Текст книги "Наставникъ 2 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Нет, мне очень приятно. Настолько приятно, что, если я ни в коей мере не разочаруюсь в тебе, то готов был бы и усыновить твоего ребёнка, называя его своим сыном, – сказал я.

Нет, не лукавил. Больше того, старик, живущий во мне из иной реальности жаждал заполучить наследника, сына, которого можно было бы воспитать по Макаренко ли, по Уварову, или еще по каким методикам. Словно бы эксперимент, но в котором все же есть место и для чувств.

– Александр Фёдорович, вы что, делаете мне предложение? – остановилась, задумалась, а потом неспешно, словно бы боялась спугнуть красивую птицу, севшую рядом с рукой, сказала Анастасия.

– Жизнь коротка, Настя, и пользоваться нужно каждым моментом, иначе можно оглянутся и понять… Прожил, быстро утекли годы, и не жил вроде бы вовсе, – сказал я.

Что-то на философию потянуло, словно бы сейчас я и есть тот самый старик. Но ведь нет. Говорят содержание определяет сущность. Но не только. Внешность очень много значит, в том числе и на формирование содержания.

– Сказал, как старик. А самому столько? Двадцать три? Четыре?– усмехнулась Настя.

– Четыре… – смеялся я.

А потом резко посерьезнел. Хотел сделать очередное признание. Хотел… Сделал.

– Я не испытывал таких эмоций и чувств, кои бурлят во мне при виде тебя. Так почему бы и нет, хоть под венец. Но, конечно, стоило бы сперва получить какие-то деньги, может быть, продать свои же стихи, ибо твоя красота, как и твои родственники, несправедливо пребывают в убожестве. Это нужно исправлять, – сказал я.

И после этого получил такой горячий, одновременно нежный и искренний поцелуй, который, если бы на этом мы закончили общение с Анастасией, уверен, помнил бы всю свою жизнь.

Мы пошли в направлении дома Насти; вынужден был ускорять шаг, вопреки своим желаниям. Всё же у меня оставалось не более тридцати пяти минут до того момента, как начнётся очередной урок. Да, меня освободили от этого урока. Но я же обещал в бумагах поковыряться, в документах директора Покровского.

Крытую бричку – ещё хуже, той, на которой мы вчера вечером ехали с Настей, – увидели примерно на полпути к дому. Почему-то Анастасия Григорьевна долго провожала взглядом этот транспорт. Да и мне показалось, что мелькнуло знакомое лицо, хотя извозчик и старался прикрыться плащом.

Плащ? Когда нет дождя, когда начинает парить солнце, причём так – по-летнему? Не сговариваясь, ещё больше ускорились. И вдруг навстречу, из-за угла, куда стоило завернуть нам, выбежал, и мы чуть было не столкнулись, Алексей.

У него текла носом кровь, а под левым глазом казалось, что на место старого синяка приходит новый.

– Они… они… забрали Андрея, – плача, трясясь от перевозбуждения, сказал Алексей Григорьевич.

– Сын! – и тут же Настя упала прямо мне в руки без чувств.

– Убью… – прошипел я, передавая Настю Алексею. – Я… всем быть дома, запереться и никуда не выходить, пока я этого не скажу. Не открывать никому!

Сделав этот наказ, передав что-то бормочущую и окончательно не пришедшую в себя Настю ее брату, я рванул с места и побежал в сторону скрывшейся за поворотом повозки.

Не было никаких сомнений, чтобы не бежать. Из-за меня же все это происходит. Нет, нельзя было завязывать отношения, пока еще такой бедовый. Только после решения проблем. Нельзя приходить к женщине со своим ворохом сложностей.

Конечно же, это вновь преступные действия Самойлова. И теперь я уже более чем уверен, что вопрос даже не столько стоит о том, чтобы я выкрал какие-то там документы, сколько в самом факте, что, кто-то – я – бросил вызов человеку, пауку, который посчитал, что его прочность его паутины не под силу никому разорвать. Дело чести, дело статуса и возможности всем и каждому показать, что никто безнаказанно бросать вызов Самойлову не может.

