Текст книги "Глава рода (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Славянин 2. Глава рода

Глава 1

Глава 1

28–29 августа 530 год

Мы с Бледой возвращались в поселение. Я встречал недвусмысленные усмешки, даже кивки в одобрении. Люди радовались. Особенно яркая, искренняя улыбка была на лице у Воеслава. Получалось, что я сделал свой выбор не в пользу его Мирославы. Да уж… Запутанные отношения.

Ещё одна причина, почему мне необходимо было быть с женщиной: меня просто не понимали, почему я отказал Данае, которая была бы не против не только просто быть со мной, но ещё и сестрой мне быть. А до этого, бывшая проститутка точно была не против близости со мной. Потом все ждали, что Мирослава станет моей. Все – а её муж точил нож.

Если бы не Мирослава, то на поселении извергов было ещё двенадцать женщин. Я мог выбрать любую – и никто бы не воспротивился. Но я словно был женоненавистником. Или даже, побоюсь подумать, какие дурные фантазии могли приходить в головы моим нынешним родичам.

А теперь, видимо, всё стало на свои места. Стоны и вскрики Бледы были слышны и в поселении: «Островок любви» находился близко. Пусть завидуют. А в мужском обществе такие вот победы на любовном фронте ценятся порой чуть ли не наравне с военными подвигами.

– И что ты теперь будешь делать? Я рассказала тебе всё, о чём услышала. Ты в опасности, – крепко сжимая мою руку, явно демонстрируя, что теперь она моя женщина, спрашивала, считай, что жена.

– Тебе необходимо вернуться сейчас к древлятичам и поговорить со своими и твоими родственниками. Я приму их всех, кто захочет перейти ко мне. И важно: я не собираюсь воевать со своим отцом. Но и он не должен препятствовать переходу ко мне людей. И защищать своих родичей буду всем оружием и всеми силами, – говорил я.

– А можно я уже сейчас останусь? Я не хочу уходить от тебя, – говорила Бледа. – А ты спросишь моего отца. Он не будет проти нас с тобой.

Я остановился, прислушался. Вроде бы ближайшие кусты вновь пошевелились. Зверь? А не самый ли опасный и жестокий среди животного мира? Не человек ли. Я стоял и слушал, а Бледа сделала еще несколько шагов вперед.

– Вжух! – услышал я звук приближающейся стрелы.

Я сделал шаг вперёд, чтобы закрыть девушку собой, но Бледа оказалась необычайно стойкой – не скажешь, что маленькая и хрупкая. Она выгнулась так, что…

Стрела пронзила молодое женское тело. Бледа посмотрела на меня опечаленными глазами.

– Вжух! – почти срезу же вторая стрела улетела в опасной близости от моей головы.

Я тут же оттянул Бледу и сам спрялся за поваленным деревом, которое еще не успели обработать для строительства. Теперь стрелок достать не может. Да и кусты зашевелились и оттуда, уже верхом, прочь устремился убийца.

– А я ведь только тебя любила… Я только с тобою хочу… – сказала она, закатила глаза и обмякла.

– Найти этого лучника! Живьём! Шкуру с него сдирать буду! – кричал я. – Это брат мой подослал убийц. Я обвиняю его. Мы идём к моим бывшим родичам! Но прежде – лучника ко мне! – жёстко и решительно отдавал я приказы, держа потерявшую сознание Бледу на руках.

А ведь я не хотел войны. Был шанс решить всё миром. И всё равно пролилась кровь. Но я буду тем, кто крови прольёт больше. Как минимум, – моего брата. Не я начал, но я закончу эту вражду.

Ничто по-настоящему значимое не создаётся так, чтобы на алтарь Великого не были положены человеческие судьбы. Никакое государство не создаётся добрым словом и абсолютным согласием. Но и ни одно разобщённое общество не выдержит натиска организованного государства. Так что через кровь, обман и интриги, но моё государство будет создано.

Выкрикнув необходимые приказы, я тут же разорвал платье на женщине. Она сейчас представлялась мне такой беззащитной, пострадавшей из-за меня. Сущий ангел, женщина которая вот только что была ближе всего, чем иные мои влюбленности, к замужеству. И на тебе! Стрела попала в брюшную полость.

