Текст книги "Женаты по договору (СИ)"
Автор книги: Деметра Фрост
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава 20. На грани
– Я бы хотела завтра поехать в королевский сад, – сообщает за ужином мужу Мираэль, – Что скажешь? Разрешишь?
– А почему я должен запретить? – хмуро спрашивает Аттавио, не отвлекаясь от очередного письма в своей руке. И одновременно ловко отправляет в рот один кусочек мяса за другим, игнорируя овощи и картофель.
– Хорошо, – кивает девушка спокойно, – Я возьму бричку.
– Лучше карету с шестеркой.
– Как скажешь.
– Одна?
– В компании двух дам. Их инициатива.
– Я понял.
Несмотря на это незамысловатое перебрасывание емкими фразами, Мираэль удовлетворенно кивает. В этом весь Аттавио. И в то же время, если вспомнить далекое прошлое, – раньше не было и того. Всего в паре слов была хорошо завуалированная забота о ней, но графиня «слышала» ее и просто не могла оставаться равнодушной. Даже беря во внимания занятость мужа, он беспокоился. Пусть и скупо. Пусть столь емко и почти незаметно.
Она научилась различать эти незаметные нотки и сигналы в его речи и тоне голоса, чтобы тихонько млеть и радоваться…
На самом деле ей не хотелось ехать ни в какой сад. Тем более – королевский, где праздно живущие дамы проводят непозволительно много времени. Какой смысл в шатании? Разве что – надеяться на встречу с кем-нибудь из королевской семьи?
Но и этого Мираэль было не надо. Куда как с большим удовольствием она провела бы день дома, в библиотеке, за книгами… Или за домашними хлопотами, к которым прикипела, чувствую потребность прикладывать собственную руку в создании домашнего уюта…
Покончив с едой, Аттавио скупо благодарит дворецкого и прислугу за ужин, а ее – за компанию – и отправляется в свой кабинет. Опять работать. Мираэль же некоторое время сидит в столовой, смакуя чай и пирожные собственного приготовления, а после – идет в библиотеку. Собственноручно зажигает несколько лам, чтобы немного почитать перед сном.
Конечно, она могла это сделать и в своей спальне, в кровати, но ей нравилось в графской библиотеке. Здесь было уютно и приятно, а запах дерева и бумажной пыли привычно умиротворял и расслаблял. Неделю назад девушка распорядилась кое-что изменить здесь – поменять кресла и тахту, решетку на камине и пару канделябров. Еще здесь появился стол – небольшой и изящный, под стать женскому вкусу графини. Теперь здесь стало удобно читать многочисленную корреспонденцию на ее имя и писать ответы. За этим же столом она иногда работала над книгами – делала небольшие заметки в своих тетрадях и блокнотах, рисовала или же просто пребывала в полудреме, развалившись в удобном кресле – тоже новом и невероятно удобном – и рассеянно смотрела в окно.
Сегодня она игнорирует его – выбирает софу и удобно укладывается, скинув мягкие туфли на тонкой подошве. Подгибает под себя ноги, кладет на колени научный трактат по биологии и упирается рукой в подлокотник. Поза, привычная ей уже несколько лет. Расслабленная и удобная. Мираэль может просиживать в ней часами, изредка шевеля ногами, чтобы те не затекли. И разминая пальцами шею и плечи. С той же целью.
И, как обычно, за чтением время бежит быстро и незаметно. Страница за страницей молодая и жадная до знаний графиня поглощает предлагаемую ей фолиантом информацию, анализирует и запоминает. Отмахивается от окружающего мира – от слуги, который подливает в лампы масла, и от Золы, которая недовольно поджимает губы, когда графиня отказывается закончить с чтением и отправиться на боковую. В итоге Мираэль просто говорит ей идти спать и не беспокоиться – она сама и в спальню вернется, и ко сну приготовится. Невелика наука.
Большие часы с маятником отсчитывают половину второго, когда, закончив с документами, на пороге библиотеки появляется граф. Глядя на свою жену, он немного хмурится – недоволен, что та тоже засиделась допоздна, хотя, наперекор обычному режиму дня благородных дам, поднимается рано и далеко не всегда устраивает себе тихий час после обеда.
Она была деятельна, его маленькая жена. Нетороплива и аккуратна, но все же – невозможно активна. И речь шла не о прогулках и общении со знатными женщинами в этих их клубах по интересам. Даже если Мираэль просто сидела около окна и вышивала – тихонько и бесшумно, ее стройное и мягкое тело было насквозь пропитано притягательным теплом жизни. А на ее лбу всегда написаны столь глубокие мыслительные процессы, что можно невольно приревновать даже к этим размышлениям.
И к этой книге, которую так бережно и аккуратно Мираэль сейчас держит в своих руках. К которой склонилась с искренним интересом и выражением глубокой озабоченности, будто та открывала ей самые сокровенные тайны самого мироздания.
Интересно, она когда-нибудь напитает свою жажду знаний? Или до последнего вздоха, по последнего дня своей жизни будет корпеть над учебниками и энциклопедиями, будто в них – смысл всего ее существования?
Определенно, Мираэль – уникальная молодая леди.
Вопрос в другом – надолго ли она сохранит эту свою необычность?
Надолго ли останется пытливой и любопытной, будто голодный зверек?
Или спустя время заразится привычками скучающей знати и начнет, как все эти дамы, занимать себя тихими склоками, слухами и… любовниками?