Я старался сохранять дыхание и не сильно рвать вперёд, чтобы распределить равномерно силы. Дома пролетали мимо, люди смотрели, как на полного кретина. Здесь вообще бегать нельзя, мерная жизнь, без суеты. А я бегу. В неплохом костюме, на вид приличный, а такими глупостями занимаюсь.

Мысли мало влияли на физическое состояние, потому множество их проносилось в моей голове со скоростью межконтинентальной ракеты.

Расслабился. Позволил себе заиметь Ахиллесову пяту, по которой не преминул ударить мой враг. Поддался эмоциям. В покинутом мной будущем была такая поговорка: седина в бороду – бес в ребро.

Так вот, эти люди абсолютно ничего не знают про то, что может произойти, если седина из бороды исчезает, морщины разглаживаются, боли в суставах и другие болячки испаряются, а внутри начинают играть гормоны.

А я это познал. Не всегда разум оказывается сильнее эмоций, иначе в жизни людей практически не оставалось бы глупостей. И жизнь была бы скучна.

А ещё, пусть в этом даже себе не признавался, но в этом мире в первые дни моего появления было настолько одиноко, что я даже перед собой прикрывался бравадой, стесняясь в этом признаться.

И тут она – женщина, которая по своей судьбе и характеру чем-то похожа на меня, по крайней мере она сильно этим отличается от других. Вот и поплыл…

Брички и след простыл. Угнаться, за парой лошадей, было невозможно, тем более когда было потеряно время. Но я направлялся именно туда, где и должен быть мой враг. Решу с Самойловым – со всем остальным автоматически решиться. Так я думал.

Перед домом моего врага я остановился, сперва перешёл на шаг, после и вовсе затаился. Ломиться сломя голову наверняка в полное бандитов место было бы ещё большей глупостью, чем то, что я уже совершил, что довело до нынешней ситуации.

Брички нигде не было. А самые нехорошие мысли – что её здесь и не будет – появились в голове. Ну разве же Самойлов захочет самолично связываться, марать свои руки в тех преступлениях, каждое из которых заслуживает определённого порицания в обществе.

А похищение ребёнка? Это ли не злостное преступление? И оно настроит общество против Самойлова. На многое можно закрыть глаза, особенно если есть общий бизнес и общие дела, – но не на то, когда человек переходит абсолютно все границы и похищает детей. Иначе начнешь себя ненавидеть, словно бы за соучастие в гнусности.

Бандитов я не заметил, тех, с которыми уже был знаком. Однако несколько мужиков – всё же скорее дворовых слуг – возле дома околачивались. И это было ещё одним доказательством, что Самойлов ни в коем разе не хочет ассоциировать себя с бандитами. А значит, чего-то, да всё же боится: не царь и Бог в этом городе.

Решительно, настроившись максимально жёстко бить вероятную охрану Самойлова, я встал в полный рост и пошёл к вратам добропорядочного верноподданного Его Величества. На самом деле Савелий Самойлов является самым что ни на есть врагом вашего Отечества.

– А ну стой! – окликнул меня один из трёх мужиков.

Но я не только не остановился, но и ускорился. Побежал к нему; мужик же растерялся скорости развития событий.

– На! – выкрикнул я, со всей дури всадив пыром промеж ног мужику.

И тут же ударил его кулаком в висок, отправляя в глубокий нокаут. Ещё один мужик уже бежал ко мне навстречу.

Не время для сантиментов. Взял валявшуюся рядом колотый плашник и, не жалея ни дерево, ни мужика, огрел того по голове. Ещё один лежит.

Всё же немного сердце ёкнуло, и, пока третий жался к калитке, явно намереваясь сбежать, проверил пульс у обоих мужиков. Живы. Ну и слава Богу. Нет, мне не было их жалко, хотя ничто человеческое мне не чуждо, как и гуманизм. Ну вот то, что меня обязательно упекут за решётку, если вдруг эти мужики скопытятся, – факт.

Решительно пошёл в сторону калитки, возле которой всё ещё стоял мужик. Он с надеждой смотрел вовнутрь двора, но не заходил туда. Можно было догадаться, что вход этим трём мужикам во двор усадьбы Самойлова был запрещён.