Однако, насколько позволяли мои элементарные медицинские знания, была вероятность, что вошла она неглубоко и, даст Бог, даже не задела серьёзные внутренние органы – где-то чуть ниже печени.

– На стол её положите! Уксус несите! Вырвите шёлковые нитки из обрезов ткани и проденьте их в иголки! – кричал я. – Быстрее! И огонь разводите, грейте ножи.

Хлавудий, не сразу переставший похабно улыбаться и всё ещё заострявший взгляд на обнажённом женском теле непреходящей в себя Бледы, всё-таки подбежал ко мне и помог перенести ее на стол.

Многие мои бойцы ринулись в погоню за стрелком. И пусть я хотел покарать его, самостоятельно настигнуть своего врага, но у меня сейчас задача куда важнее.

Быстро ополоснув руки в уксусе, я продезинфицировал нож и сделал надрез там, куда вошёл наконечник стрелы. И правильно сделал: если бы вырвал стрелу сразу, мог бы разорвать ещё сильнее кишку, которую стрела и без того немного распорола.

Кладу пальцы вокруг древка. Осторожно. Оцениваю угол проникновения стрелы, глубину. Пальцы скользят по коже, нащупывая, куда ушла стрела. Тут важен каждый миллиметр, каждое движение. Если чуть дернуться и может случиться уже непоправимое.

– Глубоко, – шепчу я. – Но не смертельно. Повезло. Наверное. Дай Бог и боги… Дайте все!

Я оторвал кусок льняной ткани от платья Бледы, на миг задумался: а что, если я сейчас смочу обрез, который собираюсь использовать как тампон, уксусом – и обожгу внутренности раненой?

Но решил, что это лучше, чем гарантированно занести в рану инфекцию. Так и сделал, приложил ткань, как только сделал еще один надрез и расширил канал. Хлынувшая было кровь перестала ручьём вытекать из тела женщины.

Я начинаю тянуть стрелу. Медленно. Плавно. Стрела сопротивляется. Кажется, что тело держит её, как в пасти. Но я не останавливаюсь. Тяну, чувствуя, как железо скользит по тканям, как преодолевает сопротивление. И вот – с тихим, влажным звуком – наконечник выходит наружу. Кровь хлещет, но не фонтаном – значит, крупный сосуд не задет.

Другим отрезом ткани я стал вычищать рану. Потом протёр её ещё и тканью, смоченной водой. А затем – прижёг канал ранения раскалённым ножом.

Бледа пришла в сознание – и тут же вновь потеряла его. Но лучше так: иначе она могла умереть не от моего лечения, а от болевого шока, который возник бы от такого вмешательства.

И всё-таки пришлось шить: кишечник поврежден. Порез был маленьким, тонким, но он был. Взяв небольшую паузу, полностью сосредоточившись, отринув лишние эмоции, я принялся зашивать сперва разрыв на кишечнике.

– Гирметичность, – твержу я сам себе под нос.

Вокруг молчание. Все смотрят за тем, что я делаю, стараясь дышать через раз. И даже несколько кур, что были на поселении, казалось, что прониклись ситуацией и не кудахтают, сбежали куда-то. Медленно накладываю два шва, расстояние между ними буквально в миллиметрах. Обрезаю шелковую ткань и понимаю, что скорее всего придется еще раз сюда залазить, чтобы убирать остатки нити. Знать бы еще… А можно ли оставлять нитку?

Потом внимательно смотрю на творение рук своих, осматриваю рану, чтобы лишних ниточек не было, грязи, везде было промыто и протерто. И только после этого начинаю зашивать рану.

Не знаю, насколько правильно я все делал. Но бездействовать точно не мог. Думаю, что после моей операции у Бледы больше шансов выжить, чем если бы я ничего не сделал. Она могла просто истечь кровью и умереть. Есть надежда еще и на то, что люди в этом времени более стойкие.

Я выдохнул и даже не сел – рухнул на бревно возле стола.

– Почему лавки до сих пор не сделаны? – отрешённым, усталым голосом спросил я. – Завтра же порядок наведите! И копать, строить город не прекращать!

