Текст книги "Наставникъ 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Я знаком с этим издателем: он мне иногда весьма занятные книги подбирает… Что ж, госпожа Кольберг, если стихи действительно будут достойными, то я, пожалуй, заплачу за них. Но никто, конечно же, не должен знать, для кого эти стихи и кто их покупает. Ну и забыть, конечно же, должен поэт, что когда-либо подобное сочинил. Иначе…

– Ну, я же не стану нарушать своё слово. Иначе этот поэт больше ничего не напишет и никогда ничего не скажет: ведь без языка сложно разговаривать, – сказала старуха и стала хрипеть, сипеть, свистеть… Это она так смеялась.

В дверь робко постучались. Кольберг невольно посмотрела в сторону выхода из комнаты. А ведь она предупреждала, что никто не смеет входить в эту комнату, даже на этот этаж. Ведь она готовилась к этой встрече, засыпала принца намёками и различными посланиями, всё же вынудив его приехать и посмотреть на своего внебрачного сына.

Она настраивала себя, внушала сыну, чтобы он ни в коем случае не стал ерепениться и ершиться, показывать свою спесивость. Она даже подготовила бумаги, которые собиралась дать принцу на подпись, чтобы тот взял обязательства и ежемесячно отчислял определённую сумму денег именно госпоже Кольберг, которая должна была, как она решила, взять шефство над этим внебрачным ребёнком и дать ему образование.

Семьсот рублей в месяц… Именно такую сумму запрашивала Кольберг, как обязательный платёж, и не только этого хотела. Чтобы у ребёнка был куплен дом, на различные дополнительные расходы должно было платить свыше оговоренной суммы… Тянуть из принца деньги она собиралась соответственно тому, какие капиталы были у принца Ольденбургского. И так, чтобы не сильно было обременительно для него, но сумма была всегда приличной.

А что касается Анастасии… Так Кольберг даже и не думала о том, что в этом направлении будут хоть какие-то мало-мальские проблемы. Более того, она даже позволила своему сыну позабавиться с этой красоткой, чтобы впоследствии вывезти за границу, там же и оставить горе-мать. Чего болтаться под ногами. Но вот на убийство пойти не решалась.

В дверь ещё раз постучались.

– Прошу простите меня, если так настойчиво стучат, то, может быть, что-то важное, – озадаченно сказала Кольберг, со скрипом и хрустом костей вставая с кресла и направляясь к двери.

Причём открыть ее мог сын, который возле двери и располагался, но нет: всё в этом доме, в семье, всегда, даже при жизни мужа, эта женщина держала в своих ежовых рукавицах. Мужа она в гроб загнала, сына же всегда окутывала такой гиперопекой, что это можно было бы считать своеобразным помешательством. Троих детей ведь потеряла, пока родила уже в не самом молодом возрасте сыночка этого.

– Как посмел ты? – прошипела старуха, приоткрывая дверь и завидев на входе одного из своих слуг.

– Там, господа, казаки с ними и требуют господина Кольберга – дуэлировать зовут…

– Почём знаешь, что дуэлировать? Они прямо так тебе и сообщили о том? – насторожилась Кольберг.

– Не бранитесь только, барыня: вчерась вызвал барин на дуэль другого барина…

– И синяк под глазом у тебя от той встречи, – уже не спрашивала, а констатировала факт вдова.

А мужик хотел даже перекреститься: ему постоянно казалось, что барыня читает его мысли. Он ещё не успеет что-то сказать или подумать, как вдова Кольберг могла предсказать слова и даже мысли мужика.

Дверь закрылась. Вновь откинул капюшон своего плаща принц.

– Мне не пристало прятаться, будто бы я какой-то вор, – сказал он.

– Желаете объявить о вашем приезде обществу? – спросила вдова. – У меня не занята хорошая квартира. Или в губернаторском доме останетесь?