А вот мозгов у исполнителей не хватало, чтобы, если уж я пришёл, то спрятаться за воротами и не пускать меня. А ведь потом было достаточно взять пистолет, который, я так уверен, в доме есть, да выстрелить мне в ноги или хотя бы просто отпугнуть меня. Но не полный же идиот лезть на пули, тем более когда закрыты двери.

И вот мужик наконец решил, что лучше ему спрятаться, начал закрывать дверь. Я подскочил и успел подставить свою ногу. Больно ударило по лодыжке. Если будет перелом или трещина – убью гада.

А пока… Я схватил мужика за руку и уж точно не для того, чтобы с ним поздороваться, а начал выкручивать кисть. В какой-то момент что-то хрустнуло, но я уже не стал обращать внимания, поставив мужика на колени.

– Пусти, барин! Больно. Я ж зла тебе… вам не делал. Коли барина моего пришли сыскать, так нету его, чего буйство устроили? – взмолился мужик. – Больно жа.

Информация нужная, но раз пришёл… И если пока даже не подозреваю, где искать Андрея Григорьевича, сына Анастасии, то…

Удар костяшками кулака в затылок мужика угомонил его. Вытолкнул может и невинную жертву наружу, сам же закрыл ворота на массивный засов. Эх, было бы у меня подручных человек десять – так можно и круговую оборону организовывать, да и вообще весь город можно было бы брать под свой контроль. Судя по всему, на полицию надеяться никак не приходится. А тут без режима ЧС порядок и не навести.

Во дворе, навстречу мне, выбежала какая-то девка, но визгнула и тоже скрылась в соседнем сарае. По всей видимости, даже баррикадироваться там начала: что-то загремело и упало. Или на какие грабли наступила деваха.

Сам же я беспрепятственно вошёл в дом. Богатое убранство сразу же резануло глаза. Зря я хаял и критиковал жилище и то, как оно обставлено, казачьего полковника Ловишникова. Здесь было куда как более изысканное корявство.

Я уверен на все сто, что в этом доме, если бы уже использовали унитазы, то он точно был бы золотым, ибо в золоте было всё. Глаза резало от того, сколько этого жёлтого металла вокруг. Конечно, было интересно: всё ли действительно золотое или покрашено краской, может позолочено. Но решил, что это не самое главное, зачем я здесь.

– Не пущу! – когда я поднимался по лестнице на второй этаж, дорогу мне преградил старик.

Странно такого было увидеть в доме Самойлова. Своего врага я никак не мог бы обвинить в гуманизме и сострадании. А для того, чтобы в услугах иметь однорукого, всё же некоторыми человеческими качествами нужно обладать.

– Отец, кто дома? Хозяина же нет? – мирным тоном спросил я.

– Ступай себе прочь, лиходей, чего в дом пришёл, да мужиков побил? Видел я из оконца, что ты, тать, вытворял. Тимку, хлопца безобидного, да руку ему скрутил. Уйти, тать.

Я старость уважаю. И, по всему видно, передо мной был ветеран, инвалид: в солдатских сапогах, да и глаз у мужика цепкий, бесстрашный, словно бы не раз в гляделки со смертью играл. Такой взгляд может быть и у отчаянного бандита – но почему-то у этого старика. Ну и руку ему отрезали, не как-то по иному потерял. Скорее в бою ранило.

– Никодим, что-то происходит, от чего крик и покой мы нарушил? – женский голос сверху.

А вот та, кто мне поможет.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг – грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться. /reader/438955

Глава 10

17 сентября 1810 года, Ярославль.

Я узнал голос спускающейся по лестнице женщины. Во время вчерашнего приёма жена Самойлова хоть и почти не разговаривала, но запомнилась мне. Барыня – а именно так и выглядела, как боярская дочь, а не вычурная и утонченная дворянка. Она имела определённую изюминку в голосе: с хрипотцой, не вызывающей, впрочем, отторжения. И казалась очень даже…

Нет, я не про внешность, тут все заурядное: угасающая молодость женщины, входящей в пору бальзаковского возраста. Еще и несколько полновата, как по мне, еще… Да ладно, ну не жениться же мне на ней.

