поведения и с теми словами, которые должны были от неё прозвучать. Вот вдовушка и отговорит своего сынка от дуэли, точно. Но общество не скажет, что Дьячков спасовал.

Да, этот мальчик был под гиперопекой своей матери, и она готова пылинки с него сдувать, ограждать от самой мелкой опасности, даже мух с комарами отгонять. Удивительно только, каким образом при такой опеке юноша смог стать гусаром?

Ведь, как говорится, у кавалергардов век недолгий. Ну а ещё один французский военачальник говорил, Луи Лоссаль, что если гусар дожил до тридцати лет, то он и вовсе не гусар, а говно. Вот таки говорил «мердо».

– Хорошо… я услышал вас, – сказал парень. – И тоже отдаю дань гостеприимству семьи Ловишниковых, – и уселся на свой стул под громкий выдох облегчения собственной матери.

За столом установилось молчание. Казалось, что зародыш конфликта вновь как-то не так развивается. Наверное, многие думали: спасовал, проявил трусость. Это же развлечение, то, о чем можно будет говорить до следующего приема, смаковать, обсуждать, как долгожданный фильм в будущем, или книгу.