– А знаете, возможно, и да. На два дня. Вы организуете приём? И мне мой секретарь сообщил, что кто-то ему обещал научить… Представляете: научить извлекать алюминий. Вот его бы на прием… Он должен быть учителем или в лицее, или в гимназии в Ярославле. Посмеяться с такого «умельца» будет весело. В Европе не умеют, а он…

Кольберг не стала уточнять, что это такое вообще – алюминий, ибо она не знала о таком металле, но, видимо, что-то очень дорогое. И почему-то сразу ей в голову пришла мысль, что это может быть Дьячков. Получается, что если где-то и происходят какие-то странности, то они связаны с этим человеком.

Между тем, раскланявшись, другой, потайной дверью принц Ольденбургский вышел из комнаты, чтобы оказаться в другой комнате, в большой квартире, которую периодически снимали высокопоставленные гости Ярославля.

Да, он хотел оказаться проездом, но почему-то в голове всплыли те минуты… Да ладно – та минута, которую он провёл с очаровательной девочкой, которая вроде бы и мимолётно прошла через его жизнь, и он был в угаре, но всё же какая-то искорка осталась. Уж очень привлекательная была девушка.

Захотел её увидеть – мать своего же ребёнка. А ещё он не сильно доверял госпоже Кольберг, которая явно долей девяносто из всех средств, которые можно дать, принц оставит себе. Таким образом Пётр Георгиевич хотел замолить собственный грех. К слову сказать, один из многочисленных: да и вовсе никаких актов насилия над женщинами он никогда больше не чинил. Так, было временное помутнение, опьянение от хмельного и от красоты той, которая оказалась с ним наедине.

Принц ушёл, а в это время вдова Кольберг буравила глазами своего сына.

– Что за история? – потребовала ответов она. – Какая дуэль? Мало тебе сложностей? Думаешь, что я легко живу?

– Матушка, да не буду я его убивать: он-то и стрелять наверняка не умеет. Сами же помните, что ни на один вызов на дуэль он никогда не отвечал, чем выглядел смешным и убогим в обществе. А нынче словно изменился, людей моих побил… Матушка, он и меня хотел бить: кабы я не извлёк саблю, то был бы я с синяками…

– Гусар… посмешище, твою Богу душу мать, – как заправская жена сапожника-матерщинника говорила Кольберг. – Никакой дуэли не будет.

– Но как же… вы же сами говорили, чтобы я затуманил разум той блудницы… Анастасии, – Антон Карлович посмотрел на ребёнка, всё ещё находящегося в комнате и увлёкшегося рассматриванием дурно написанной картины.

Ну что взять с ребёнка? Конечно же, он ничего не понимает о том, о чём говорят взрослые.

– Вот. Вернёшь ей ребёнка, придумаем какую-нибудь ложь, войдёшь к ней в доверие, пользуй её как хочешь, отпрысков только чтобы не было, а после вывезешь… В Австрию вывезешь, Карловы Вары, да оставишь там. Думаю, с такой мордой красивой она не пропадёт. И уж в России не вернется.

Мать посмотрела на своего сына, усмехнулась, потрепала его, как в детстве, за щёчки, взъерошила волосы.

– А дуэль можно разыгрывать, но не волнуйся: её не будет. Он должен Самойлову много денег. Думаю, что Дьячков… это моя забота. А о дуэли не беспокойся. Но скажешь, что она состоится не раньше чем через пять дней. И чтобы все узнали, что ты не струсил. Потому как заставим струсить Дьячкова. И ты свою честь подтвердишь, и его на место поставим.

Сказав это, старушка выдохнула и села, прямо завалилась в кресло. Жизненные ресурсы у этой женщины уже были не безграничными, и большинство из них она тратила на мыслительные процессы.

От автора:

Приключения попаданца в тело графа Николая Шереметева во времена Екатерины II /work/552291 Придворные интриги, прогрессорство, война, любовь и ненависть.

Глава 11

17 сентября 1810 года, Ярославль.

Аркадий Игнатьевич нервничал. Посмотрел на меня взглядом, будто бы извинялся. Он переступал с ноги на ногу, сделал несколько проходок туда-обратно: к двери в доходный дом баронессы Кольберг, обратно до меня, обошёл кругом так, что у меня чуть голова не закружилась, вновь встал и ждал.

Внутри меня тоже было неспокойно, но моя тревога заключалась в том, что прошло уже больше часа, а никаких сведений, где может находиться сын Анастасии, у меня не было.