А вот то, что от нее словно бы исходила доброта – несомненно. Улыбка яркая, приветливая, без заметной фальши. Вся такая… как бабушка, которая напекла пирожков и приехавшая угостить внуков, уютная. Сыграть такой образ, тем более без дублей, я уверен, не под силу даже самой талантливой актрисе.

Я хотел было сам приподняться, но однорукий старик все еще стоял и преграждал мне путь.

– Госпожа Самойлова, это господин Дьячков, – выкрикнул я.

Ну не мог я калеку и скорее всего ветерана подвинуть, ударить… Не мог.

– Не смей. Я хоть однорукий, но не бессильный, – прошипел старик, словно бы тот старый, седой лев, который готов был ценой жизни защитить свой прайд.

– В отличие от твоего барина, я не тать. Но пришёл сюда за малым дитём, которого скрал твой барин, – сказал я в глаза мужику.

– Не можно такое и… – мужик не договорил, госпожа Самойлова сама спускалась со второго этажа дома.

Не спуская с меня глаз, мужик умудрился поклониться госпоже, словно бы повернулся к ней, полубоком. И мне загораживая проход и преграждая путь Самойловой.

– А, поэт? А я-то давеча мужу говорила, чтобы пригласил вас: уж больно стихи и песни ваши в душу запали, – продолжая спускаться по ступенькам, говорила Анна Мироновна, по-моему, так зовут жену Самойлова. – Тихон, ну посторонись. И не беспокойся, мне представлен этот господин.

– Госпожа Самойлова, вы очаровательны и я бы с превеликим удовольствием почитал бы вам стихи. Но, к моему вящему разочарованию, я не обладаю временем. А не скажете ли вы, где ваш муж находится? – задал ей вопрос, окончательно растеряв свою решимость.

Воевать со стариками и с женщиной точно никогда не входило в мои жизненные приоритеты. Да и лучезарная улыбка, которой меня одарила хозяйка дома, в какой-то степени подкупала. Теплая она такая, уютная и удобная. Самойлов хорошо обеспечил себе тыловое прикрытие. Не в плане защиты, я про быт, теплоту, в которой Самойлов согревается, переступая порог дома, про пирожки и горячее какао с теплым пледом.

Если к сыну Самойлова я отношусь по принципу «сын за отца не в ответе», то почему же должен проявлять агрессию по отношению к его жене? По всей видимости, эта женщина не может быть в курсе всех дел своего мужа.

– Прошу простить меня за такое вторжение, но мне срочно нужен ваш муж, – поклонившись, сказал я.

– А он отправился на маслобойню с господином Ловишниковым, у них там дела по коммерции, – сказала Анна Мироновна.

Я даже встряхнул головой. Нет, конечно же Самойлов мог и найти отговорку для жены: не скажешь же, что отправился со своими подельниками творить мерзопакостные дела?

– Приглашаю вас к нам на ужин. Завтра, если будет угодно, – неожиданно сказала хозяйка дома. – Конечно, если сочтете нужным, то приходите со своей спутницей. Ну если только…

– Никакого адюльтера, бесчестия, у меня с Анастасией Григорьевной нет. Ее присутствие не должно скомпрометировать ваш гостеприимный дом, – поспешил сказать я.

– Вот и славно, что вы понимаете меня и не держите зла, – обрадовалась Анна Мироновна.

– Всенепременно будем, – улыбаясь сказал я. – На сим позвольте откланяться.

Не дождусь увидеть шальные глаза Самойлова, когда приду к нему в гости по приглашению жены моего врага. Это будет потеха. И уверен, что ничего мне, как и Насте, тут не угрожает. Скрытый бандит, он явно бережет и ценит свой дом и жену, которая пребывает в неведении с каким монстром живет.

Немного растерявшись, так и не определившись, как мне однозначно относится к милой и домашней хозяйке дома, я направился на выход. Были ещё мысли, куда бежать и что делать, но уверенности в том, что в внешних моих бедах, конкретно в этом случае – сегодняшнем, в похищении ребёнка – уж точно замешан Самойлов, не было.