Руки начали трястись. Это первая моя подобная операция в жизни. Я был так перегружен, что чуть было не взял вместо вина уксус и не выпил его.

Я жадно глотал неразбавленное вино – кислое, невкусное. Но дрожь в руках постепенно проходила.

– Хлеб заплесневелый дайте! – сказал я, зная, что есть пшеничный хлеб, покрывшийся зеленой плесенью, уже созревшей.

Не знаю, сработает ли это, или так, что мертвому припарка, но лучше сделать. Если начнется жар… Я не смогу помочь ничем.

– Отнесите её аккуратно в лучший дом и постелите шкуры, чтобы ей было мягче. Еды пока не давать, пить тоже. На третий день – жидкую кашу. Рану перевязывать два раза в день. Если начнётся жар или будет сильно сочиться кровь – отправляйте за мной немедленно, – давал я указания.

Мира стояла заплаканная и кивала. Но обращался я не к ней – обращался к её мужу. Он из всех извергов, если не считать ещё и однорукого Щура, показался мне самым адекватным.

Если бы Воеслав был откровенным нехозяином, я бы точно не позволил ему находиться рядом с моим сыном. А так… Но всё равно нужно будет подумать, как эффективно участвовать в воспитании наследника.

Надо же. У меня есть сын. А ещё, судя по всему, у меня есть жена. Дай только Бог, чтобы выжила.

Как-то всё слишком быстро и нелепо происходит в моей жизни. Но, может, так оно и надо. А те, кто будет тянуть кота за причинное место, откладывая вопросы женитьбы и потомства, так и останутся одинокими бобылями.

– Хлавудий, собирай всех воинов. Воеслав, и ты тоже собирайся и возьми пару человек с собой из бывших извергов. На переговорах или на войне с моим отцом все должны видеть, что мы родичи и что среди нас нет извергов. И нет тех, кто их покорил. Мы единый род! – сказал я.

– Так все ратные люди отправились в погоню за стрелком, – оправдывался Хлавудий.

– Когда вернутся – собирайся! – отрезал я.

И понимал: на эмоциях отправил почти всех боеспособных общинников ловить одного стрелка. А если бы сейчас была атака на наше поселение? Отличный ход: выманить большую часть воинов и быстро взять пустое селение.

Хорошо, что врагу не пришло это в голову. Сейчас хватило бы двух-трёх десятков опытных бойцов, чтобы уничтожить оставшееся без охраны поселение.

– Мира, расскажи мне всё о своих родичах. Сколько у них силы, сколько за ними пойдёт людей? – потребовал я, начиная облачаться в доспех, забранный мною у крепости Дара, у убитого Бессмертного.

Мирослава охотно рассказывала всё, что нужно, и даже больше. Кто кому обещан в жёны, какие женихи, где у неё ещё близкие родственники, какие связи в общем роду древлятичей.

Нет, это не оппозиция, родичи почти что моей жены и матери моего сына не были активными, да и не принято у склавинов интриговать в своих родах. Почти что не принято. Есть семья главы рода. Если большинству он будет не годен, то ничего не мешает созвать Совет Старейшин и решить, как дальше жить. Мирно, большинством.

Мне рассказывали, а я в это время морально настраивался не на разговор, а на то, что мне придётся воевать со своим отцом. Прислушивался к сознанию и к телу: нет ли внутри существенного протеста. Ещё не хватало, чтобы в бою на меня напал ступор и я стал бороться с эманациями своего реципиента, противящегося происходящему.

Между тем, я не горел желанием воевать. Уж точно – не с теми людьми, для которых я всё-таки ещё родственник. Есть серьезные шансы на то, что я могу стать новым наследником союза родов под названием древлятичам.

Были у меня в мыслях аналогии с созданием Древнего Рима: убил брат Ромул брата Рема. По всему выходило, что мне нужно сделать то же самое.

– Ушёл! Не смогли нагнать стрелка, – соощили мне.

Через два часа, когда я уже собрался не дожидаться отправленных на поимку лучника людей, они вернулись с крайне нежелательным ответом.

Гнев подступил ко мне, но я сдержался.