Понятно было и почему нервничает Аркадий. Ведь то, что нас держат у дверей – это проявление неуважения. Нас томят, маринуют, у крыльца, никто не открывает, никто не встречает, хотя очевидно, что хозяева дома. А если бы и не было, то у Кольбергов есть управляющий, который непременно должен был открыть, извиниться, что ничем помочь не может, ну и проявить хоть какое-то уважение.

В местных правилах приличия было бы даже то, чтобы в отсутствии хозяев накормить их явных знакомых, или просто на вид уважаемых людей. А тут…

Так что ситуация сильно била по самолюбию Аркадия Игнатьевича. По мне в меньшей степени. К такому неуважению я не то, чтобы привык, нет. Оно для меня просто ожидаемо.

Одновременно я увидел, что чуть в стороне, будто бы прятали от глаз посторонних, расположились сразу три кареты. И всё бы ничего: может быть, это и выезд баронессы Кольберг, или кто-то прибыл для постоя в доходном доме. Мог бы подумать, что издатель Плавильщиков, который также здесь снимал квартиру, имеет такие неплохие выезды. Или даже отличные выезды, в подобном разбирался мало.

А ещё смутило другое. Там, где на карете должен был красоваться герб, была тёмная материя, которая этот герб, скорее всего, прикрывала. Кто прибыл к Кольберг и при этом решил остаться инкогнито? У меня такого ответа не было. Да и голова, признаться, работала не так чтобы ясно и рассудительно.

И лишь только через минут двадцать пять нашего стояния у дверей к нам вышли.

– Кольберг не может принимать вас, госпожа недомогает, – деловитым тоном, будто бы ровня двум стоящим у крыльца дворянам, сказал слуга.

И пусть он выглядел вполне респектабельно, но всё же это был лакей, никто иной.

Заскрипели зубы у Аркадия. Он сжал кулаки, а потом и вовсе непроизвольно положил руку на эфес своей сабли.

– Нам не нужна баронесса Кольберг, уж тем более если она недомогает, – сквозь зубы, видимо стараясь не сорваться на грубость, говорил Аркадий. – Мы тут по делу чести.

Управляющий – скорее всего это был он – вышел не один. За его спиной, пусть и словно бы ни при чём, но для моральной поддержки стояли два мужика. Оба дюжие и неинтеллигентного вида. И…

Как ни прятал своё лицо один из них, я его узнал. А потом и вовсе снизошло озарение.

– Ребёнок тут, – сказал я, резко отодвигая в сторону управляющего, входя внутрь доходного дома.

Два мужика, растерявшись, не понимающие нужно ли без приказа бить или защищать вход, прижались к стене узкого коридора, пропуская меня. Это, как я думаю, слава – если что, так в морду – идет впереди меня. Странный я, наверное, педагог… Или нет?

Детей учу по одной методике, больше убеждением и лаской. А вот скотов – иначе. Тут если убеждением, то чтобы от каждого моего тезиса и аргумента фактом был минус один зуб у плохиша. А лаской? А где та грань между поглаживанием по голове и подзатыльником? В общении с большими, бородатыми, учениками, я такую не вижу.

– Господин, вам туда нельзя, не положено, – взмолился управляющий.

Но меня было не остановить. Я шёл и оглядывался, прислушивался к тому, что происходит в комнатах.

По сути доходный дом Кольберг представлял собой добротное кирпичное здание, трёхэтажное, как многоквартирный дом, где, скорее всего, были и весьма неплохие квартиры на несколько комнат, и комнаты – на разный достаток.

– А вы куда собрались? – неожиданно, вынырнув из одной из комнат, передо мной встал отпрыск теневой хозяйки города.

Следом за мной шёл уже Аркадий. И он отреагировал на появление Антона Карловича еще быстрее.

– Сударь, что это за проявление неуважения? Мы пришли сговариваться о дуэли, но нам не открывают. Разве же вопросы чести не столь важны, чтобы решать их в первую очередь? – стал отчитывать сынка ярославской вдовы мой секундант.