Да, он казался мне безбашенным человеком, но одновременно несомненно дорожил своим положением в обществе. Однако нужно было срочно проверить, правду ли сказал Самойлов своей жене. Если с полковником поехал… То я ищу не там.

Я вышел за ворота. Побитые мужики, будто те напуганные большим псом маленькие котята, попятились назад. Вот же черт! Узнает об этом Анна Мироновна, еще отменит приглашение. Но, если это и случиться, она, или Самойлов, в рамках правил, пришлют слугу с отказом. Сильно я рыдать и убиваться по этому поводу не стану.

– Где хозяин? Он с Ловишниковым проехал? – спросил я у мужиков.

– А что нам знать: барин не докладывают, – отозвался один из троих.

– И не жальтесь госпоже вашей, вот вам, – сказал я, доставая полушку из кармана и бросая под ноги одного из мужиков.

Вдохнул, выдохнул – и тут же с места стартанул, переходя на бег. Дом Ловишникова был неподалёку, буквально в одном квартале. Так что мне хватило всего лишь трёх-четырёх минут, чтобы уже быть рядом с резными воротами казачьего полковника.

– Господин Дьячков, – услышал я знакомый голос Петра.

Тут же обернулся и увидел двух закадычных дружков-казаков, которые, казалось, бесцельно ходили вокруг усадьбы.

– А мы вот в караул и ходим, круги нарезаем, кабы вражина не прошла. А то того и гляди турка появится али персы в атаку пойдут. Их жа тут пруд пруди, басурман клятых, – сказал Николай, а Пётр заржал, как жеребец.

– Братцы, а полковник Ловишников где? – тотчас спросил я, не разделяя веселья.

Но иронию, как и юмор, оценил.

– Так с этим… ну, с неприятным… поехали они, – замялся Пётр.

– Глаза у него ещё злые, – сказал Николай.

– Поехал вместе с Самойловым? – спросил я.

– Во! Да так звали того господина, – вспомнил Николай.

И что теперь мне делать? Где искать сына Насти? Или Самойлов якобы ни при чём, а всю грязную работу сделали его бандиты? Наверное, вместо того, чтобы безуспешно догнать карету, нужно было подробно расспросить обо всём Алексея: может, по описанию я бы понял, что за зверолюди приходили в дом Насти и ее семьи.

Калитка отворилась, в проходе показался Аркадий Игнатьевич.

– Сергей Фёдорович, какая встреча, какими ветрами? – спросил он. – А я тут во дворе сабелькой увлекался, так слышу… Вы аль не вы. Вышел…

Но было видно, что он несколько напряжён. Знает, паразит, что грешок на нём висит: всё же предлагал моей Анастасии Григорьевне порочные связи.

– Отойдём, Аркадий Игнатьевич, – потребовал я.

Казачий гвардеец, видимо непроизвольно, автоматически взялся за эфес своей сабли. Но пошёл.

– Я не буду тебя попрекать тем, что греховную связь предлагал Анастасии Григорьевне. Сойдёмся на том, что в тот момент она не была под моей защитой. Но более, коли ссоры не желаете, Аркадий Игнатьевич, такого не делайте, – сказал я.

– В таком тоне со мной не разговаривайте, но я понимаю ваши чувства. Оставляю за собой право поступать, как заблагорассудиться. Если Анастасия Григорьевна к вам благосклонно, то не бывать такому, чтобы гвардеец заставлял даму быть с ним, – сказал Ловишников-младший.

Ох уж эти условности. Сколько слов, пафоса… А по итогу: только пустая трата времени.

– Я принял ваше мнение, – сказал я.

Сказал, хотя перед этим думал рассказать всё-таки о другом. Взял ещё немного времени, подумал: стоит ли втягивать сына казачьего полковника, который только лишь проездом в Ярославле, в свои дела.

Но к черту все условности, когда вопрос стоит уже не просто о каких-то жеманствах и играх в благородство, а о жизни и здоровье маленького человечка.

– У Анастасии Григорьевны похитили ребёнка, – сказал я.

– А у неё уже есть ребёнок? Она же не венчана.

Узнал бы подробнее о той, которой за деньги предлагал порок.