– Нам предстоит быстро добраться до поселения моего отца! Смотрите и читайте следы того стрелка. У меня нет сомнений, кто покушался. Так что и стрелка найдём! – сказал я и решил добавить, опираясь на слова Бледы: – стрелка зовут Смел. Его нанял мой брат, чтобы убить меня. И мы идем разбираться с этим. Отказаться быть со мной уже никто не может. Свой выбор вы сделали ранее.

Сказав это, я оглядел людей. Не сомневались. Жаль, что половина отряда все еще в гостях у родственников и никто не вернулся. Но и этих бойцов мне достаточно, чтобы навести большого шороха в любом роду.

– Выходим! – скомандовал я и отряд отправился в сторону главного поселения древлятичей.

Похоже, что моя экспансия начинается. И не я это начал, но мне это возглавлять.

К сожалению, быстро идти всем отрядом не выходило. У нас оставалось всего сорок шесть коней. А если двигаться на медлительных повозках, которые ещё и отданы моему отцу, потратим больше суток.

К тому же я перестраховывался: братец мог решиться на ещё более глупый поступок – атаковать поселение бывших извергов. Поэтому оставить половину отряда здесь, посадив людей на фасад, я счёл приемлемым вариантом.

Мы спешили. Я отбил себе всё седалище, другие бойцы также на привалах ходили, растопырив ноги. Но никто не пожаловался. И мне, конечно, не следовало этого требовать.

И вот, передвигаясь всю ночь, к утру мы были у поселения моего отца. На валу стояли дозорные. Или ожидали нас, зная о покушении и что я могу прийти для мести, или отец проявил дальновидность и усилил охрану главного поселения. У рода было ещё два селища. Если бы я хотел ударить по древлятичам, скорее, совершил набег на одно из них: там и людей меньше, и воинов явно мало.

Скоро я въезжал в поселение – гордо, подбоченившись, как истинный завоеватель. Внешний вид и показные эмоции в это время значат немало. Нужно соответствовать.

– Слезь с коня и предстань перед отцом своим, склонив голову! – потребовал Годята.

– Ты мне предлагаешь склониться перед тобой? Но я глава рода, я военный вождь. Мне не предстало, – отвечал я.

– Если ты этого не сделаешь, я буду считать тебя не сыном, а тем, кто напал на мое поселение. И тогда я буду драться, – решительно говорил отец.

Мда… Проблемка. Если сейчас начнется бойня, не факт, что нам удастся победить. Ну а если это и случится, так я потеряю точно большую часть людей, которые пошли за мной.

Склониться? Или кровь? Или все же третий вариант существует?

Я не сразу послушал. Во мне снова забурлили эмоции, когда я увидел залитые влагой глаза матери. Но не только это побудило меня спешиться.

Я не хотел усугублять ситуацию. Начать здесь и сейчас боевые действия – значит по локоть вымараться в крови. Если бы это была кровь врагов славян, тех, кого сейчас все ждут после сбора урожая, я бы не задумался ни на секунду.

Но нет ничего хуже для общества, а тем более для государства, чем война внутри рода. Потому я оставлял шанс мирному урегулированию.

– Я спешиваюсь только потому, что ты, отец, неконный. Я буду равный тебе и не стану возвышаться на коне, – выкрутился я и лихо спрыгнул с коня.

Этот маневр я отрабатывал отдельно.

– Что привело тебя сюда? Почему ты прибыл с отрядом? Почему облачён ты в доспехи в отчем доме? – последовали вопросы отца.

Рядом с ним, по правую руку, стоял братец. И даже если бы я не слышал слов Бледы, у меня всё равно не было бы подозреваемого более подходящего, чем Добрята.

Кто ему такое это имя дал? У славян часто имена дают и парням, и девушкам по достижении совершеннолетия – не всегда, но бывает. И имя должно соответствовать человеку. Это или физические характеристики, или указывать на характер.

– Он! – я указал пальцем на братца. – Он подослал ко мне убийцу. Это был лучник по имени Смел. Бледа, – я повернулся к компактно стоящим родственникам Мирославы и Бледы. – Она прибыла предупредить меня о том, что слышала разговор Добряты и Смела, слышала приказ убить меня. Но Смел стрелял и попал в Бледу.