– Выйдем во двор и там сговоримся. Но, – отвечал позорище в мундире гусара, – разговаривать вы будете с моим секундантом. Я лишь передам ему, где и когда вы будете его ждать.

– А вопрос примирения? – спросил Аркадий, до этого подумав, всё ли делается по правилам.

– Примирение возможно, если господин Дьячков прилюдно извинится передо мной, – с вызовом сказал Кольберг.

Что-то тут не так. Неужели он не понимает, что я не стану извиняться? Одновременно чуйка подсказывала, что этот человек не горит желанием сыграть в лотерею, которой несомненно является любая дуэль.

Я уже знал, что дуэльные пистолеты – это отнюдь не точное оружие. Словно бы специально их производят так, чтобы имел шанс на победу даже тот, кто и вовсе никогда не упражнялся в стрельбе.

Очень хорошо эпизод с дуэлью Пьера Безухова и Долохова описал в своём романе Лев Николаевич Толстой. Бравый Долохов уж точно умел стрелять и был в этом мастером. Чего не скажешь про Пьера Безухова. Но я же помню, что именно милый медвежонок Безухов убил Долохова.

Почему-то мне казалось, что эта история про мою дуэль. По крайней мере так хотелось, чтобы именно я выиграл. Правда, убивать… Да чёрт с ним – и убью. Одним придурком в этом грешном мире станет меньше.

А что до того, что меня осудят, так это вряд ли. Даже если Кольберг, вдовушка, начнёт действовать, то она настолько станет порицаема обществом, что и слушать её никто не станет. Иначе какой же это вопрос чести, если после случившегося будет бесчестие?

– Господин Дьячков, нам нужно уходить, – дёргал меня за рукав Ловишников младший. – О чём можно – мы сговорились. Остальное – дело секундантов.

Но я продолжал смотреть прямо в глаза своему оппоненту, начиная чувствовать к нему нечто, сродни тому, как я относился к Самойлову: ненависть, пренебрежение, брезгливость.

Я обернулся к своему секунданту.

– Аркадий Игнатьевич, не могли бы вы оставить нас с Антоном Карловичем буквально на несколько минут? – попросил я.

– Сколь вы, Сергей Фёдорович, благоразумны? Не обессудьте, но напомню вам, что вызов на дуэль уже прозвучал, а все остальные нанесения обиды после этого можно считать уже бесчестными, – заявил мне поборник кодекса чести.

Как будто бы обиды, которые нанесены до дуэли, являются проявлением благородства.

Я увидел глаза Кольберга: он явно испугался оставаться со мной наедине. Смотрел то на меня, то на тех мужиков, которые оставались позади нас и не смели приближаться к месту разговора господ. Привык, гадёныш, что постоянно прячется за спиной своих боевых мужиков. И что-то я не слышал ни об одной дуэли с участием Кольберга. Точно состоялась бы, я, который сюда сейчас в Ярославле.

– Господа, не извольте беспокоиться: я не собираюсь устраивать ещё один скандал. Мне уже и без того их предостаточно, – заверил я одновременно и Ловишникова, и Кольберга.

Хотя не сказать, что был полностью уверен в своих словах.

Аркадий Игнатьевич развёл руками, отошёл в сторону, при этом увлекая за собой и мужиков: мол, раз дворяне решили поговорить наедине, то нечего представителям подлого сословия уши греть. Ловишников шел так, словно бы бычков ловил, подгонял, расставив руки, махая ими, указывал направление тупым животным. Если что, уверен, профессию пастуха освоит быстро. Ему бы только такое не ляпнуть.

Я проводил взглядом своего секунданта, тут же направил жёсткий, решительный взор на Кольберга.

– Ребёнок Анастасии Григорьевны тут? Это же вы его украли. Или немедленно вы мне его отдаёте, или я иду не только к губернскому полицмейстеру, но и всё общество в Ярославле узнает, что вы украли сына бедной женщины, вина которой только лишь в том, что она отказала вам в продажной любви, – сказал я.

– Да как ты смеешь! – нарочито громко, наверняка чтобы услышал Ловишников, сказал Кольберг.

А может, ещё это был крик о помощи, чтобы на выручку пришла мамаша?