– Игнатьевич, думать забудьте про Анастасию Григорьевну как о своей пассии. У женщины похитили ребёнка, ворвались в её дом, избили её брата и похитили… – чуть ли не кричал я.

– А я чем могу помочь? Но если вы что-то знаете, нужна моя помощь – можете на меня рассчитывать, – Ловишников-младший явно смутился от моего напора.

Было понятно: чужие проблемы ему не нужны, ну а то, что у Насти есть ребёнок, он даже не знал, иначе, наверное, пересмотрел бы свои коммерческие греховные предложения моей женщине.

– Может, вы что-то знаете, может, что-то заметили? – спрашивал я, отыгрывая роль следователя. – Слухи какие ходили, к Анастасии, ну кроме вас, кто с непристойностями подходил?

– Ну, был у нас спор с Кольбергом: кому из нас, если, конечно, Анастасия Григорьевна не была бы вашей, она может достаться. Антон Карлович точно был взбудоражен и не в себе, – растерянно говорил Аркадий Игнатьевич.

Точно… Я, конечно, подумал сразу на Самойлова, но в свете случившегося ночью… А ведь тогда, ночью, маменькин сыночек сильно испугался. А такие люди, чувствующие вседозволенность, власть над людьми… Когда они испытывают истинный страх, потом обязательно мстят другим. Не своими руками, нет, ведь это страшно. Но вот чужими – пожалуйста, а он еще в стороне постоит и удовольствие получит, сродни сексуальному.

И это уже серьёзная психологическая патология. А разве Антон Карлович был здоровым и рассудительным человеком, когда…

А ведь я его тогда и не спросил, по мою ли душу он приехал. А может – не ко мне, а к Насте? А скорее всего он решил отомстить и ей, и мне одновременно? И права была Анастасия, когда себя посчитала причиной беды.

– Вы будете моим секундантом? – после некоторой паузы спросил я.

– Как у нас в гвардии говорят: от предложения быть секундантом, как и от предложения быть крёстным, не отказываются, – весело ответил мне Аркадий Игнатьевич.

Какие же люди странные! Я ему говорю про похищенного ребёнка, он радуется тому, что получит развлечение в виде подготовки и проведения дуэли. И для чего? Чтобы потом, в офицерском собрании, немного приукрасив детали, рассказывать об этом?

– Ребёнка похитили и могут убить, – окончание своих мыслей я сказал вслух.

– Если я в чём-то могу вам помочь, то я к вашим услугам, – будто бы бесчувственный механизм повторил своё предложение Ловишников.

«Так для того, чтобы ты помог, я и увлек тебя участием в дуэли. А мне то нужно только повод найти, чтобы прийти к Антону Карловичу Кольбергу. И лучшего не придумать», – подумал я.

Где находится доходный дом вдовы Кольберг, я знал – спасибо реципиенту. Но вот вновь врываться таким же образом, как я уже наследил у Самойлова, наверное, не стоит.

А потому использую я Аркадия в тёмную. Под благовидным предлогом вместе с ним приду в дом к барончику. А там, я уверен, даже по его глазам и его страху смогу понять: причастен ли он к краже ребёнка.

* * *

Доходный дом баронессы Кольберг.

Принц Георгий Петрович Ольденбургский смотрел на гордого, нахмурившего бровки мальчишку. Рядом угодливо, прямо заглядывая в рот генерал-губернатору, сидела престарелая вдова баронесса Кольберг. Чуть поодаль расположился её сын – так, чтобы быть в поле зрения у принца, мужа любимой сестры императора, но чтобы не докучать.

Ведь все знали, что Пётр Фридрих Георг, принц Ольденбургский, не любил, когда ему откровенно навязывают людей или пытаются испросить протекцию. Ему, назначенному губернатором сразу трёх губерний, включая Ярославскую, нравилось чувствовать себя хозяином этих земель, своего рода вотчинным князем, который будет сам даровать милость своим подданным, но только тогда, когда воля его на то будет.

Вот немец же, а чем-то русским проникся. Даже слывет главным поборником крепостничества, искренне полагая, что для России – это благо. Может поэтому император, любитель не быть, но казаться, не делать, но заявлять, что сделает; что Александр I словно бы сослал принца. Тут бы в Сибирь… Но слишком уж русский император любил свою сестру Екатерину Павловну, жену принца Ольденбургского.