Я взял паузу и анализировал обстановку. Отец внимательно посмотрел сперва даже не на старшего сына, а на родственников Мирославы и Бледы. Среди них началось брожение. Мужчины осмысленно схватились за ножи, женщины пытались вразумить вспыльчивых мужей. Ситуация накалялась.

И только потом отец посмотрел на Добряту. Тот стоял невозмутимо, будто и вовсе ни при чём.

Тут из-за спины отца вышла матушка. Вытерев рукавом слёзы, она отвесила старшему сыну пощёчину. Отец тут же оттёр жену за свою спину.

Добрята нахмурил брови и полным ненависти взглядом посмотрел на меня.

– Где воин Смел? Он ушёл от моих людей, но может сейчас скрываться в лесу, или только недавно вернуться в поселение. Он скажет правду. Я видел его в тех кустах, из которых он подло пустил стрелу. Но та, которую я пообещал взять в жёны, приняла удар на себя! – Кричал я, как мне казалось, великолепно отыгрывая роль.

Впрочем, несложно играть, когда роль совпадает с тем, что бурлит внутри. Так что говорил я с надрывом. У меня даже проступили слёзы – как доказательство искренности.

– Найдите Смела! – рявкнул глава рода древлятичей.

Я выждал минуту, вторую. Поиски лучника не увенчались успехом. Однако через три минуты привели одну из девушек. Она была юна, почти ещё ребёнок, перепуганная, с широко раскрытыми глазами смотрела на всех.

– Где отец твой? – прорычал, словно разъярённый зверь, Годята. – Отвечай и останешься жить!

– Два дня тому убыл спешно. Приказал: если через три дня не вернётся, идти на поклон к наследнику рода, к сыну твоему Добряте, – не раздумывая, дрожа от страха, девчонка с потрохами сдала отца.

– Отец, неужели ты поверишь этому? – оправдывался Добрята. – Разве ты не понимаешь, что он хочет забрать у тебя то, что тебе принадлежит! Он обвиняет меня в том, чего я не совершал, только потому, что я стою у него на пути. Ему мало извергов – он хочет покорить своей власти всех твоих родичей!

– Живы ли дочери мои? – послышался не менее грозный, чем у главы рода, рык ещё одного мужика.

Несложно было догадаться: возмущался мой вероятный тесть. И я заметил: после слов о том, что Бледа может стать моей женой, эти люди оживились. Может они и не на моей стороне, но желания докопаться до правды явно прибавилось

Как минимум мне удалось внести раскол в сообщество древлятичей.

– Бледа может умереть. Я вынул стрелу и зашил рану. Но как это у меня получилось и будут ли благоволить боги, позволят ли ей выжить – сказать не берусь, – не пришлось играть, я говорил искренне.

– Ответь, глава рода, Годята! Если всё так, как он говорит, что сделаешь ты со своим старшим сыном? – вырвавшись из рук жены, заговорил мужик, вероятный отец Миры и Бледы. – Я молчал, когда мою дочь Мирославу отправили в изверги. Но сколько мне ещё молчать, чтобы при этом не потерять достоинство?

Глава 2

Главное поселение древлятичей.

29 августа 530 год

Люди с недоумением, но и с неподкупным интересом наблюдали за происходящим. Еще бы! Такой спектакль наверняка возможно увидеть только раз жизни, но вряд ли дважды. Не уверен, что многие сейчас размышляют, какую сторону им занять. Не до этого. Уж больно пьеса и постановка хороши.

– Добрята, сын мой, почему ты молчишь? – уже растерянно спросил наследника Годята.

– Я должен сказать? Отец, разве ты не видишь: это задумка! Это заговор против тебя и меня! Разве ты молчать будешь? Твое слово! – видно было, что и Добрята растерялся.

Интересно: только мне одному ясно, что он пытается переложить ответственность на отца и закрыться им? Но по всему видно, что люди это почувствовали.

Как в сказке про Маугли: «Акела промахнулся». И теперь – «ату Акелу». В данном случае – Годяту.

– А ты, братец, за свои поступки отвечать будешь – передо мной и перед богами? – сказал я и резко сделал два шага к Добряте.