– Смею! Или ещё на одну дуэль вызовите? Или поступите как человек чести? – сказал я и увидел, что Ловишников всё-таки не вышел за дверь, а стал наблюдать за нами, ожидая, что мы сейчас можем схватиться в жестокой и бескомпромиссной подлой драке.

И как же я на самом деле желал этого. Но правила поведения и данное мной обещание не позволяли устроить хорошую трёпку для Кольберга.

– Иначе все будут об этом знать. Я напишу генерал-губернатору, потребую дворянского собрания для разбора бесчестия. Вы немедленно вернёте ребёнка Анастасии. Пусть его привезёт кто-нибудь из вашего мужичья, раз вам не по силам, – резко сказал я.

Ждал, что прозвучат какие-нибудь обвинения в мой адрес или оправдания, но нет: Кольберг молчал. И своим молчанием он окончательно убедил меня в том, что ребёнок здесь.

Да я и узнал одного из мордоворотов. Мужик, который прямо сейчас стоял у двери, – это тот, в капюшоне, который ехал на бричке, увозившей сына Насти.

– Я жду ровно час, а потом начинаю действовать. Я узнал похитителей. Хотите, чтобы я об этом рассказал полковнику Ловишникову? – сказал я, потом резко развернулся и ушёл.

Да, можно прямо сейчас ворваться и искать ребёнка. Но я не был уверен, что Андрей здесь. Похищение было. Но насколько являются идиотами вдова Кольберг или её сыночек? Хотя этот товарищ явно умом не блистал, но всё же не будут они держать ребёнка здесь. Ну а если начну действовать жёстко и откровенно прорываться с боем – камера предварительного заключения в полицейской управе мне обеспечена.

А там, когда сойдутся общие интересы Самойлова и Кольберг, то не Покровский и кто-то иной уже не сможет мне помочь и вытянуть меня из передряги. И поэтому я – этапом куда-нибудь на Сахалин или куда ещё в этом времени ссылают каторжан.

Проходя мимо двух мужиков, я посмотрел вначале в глаза одному, другому. Ну и раздал сестрицам по серьгам. Удар – и один из мужиков скорчился, держась за живот. Второй также получил, правда уже слева и, может, немного слабее, но приятностей было немного.

– Да что же вы делаете? – развёл руками Ловишников.

– Это они украли сына у Анастасии Григорьевны, – решил я посвятить в ситуацию, хотя бы частично, и Аркадия Игнатьевича.

В конце концов, договорённости о том, что я никому ни о чём не расскажу, у нас не было. А так – пускай Ловишников-младший знает, с кем он якшается. А то сколько мы шли до доходного дома баронессы Кольберг, столько он рассказывал, что по переезду в Ярославль имел неплохие отношения с Антоном Карловичем Кольбергом: мол, и пили они вместе, и намёком дал понять, что и девок мяли в соседних комнатах, или на одом сеновале, каждый за своим стогом сена.

Благородство. Да, в этом времени оно есть, и, возможно, его даже чуть больше, чем в будущем. Однако человеческую похоть и людские пороки никто не отменял: и они как двигали человечеством, так и продолжают это делать. Дворяне играют в благородство, на самом деле просто закрывая глаза или отказываясь понимать, что многие их поступки на самом деле являются не только греховными, но и откровенно преступными, уголовно преступными. Особенно то, что касается отношений молодых дворян с беззащитными девушками подлого сословия.

Отошли чуть поодаль. Тут я, сославшись на то, что мне в другую сторону, отказавшись в услуге меня подвезти, скоро проводил взглядом удаляющуюся карету Ловишникова-ладшего. Два казака, которые оставались во дворе доходного дома, Пётр и Николай, пожали плечами, потом чинно поклонились мне, побрели в сторону дома казачьего полковника.

Мне бы вот таких ребят с десяток. Но где найдёшь? А то можно было бы местный криминалитет поставить под свой контроль – или вовсе под нож их всех. И тот же Самойлов без своих головорезов уже куда как слабее выглядит. Да и вот такие дворянчики, как Кольберг, вели бы себя более степенно, если бы знали, что за их спинами не стоят мужики, которые без колебаний отвесит тумаков любому, кто только бросил косой взгляд в сторону их хозяев.