– Не похож. Ну вот вовсе не похож, – на немецком языке сказал Ольденбургский, разглядывая мальчишку.

– Ну разве же вы не помните, ваше высокопревосходительство, как у вас была мимолётная связь с одной очаровательной особой, которая, между прочим, ещё краше стала, – с ехидцей, одновременно пытаясь и выглядеть заискивающе, говорила баронесса Кольберг.

– Откуда вам известно? – уже в который раз спрашивал принц.

В который раз промолчала баронесса. Да и зачем рассказывать? Пусть загадкой будет, а принц подумает, что мало ли, какие этой прескверной старухе известны о нем сведения. А все банально. Одна из горничных доходного дома, жена офицера, покончившего жизнь самоубийством, проговорилась другой горничной, которую считала подругой, что ее дочь, Анастасия, родила сына от порочной связи с принцем. Баронесса сопоставила, навела справки… Сошлось.

– Вы меня озадачиваете, баронесса. Я здесь инкогнито, лишь только узнать, как обстоят дела перед приездом Голенищева-Кутузова, а вы мне тут ублюдков навязываете, – сказал принц.

Однако не приказал увести мальчика, продолжал на него смотреть. И уже понимал, что, скорее всего, действительно он является отцом этого ребёнка: смышлёного, который уже сносно говорит и при этом имеет, судя по всему, неплохой ум от природы и от Бога.

– И всё же нос не мой, – покачал головой принц.

– Нос сыну достался от матери. Но посмотрите: какой волос, чернявый, точно ваш. А скулы, а взгляд… – настаивала баронесса.

Она ещё сама до конца не знала, что можно будет выторговать у принца, но намекала на то, что хотела бы серьёзного продвижения по службе для своего сына. Недаром же Антон Карлович сейчас сидел в углу и словно бы был частью интерьера меблированной комнаты. Ну и денег. Их баронесса хотела всегда.

Пётр Георгиевич потрогал свой нос, отличающийся и длиной, и горбинкой. Они, наверное, могли бы по этому поводу сильно спорить с Багратионом, славным генералом, который также имел орлиный клюв. У мальчика же был аккуратный нос, хотя взгляд действительно был похож на тот, каким обладал Ольденбургский.

– Ты меня понимаешь? – спросил принц у мальчика на русском языке.

– Понимаю, – на удивление чётко отвечал двухлетний парень.

Действительно, Алексей Григорьевич был развит не по годам: пошёл, когда ещё года не было, в полтора годика начал разговаривать – пусть односложно, но точно опережая своих сверстников в развитии.

– Уйди, мальчик! Раз ты понимаешь меня! – вдруг, дёрнув брезгливой рукой в сторону мальчишки, сказал принц.

А потом он резко повернулся к вдове. Лицо стало суровым, тигриным, требовательным.

– И зачем всё это? Вы хотите меня дискредитировать в глазах моей супруги – Екатерины Павловны, любимой сестры российского императора? Словно вы и не знаете, что нет ни одного дворянина, аристократа, у которого бы не было за душой грехов! Что нужно вам, баронесса? – жёстко говорил принц Ольденбургский.

– Самое простое, что для вас не составит никакого труда. Смею вас заверить, что я настолько благосклонна к вам и готова служить, что…

– Озвучьте, госпожа Кольберг, условия, чтобы эта история не всплыла. Знаете ли, супруга моя несколько месяцев назад родила и нынче находится не в лучшем духе, чтобы какие-то истории узнавать. Да и государь наш сильно напряжён делами державными, гневится порою. Может и с плеча рубануть, как в России говорят, – сказал Пётр Георгиевич и продолжил пилить взглядом вдову.

– Я готова стать распорядителем тех средств, которые вы будете выделять на воспитание этого ребёнка. И поверьте, никто и никогда не узнает о том, откуда эти средства приходят…

– Как и то, куда эти средства уходят, – перебил старуху Ольденбургский.