Есть. Он дёрнулся и откровенно спрятался за спину отца. Годята с недоумением, а затем и с презрением посмотрел через плечо, где стоял наследник. Добрята понял, что показал слабость, и тут же вышел вперёд.

Ничего не остаётся. Нужно вызывать Добряту на бой и перед богами доказывать правоту.

– … Она обманутая тобой, что ты обещал взять ее в жены, но с позором отказал, выживет. Сейчас она под охраной. И даже если ты пошлёшь людей добить её, как свидетеля, – не выйдет. Ты сам подстроил то, что случилось у тебя же в ту брачную ночь. Ты не хотел жениться на Мире и знал, что она мне нравилась. Ты нашептал мне об этом, а потом сделал вид, что уснул. У нас было… У нас сын, которого я признаю своим. Но ты выгнал Миру, ослабил её род, опозорил и себя, и мой род, – говорил я и с каждой фразой делал шаг к брату.

За моей спиной стоял Хлавудий. В данном случае он был моим «ядерным щитом». Любая атака противника могла закончиться для него же полным истреблением.

Как и в будущем: кроме стратегического вооружения, у государства есть и другие системы. Они не остановят самых пылких – в основном молодых, которые тянулись к Добряте. Но, как и их лидер, молодые воины растерялись, не знали, что делать, и ждали приказа.

– Да ты ответишь, наконец, на обвинение⁈ – прокричал, будто гром грянул, глава рода.

Крик был адресован старшему сыну. Годята явно ощущал: наследник позорит не только себя, но и отца.

И это мне было выгодно. На контрасте со старшим братом я выглядел напористо, действовал в рамках права. Был достойным военным вождем. Еще и богатым, в доспехах, которых нет ни у кого. Я был на войне и побеждал.

И сейчас мне нужно было, чтобы от Добряты прозвучал вызов. Ведь обвиняю его я, а значит, он и должен потребовать поединка: пусть боги рассудят.

– Я вызываю тебя на суд богов! Пусть они рассудят, кто прав, а кто виноват! – сперва нерешительно, а потом всё громче, словно окунувшись в ледяную прорубь, говорил Добрята. – И обвиняю тебя во лжи. Я обвиняю тебя в том, что ты захотел забрать то, что принадлежит мне. Я обвиняю тебя… во всём.

– Как драться будем? – спокойным, обыденным и уверенным голосом спросил я. – Рад, брат, что ты, наконец, поборол трусость и произнёс то, что должно было прозвучать сразу же, как только я вошёл в поселение.

– Это ты трус! – выкрикнул Добрята.

Я даже не ответил. Умные люди, а таких всегда большинство, и так увидят, кто здесь трус, а кто действует хладнокровно.

Отец опустил голову. Я его понимал: два его сына сейчас будут драться, скорее всего, насмерть. Но это и его вина, что подобное возможно. Значит, неправильно воспитывал, не так расставлял приоритеты.

Впрочем, воспитательных методик здесь ещё не придумали.

– Бороться будете, – сказал глава рода Годята.

– До смерти биться! – прокричал отец Миры и Бледы.

– Я сказала: они не будут бороться! – прорычала матушка и схватилась за меч.

Мой вероятный тесть грозно посмотрел на моего отца, но промолчал. Видимо, глава рода был достаточно силён и авторитетен, чтобы оппозиция не могла поднять голову.

– Они будут драться. Такова воля богов! – вперед вышел волхв, до того наблюдавший за происходящим, но не вмешивающийся. – Это случится завтра. Нужно предупредить богов, чтобы они наблюдали за поединком. Потому к ночи мне нужно для жертвы две овцы.

А не плохо так батюшка… э… волхв, зарабатывает. За одну ночь аж две овцы. Но и мероприятие вроде как не рядовое. Так что…

– Я принимаю условия. И пусть поклянуться все, что за ночь ни мне ни моим людям, не будет зла. И… – я посмотрел на отца и матушку. – Мне горько, что в отчем доме я, словно бы чужой, а родной брат более всего хочет убить меня, но ранит жену мою.

Мать уже уронила меч и рыдала на плече отца. Годята тоже явно не был равнодушен. Младшая сестрица стояла бледная, младший брат не понимал, что происходит.