Я же никуда не уезжал. Моё внутреннее чувство порядка, ответственности, вопило, что нужно, конечно же, быстро вернуться в гимназию: я же обещал директору, что буду сидеть разбираться с его документами. Но странным образом эти же самые чувства, не давая ответа, как правильно поступить, вопили, что я не могу оставить дело без своего участия и должен дождаться как минимум того, когда выведут Андрея, если всё-таки Кольберг внял моим словам. Разорваться что ли?

Не прошло и пятнадцати минут, как сам, что меня сильно удивило, Антон Карлович, ведя за руку мальчика, сел в карету и направился в сторону, где располагалось убогое жилище моей женщины.

И вновь забег, и вновь эти удивлённые глаза прохожих. Как бы не пошли слухи по Ярославлю, что один господин сошёл с ума и целый день бегает по городу. Настолько это выглядело нелепо по нынешним временам: нет тут тех спортсменов, которые встают по утрам для пробежки.

Если я так буду бегать даже не каждый день, а несколько раз в неделю, то можно будет скоро выставляться на какой-нибудь марафон. Или организовывать его, что в это время подобных мероприятий не проводится.

Вновь я бежал, но теперь уже в сторону дома Анастасии Григорьевны. В какой-то момент, когда уже точно понял, куда именно направляется сыночек Кольберга.

Я не сильно отстал от кареты, но когда прибыл к дому Анастасии, Кольберг был уже внутри. Словно бы я здесь хозяин, открыл дверь и увидел картину, где эта сука – конечно же я имел в виду сынка баронессы – целует ручку Анастасии, где она смотрит благосклонно на подонка.

– Я рад, что вы послушались моего наказа и привезли похищенного вашими людьми ребёнка, – сказал я, проходя в комнату.

– Вы уже и без того будете мною убиты. Зачем же сейчас так лгать, пытаясь завоевать расположение милой дамы? – сказал Антон Карлович.

Я посмотрел на Анастасию Григорьевну, ожидая, что увижу сейчас у неё эмоцию, которая бы подсказала, что я всё-таки не выбрал не ту женщину. Вот если бы она поверила словам Кольберга, если бы посмотрела на меня, будто бы я действительно соответствую тем заявлениям, которые только что произнёс порочащий мундир русского офицера трус…

Но нет. Судя по всему, Настя просто сдерживалась, посчитав: раз уже ребёнок у неё, то не нужно плодить лишних проблем. А ещё, конечно же, она напугана. И теперь, если бы меня не оказалось рядом, боюсь даже представить, на что была бы готова Настя, чтобы подобного с её сыном больше никогда не повторилось.

Но я же рядом. И вообще… Нельзя же о своей женщине думать дурно.

А вот Антон Карлович Кольберг явно чувствовал себя неловко. Он побаивался меня, ведь я вёл себя не совсем так, как этого можно было бы ожидать от дворянина. Так и видно: сейчас возьму да и с кулака засажу в нос. Да, конечно же, потом у меня будут проблемы. Но ведь Кольберг не смоет позора. И пусть меня хоть и на каторгу сошлют – но все будут знать, что этот чванливый и хвастливый офицер, который так и не побывал ни на одном сражении, как я думаю, получил в нос и при этом ничем не смог ответить.

– Кто это сделал? – спросил Алексей, при этом пристально, словно бы готовясь накинутся, смотрел в правильную сторону, на Кольберга.

– А вот тот, кто привел, тот и сделал, – сказал я.

– Это я нашёл вашего сына, несравненная Анастасия Григорьевна, отбил его у разбойников и… А ты… вы что тут делаете? – удивлённо спросил Кольберг.

– Смотрю на похитителей детей, – ответил я.

– Что за вздор, – неожиданно для меня быстро нашёлся Кольберг.

– Ой ли, – усмехнулся я.

– Мама! Меня силой держали, я говорил, что хочу к тебе… – сказал Андрюша, удивив и меня и, казалось, даже собственную маму.