– Мальчик будет одет, накормлен, получит образование. Мало ли по России и за границей живёт Бобринских… [ здесь вдова Кольберг намекала на внебрачного сына Екатерины II и графа Орлова – Алексея Бобринского].

– Допустим. Что ещё? Зачем ваш сын притворяется домашним растением? – усмехнулся Ольденбургский.

В таких условиях, когда практически его, мужа сестры русского императора, унижают вот этим ребёнком, принц решил унизить сына вдовы. И если сейчас тот вспылит и будет требовать уважения к себе, как к дворянину, да ещё и титулованному, то всю сделку можно считать ничтожной. Правда, при этом Пётр Георгиевич не понимал и не думал о том, куда всё-таки девать сына той, которую он практически изнасиловал.

Если в свете узнают, что Ольденбургский имеет ребёнка на стороне, причём заделал его практически чуть ли не в первые дни пребывания в Российской империи, то это не так уж на самом деле и страшно. У многих такие дети, поэтому не принято осуждать детей на стороне.

А вот то, что дворянку и дочь русского офицера, который был покалечен на войне с Наполеоном под Прейсиш-Эйлау, что её по сути изнасиловали, – вот это будет серьёзным вызовом для Ольденбургского, таким, что может вмешаться и государь. Тогда можно не рассчитывать ни на должности, ни на титулы, да и в целом… Не то чтобы у него и у Екатерины Павловны такая уж сильная любовь. Развод вполне возможен, если будут серьёзные причины на то.

– Я хочу, чтобы гусарский полк, который сейчас находится на переформировании в Нижнем Новгороде, остался там же или был переведён в Ярославль, – озвучила, наверное, своё самое главное требование баронесса Кольберг. – Вот это для вас, могучего вершителя судеб, уж точно не станет в тягость.

– Господин гусар? – на немецком же языке выкрикнул принц Ольденбургский, обращаясь к сынку вдовы. – А вы сами не считаете бесчестным то, что, когда другие проливают кровь, молитвами вашей матушки целый гусарский полк может оставаться в генерал-губернаторстве и не быть в сражении, может быть от участия которого зависит даже и исход всей войны с Османской империей или же с Персией?

Антон Карлович резко поднялся, выпрямился, выкатил грудь колесом. И только он начинал набирать воздух, чтобы сказать нечто достойное офицера, как…

– А ну сядь! – жёстко, так что и принц дёрнулся, потребовала от своего сына вдова Кольберг.

Сыночек растерялся. Он смотрел на принца, словно умолял того повлиять на ситуацию. Ведь матушка, конечно же, если сказала – то сделать это нужно обязательно, но как же офицерская честь, которой так гнушался этот человек.

– Мне всё понятно… – когда пауза затягивалась, Пётр Георгиевич повернулся и обратился к вдове: – Хорошо. Пусть будет так. Но и вы, госпожа Кольберг, обстоятельно напишите всё то, что происходит в Ярославле. Знаете ли вы, что прибывает инспектор по просвещению Голенищев-Кутузов? Ведь я поэтому проездом в Нижний Новгород и заехал в Ярославль, чтобы узнать, как обстоят дела. Сам же я с ним встречаться не желаю. Иначе сорвусь. С его ненавистью к Карамзину… Это слишком.

– Не извольте беспокоиться, знаю все. Кому, как не мне. Что больше всего вас интересует? Могу рассказать об откровенных преступлениях, которые происходят у нас, о поэтах, между прочим… – внешне позволив себе только ухмылку, легко, а внутри радуясь, что сын не поедет на войну и что не будет убитым, поспешила показаться услужливой госпожа Кольберг.

– Поэты? Ну, этим вы меня не удивите: по-моему, каждый второй образованный человек мнит себя поэтом, а каждый третий пишет недурственные стихи, – отмахнулся Ольденбургский.

– Судя по всему, неплохие песни и стихи пишет наш поэт. И, ваша светлость, а почему бы вам не купить какое-либо стихотворение у него, чтобы порадовать свою несравненную супругу? Опять же, никто же не узнает, чьё это было стихотворение. А господин Дьячков – так зовут нашего поэтичного юродивого – уже отдал согласие издателю Плавильщикову на то, что готов продавать свои стихи.