Я подошел к матери. Поклонился. В моих руках было золотое украшение. Это одно из немногих драгоценностей, что получилось найти некогда на захваченном корабле торговца, ставшего пиратом.

– Прими, матушка. Знайте с отцом, что я уважаю и люблю вас. Но так сложилось, что должен я честь свою отстоять. Не будет этого, меня застрелят, как утку. Но я твоей крови, отец, я не могу терпеть унижения, – сказал я.

– Займешь мой второй дом. Там разместятся большая часть твоих людей. И да рассудят вас боги завтра по утру, – сказал отец, когда мать с новой силой стала плакать.

* * *

Константинополь

29 августа 530 года.

Две женщины стояли на террасе галереи Дафны Большого Императорского дворца в Константинополе. Их лёгкие, просвечивающиеся, туники развевались под порывами ветра, врывающегося в покои императора Юстиниана с моря.

Две женщины с идеальными телами, которых вожделеют почти все мужчины, стоит лишь увидеть столь совершенную красоту. Они были демоницами в ангельском обличье. И даже сейчас дразнили императорских букеллариев одним своим видом.

Но, как бы ни старалась Антонина, жена дуки Месопотамии Флавия Велизария, выглядеть эффектнее подруги – императрицы Феодоры, – это никак не получалось.

Императрица Феодора – это слом всех понятий о том, что римские патриции – какие-то «другие люди», Богом которым уготовано быть красивее, статнее, образованнее. Они, дескать, всегда благородные поведением. Выросшая в конюшнях ипподрома, имея крайне предосудительное прошлое, Феодора стала поистине величественной женщиной, с которой не мог сравниться никто.

Красота Феодоры поражала. Тёмные пышные волосы, лоснящимся каскадом спадающие ниже плеч. Упругая, высокая грудь императрицы была не менее острой, чем её природный дар – острота ума. И дело было уже не в красоте – а в самой женщине, ее железном характере. Решительная, властолюбивая, она всегда знала, как поступить. Или, точнее, чувствовала, что нужно сделать, чтобы её муж – император – становился поистине великим.

На террасе, кроме двух красивейших женщин империи и трёх охранников-букеллариев, был ещё один человек. Перед ним эти женщины и вовсе ходили обнажёнными, а порой так и дразнили. Главный евнух империи Нарсес уже привык к таким шалостям подруг. Бывало, Феодора могла пройти в термы, примыкавшие ко дворцу, и предстать перед мужчинами в своём первозданном виде. И этот образ потом еще долго будоражил сознание мужчин.

Так что влюблённых в Феодору было, может быть, не меньше, чем тех, кто ненавидел её за красоту, за то, что выскочка, что дочь младшего конюха на Ипподроме.

– Что там за история, дорогая моя, с гунном Сенакасом? – поправив, будто случайно, выпавшую грудь и заставив сразу трёх охранников сглотнуть слюну, спросила Феодора.

– Недостойна твоих ушей такая мелочь, дорогая подруга, – Антонина будто отмахнулась и взяла виноградину на высоком столике, что стоял радом с женщинами.

Феодора резко мотнула головой, задела волосами, пропитанными благовониями, лицо Антонины.

– Дозволь мне самой решать, что для моих ушей благо, – жёстко сказала императрица.

Потом она лукаво улыбнулась, провела кончиком указательного пальца по щеке подруги и уже елейным голоском объяснила, почему гневается:

– Твои интриги, Антонина, вышли за рамки одной фемы. Мало того, что некий склавин Андрей, явно участвующий в подстроенных тобой хитросплетениях, по дороге к склавинам через Понтийское море напал на одного достопочтенного торговца. Так ещё и гунны запрашивают у императора дозволения направиться набегом на склавинские племена. Все по той же причине, что задето их самолюбие. А склавины пока были мирными: уже давно не пробовали пересекать Дунай и нападать на наши земли. Вот к чему приводят до конца не продуманные интриги. Или ты сомневалась, что я оставлю твоего мужа дукой Месопотамии? Зачем все было усложнять?

Голос Феодоры был елейным – таким, каким она могла уложить под себя или на себя любого мужчину. Но Антонина не обманывалась: если подруга завела подобный разговор, значит, она недовольна. А недовольство императрицы может дорого стоить – если не самой Антонине, то через неё мужу, Велизарию.