Ребёнок, развитый не по годам, выдавал Кольберга с потрохами. Он стоял и хлопал глазами. Недооценил Андрея? Не понял, что ребёнок всё понимает, что с ним происходит.

– Господин Кольберг, вы здесь неуместны. И будьте уверены, что вам не сойдёт с рук то, что вы делаете, – сказал я.

Он стоял, пыхтел, как паровоз, который ещё не бороздит просторы нашего Отечества. Смотрел на меня, на Настю. Явно всё пошло не по плану.

А ещё этот мальчишка оглядывался назад, и вся поддержка… Но, видимо, он решил прийти в дом Анастасии без сопровождения своих башибузуков. И тогда он, словно тот мальчик, у которого в песочнице смелая девочка забрала игрушку, развернулся и…

– Побежал жаловаться своей мамочке, – констатировал я побег Кольберга.

Он ушёл. Тут же мы встретились взглядами с Анастасией, а потом она, скривившись, начиная рыдать, подошла и обняла меня. И вот так мы, обнявшись, когда я поглаживал по пышным тёмным волосам своей женщины, простояли не менее десяти минут. Тут же была и мать Анастасии, которая не мешала нам; был Алексей Григорьевич, брат моей женщины, который занял позицию в самом углу, стараясь будто спрятаться, хотя это сложно сделать, когда всё помещение – это одна не сильно большая комната.

Тут же был Андрей, который ухватился за ногу своей матери и тоже плакал.

И я непроизвольно, а может быть и сознательно, но взял на руки мальчишку, обнял его и поцеловал, за что получил такой благодарный взгляд от Анастасии, что готов был теперь расцеловать не только её, но и сына.

Может быть, пока я ещё не готов назвать его своим собственным сыном, но то, что во мне пробуждались какие-то отцовские чувства, – факт. И это мне нравилось, может, даже ещё больше, чем отношения с Анастасией.

– По миру пойдём, где я работу-то ищу? – вдруг всплеснула руками вероятная тёща.

И я, и Настя посмотрели на неё с одинаковым пренебрежительным взглядом. Разве так должна была реагировать бабушка на то, что случилось? Впрочем, голод не тётка.

– Дайте мне немного времени, и всё у вас будет, – после этого я достал из кармана четыре рубля, оставляя у себя лишь грошики, – передал их Насте. – Прямо сейчас, пока ничего не должно случиться, пусть Алексей сбегает на рынок и купит еды. Некоторое время будьте дома. А вам…

Я посмотрел на тёщу.

– А вам не стоит больше посещать место службы. Прошу вас вспомнить, что именно семейство Кольберг выкрало вашего внука. Ещё предстоит узнать, зачем, – сказал я.

– Сударь, а не слишком ли вы раскомандовались? Мундира офицера я на вас не наблюдаю, – возмутилась Елизавета Никаноровна Буримова.

– Вы уже довели положение до мещанства и ниже… Позвольте мне поучаствовать в судьбе вашей семьи, но для этого вы не должны перечить. Оставьте свои колкости и грубость на тот случай, если у меня что-то не получится, – сказал я.

А потом резко, лишь только поцеловав руку Анастасии, вышел из дома и, уже не бегом, но быстрым шагом, направился в гимназию.

И я еще не знал, что испытания на сегодня не закончились.

Глава 12

17 сентября, 1810 год, Ярославль

По дороге, будто бы школьник, который опаздывает на урок, придумывал всякие небылицы, способные объяснить то, что я, по сути, нарушил своё слово и не пришёл к Никифору Фёдоровичу Покровскому разбираться в бумагах.

Поймал себя на мысли, что поистине рад, и даже куда-то улетучилась вся злоба от того, что случилось. Главное же, что с мальчиком всё в порядке, он жив-здоров и теперь находится в семье. Срочно, очень срочно нужно снимать какое-то жилище, а потом ещё как-то защитить мою семью.

Именно так. Пожилому человеку, когда он что-либо обретает смыслы, когда у него появляется симпатия к женщине, уходят многие условности, присущие молодости, когда казалось: вся жизнь впереди, много времени. Нет, жизнь человека сильно ограничена.