– Да не беспокойся ты так. Управителем Месопотамии твоему мужу не быть. Оно и не нужно. Но он герой, и пока такой герой полезен парфинородному супругу моему. Так что уже на днях вас будут ждать в Восьмиугольном зале для чествования, – сказала императрица.

Молчала Феодора. Ни звука не произносила Антонина. Первая ждала реакции, вторая размышляла: что хорошо, а что плохо.

Понятно: гуннам, скорее всего, разрешат набег на склавинские земли. И то, как дальше сложится судьба Антонины и Велизария, во многом зависит от успехов гуннов.

Пока события происходят за пределами империи, то никто не станет обвинять Антонину и ее мужа будь в чем. Но если склавины, что вряд ли, но отобьются, да в ответ нападут на приграничные земли империи… Вот тогда нужно искать виноватых. Они уже сейчас назначены, на что намекнула Феодора.

Империи же нужно много рабов. Тем более, что верстать в рабство христиан считается неправильным. Начинаются грандиозные стройки. Уже заложен фундамент под собор Святой Софии, и для его строительства нужно не менее двух тысяч рабов. Уже начали перестраивать некоторые здания Большого Константиновского дворца.

Империи нужна рабочая сила, должное количество сильных гребцов на галеры. И одной лишь войной с персами – пусть даже удачной – эти проблемы не решить.

– А он хорош? – неожиданно для Антонины спросила Феодора.

– О ком ты говоришь, моя дорогая подруга? – жена полководца, действительно, не сразу поняла, кого имеет в виду императрица.

– Я хорошо тебя знаю. И мы неплохо проводили время с другими мужчинами, пока я не нашла тебе достойного и перспективного мужа. Я знаю, как ты реагируешь на хорошего жеребца. Тот склавин – он хорош? Почему при упоминании его у тебя дёргается левый глаз? – не поворачиваясь и продолжая любоваться морем, спросила Феодора.

– Я не знаю, что тебе ответить… – выигрывая время, сказала Антонина.

– Мне ещё раз повторить вопрос? Ты сегодня медленно думаешь. Пребывание в крепости в Месопотамии не пошло тебе на пользу, – уже не елейно, без игры, с металлом в голосе сказала Феодора.

Антонина молчала: она искренне испугалась. Если императрица злится – недолго дождаться и отделения головы с плеч. Может даже и заживо быть зажаренными в чреве металлического быка. Что скажет Феодора, то исполнит Юстиниан.

– Я не знаю, что тебе ответить, госпожа, – Антонина перешла на официальный тон. – Но в нём есть какая-то загадка, которая не даёт мне забыть этого склавина.

– Подробней! – потребовала императрица.

Феодора посмотрела на букеллариев, продолжавших пожирать её похотливыми глазами. Ещё минуту назад это забавляло. Теперь же нет. Раздражало.

– Нарсес, сам выйди вон и забери этих… – Феодора указала рукой на телохранителей.

Она хотела их оскорбить – и из уст бывшей проститутки, а ныне императрицы Восточной Римской империи, бранные слова звучали бы легко. Но Феодора прекрасно понимала, как происходят дворцовые перевороты и как быстро одни парфенородные сменяют других. Противников у приёмного сына – неродного, но занявшего престол – хватало. С телохранителями нужно дружить. И даже иногда показывать грудь, а после посылать одну из своих служанок, чтобы она избавила воинов от сексуального напряжения. Чтобы они и думать забыли строить заговоры, а ценили, что получают.

– Разве ты не поняла, Антонина, подруга моя, – с явным ёрничаньем продолжила Феодора. – Гунны запросили у моего мужа разрешение совершить несколько набегов на склавинов. Твоя интрига с этим Андреем может привести к тому, что склавины объединятся и совершат очередной набег на империю. Славяне сейчас не в ссоре: нам пока не удалось натравить антов на склавинов. И болгары не особо свирепствуют, не требуют большой дани со славян. Сможет ли твой муж, способен ли Велизарий, выигравший лишь одно своё сражение, остановить масштабный набег славянских племён? Вот о чём я думаю. А не чувствую. Я смотрю сильно вперед.