И когда приходит дилемма выбора: либо твоё, либо не твоё. Если чувствуешь, что твоё, то бери без сомнений и руководствуйся тем, что времени у тебя не так много, чтобы почувствовать себя, может, счастливым. Вот так… Но я не претендую на истину в последней инстанции. Так чувствую я, одинокий человек, проживший жизнь, но не имевший собственной семьи, о чем сильно жалел.

Скоро я был уже в гимназии. Зашёл со стороны входа в пансион, быстро поднялся по лестнице, направился к кабинету директора.

– Как можно? – встречал меня один из учителей. – Столь важные люди пришли, а вас на месте нет. Ну как же можно?

– Не играйте роль моего начальника, милостивый государь, – сказал я, дважды постучавшись, приоткрыл дверь в кабинет.

А вот этих людей, да ещё в компании друг с другом, я не ожидал увидеть ну никак.

В кабинете Покровского мирно беседовали, да ещё и пирожками угощались с чаем, господин издатель Плавильщиков и… Ну вот никак не вяжется у меня присутствие этого человека в подобной компании.

За столом сидел, искромётно улыбался, словно бы душа компании, господин Самойлов.

– Ну же, господин Дьячков, заставляете вас ожидать. Я уже послал за вами, – наигранно улыбаясь и демонстрируя максимальное радушие и веселье, говорил Покровский. – Присоединяйтесь. Господа пришли с вами поговорить.

– Извините меня, господа, что заставил вас ждать. Если бы я был уведомлён о том, что вы меня ищете, то, конечно же, поспешил бы прийти к вам навстречу, – сказал я, демонстрируя своим видом, что умею улыбаться не хуже Покровского.

– Что ж, господа, вы, стало быть, хотели бы поговорить с господином Дьячковым? – Покровский будто бы спешил уладить какое-то неотложное дело и покинуть нашу не совсем гармоничную компанию.

– Признаться, господа, – сказал улыбающийся Самойлов, смотря мне в глаза тигриным взглядом, – у меня есть один небольшой разговор к господину Дьячкову. Если вы позволите нам…

– Да-да, конечно, – спохватился издатель Плавильщиков. – Мне как раз необходимо встретиться с ректором лицея для заключения некоторых договорённостей. Это не займёт более пятнадцати минут. Посему, если господин Дьячков не будет против, то я бы хотел с вами после этого встретиться.

Конечно же, я был не против. Сам как раз искал время в своём плотном графике, чтобы прийти к издателю и поторговаться за некоторые стихи, которые готов был ему продать, лишь бы иметь возможность в скором времени переселиться самому и переселить семью Анастасии.

Скоро мы остались вдвоём с Самойловым. Он встал, открыл дверь и проверил, чтобы никто нас не подслушивал.

– Вот смотрю на тебя, Сергей Фёдорович, и думаю, – присев по-хозяйски в кресло директора гимназии, говорил Самойлов. – Смотрю и думаю, что ж ты за человек-то такой. Тебе показывают горящую избу, а ты не за водой бежишь, чтобы ее потушить, а сено подкладываешь, чтобы она горела ещё больше, ярче. Ты решил, что воевать со мной можно?

– Во-первых, если ты не прекратишь со мной разговаривать в таком тоне, то разговора и вовсе не получится. Так что предлагаю всё-таки соблюдать достоинство, господин Самойлов.

Мой враг поднялся, навис над столом, грозно посмотрел на меня.

– Господин Дьячков, уже за то, что вы приблизились к моему дому, я готов растерзать вас, – сказал он.

– Так в чём же дело? Вот он я, перед вами, милости просим, если только сил и духа хватит! Ну, может, вместо этого мы с вами поговорим как люди, которые хотят денег? – сказал я.

– Не смей приближаться к моему дому!

– Меня любезно пригласила ваша супруга буквально сегодня на вечер. Я так понимаю, что встреча перенесена?

– Приглашение было на завтра, – как-то удручённо сказал Самойлов.

А ведь он любит свою семью, любит, ценит и огораживает от всего своё гнёздышко.

– Я буду переводить своего сына в лицей, чтобы вы не имели к нему отношения, – заявил Самойлов таким тоном, будто бы я сейчас должен был расплакаться.