Ну вот, опять его занесло не туда. А ведь не хотел об этом думать, категорически не хотел. Это… сбивает с толку.
Надо отвлечься, не так ли?
Поэтому мужчина подходит к своей увлеченной чтением жене и, привлекая к себе внимание, мягко и аккуратно кладет ладонь на макушку.
Такое уже было однажды… Поэтому – навевает приятное ощущение узнавания и уже какой-то привычки.
Но от неожиданности Мираэль вздрагивает и шарахается в сторону, вскидывая подбородок и устремляя на графа недовольный взгляд.
– Аттавио! – возмущенно пыхтит она, – Сколько раз можно просить – не подкрадывайся!
Мужчина снова отмечает, что ему до безобразия нравится, как девушка зовет его по имени. В ее устах оно звучит… мягко и соблазнительно. Трепетно и привлекательно.
– Ночь на дворе, – сурово говорит он, несмотря на приятное теплое чувство внутри грудной клетки, – Я, в свою очередь, просил тебя так долго не сидеть за книгами.
Мираэль фыркает, но тут же усмехается.
– Жалко тебе, что ли? – вызывающе спрашивает она, – Или, может, у нас дефицит масла? Так я могу пару ожерелий продать – на год хватит…
Нервозность, проскользнувшая в голове молодой графини, не скрывает от Аттавио ее смущения. Ей неловко, несмотря на бравый вид, и на самом деле она недовольна своей бурной реакцией, а не грубым вторжением супруга в ее личное пространство.
Чтобы скрыть это, она машинально поправляет на носу очки и откашливается. Хмурится и неловко дергает плечом, на которое тут же соскальзывает и легонько сжимает его ладонь мужа.
– Тебе надо быть аккуратней, – неожиданно для самого себя говорит мужчина, – Иначе лет через десять ты совсем посадишь зрение. Будешь слепой, как старушка. Оно тебе надо?
Мираэль снова смешно фыркает – совсем как обиженный ежик. Но книгу аккуратно закрывает, откладывает в сторону и стягивает очки.
– Послушная девочка, – усмехается Аттавио и наклоняется, упершись рукой о спинку софы.
И снова – Мираэль вздрагивает. На этот раз – от предвкушения. Этот жест и этот взгляд, которые она видит, она знает уже слишком хорошо. И хотя этой стороне их жизни все-то две недели – все ее нутро и тело отзываются на эти знаки, стремясь к очередной чувственной игре.
Прочь, сомнения! Она совсем не прочь получить капельку ласки, хотя продолжительное сидение действительно утомило ее, и теперь она чувствует ноющую усталость.
Но ведь ее муж тоже. И все же – он пришел. Опять же – потому что заботится о ней.
Мира сама тянется к нему. Обхватывает руками широкие плечи, заставляя наклониться еще сильнее, и прижимается губами ко рту. Но глаза не закрывает. Впрочем, как и ее муж. Они смотрят друг на друга – слишком близко, слишко остро. Их поцелуй таковым даже назвать сложно – их губы просто соприкасаются друг с другом. Согревают. Будто знакомятся.
Не выдерживает первой именно Мира – она скользит языком по нижней губе мужчины, игриво щекоча, слегка подтягивается. В груди становится тесно, хорошо, что под просторным домашним платьем нет корсета, только нижняя сорочка. Но даже она неприятно давит и раздражает.
Поэтому девушка сама развязывает узелок пояса и тянет его, чтобы лиф платья распахнулся. Конечно, она откровенно дразнит своего супруга. И поощряет одновременно. За заботу. За внимание к ней и ее здоровью.
И с наслаждением опускает ресницы, когда Аттавио, привычно обхватив пальцами ее затылок, углубляет поцелуй. Делает его уверенней и жестче.
Именно так, как ей нравится. Как она желает. И уже не представляет по-другому.
Своими уверенными руками и телом Аттавио стягивает ее на пол, на ковер. Целуя все с большей жадностью, быстро и уверенно разоблачает: сначала платье, потом – и сорочку. Невесть откуда сквозняк неприятно проходится по голой коже, заставляя ту покрыться мурашками. Но как только рука граф ложится на полную грудь и сжимает одно из полушарий, Мира сладко стонет и выгибается навстречу. Жадно обнимает за шею и голову. Прижимается разведенными в сторону ногами к обтянутым брюками бедрам. В отличие от нее, Аттавио до сих пор одет. И девушка спешит исправить это недоразумение.
Хотя бы немного.
Мужчина довольно рокочет, когда чувствует ласкающие его через одежду ладони жены, одновременно раздевающие его. Пока еще не очень умело, но старательно расстегивающие пуговки, запонки и пояс. Вытягивающие ткань рубашки из-за края брюк и поглаживающие грудь и живот.
Инстинктивно толкается бедрами вперед, когда миниатюрные пальчики касаются бедер и паха – чтобы стянуть и нижнюю часть его одежды и дать себе волю прикоснуться к куда как более интимным местам…
От касаний мягкой и нежной ладони к его члену он возбуждается быстро и споро. А уж от аккуратных и нерешительных движений пальчиков по стволу он готов взвыть и выругаться. Эта невообразимая смесь – с одной стороны, Мира откровенно показывает свое собственное желание и стремление сделать ему приятное, с другой же – она по-прежнему не искушена и стеснительна, как девственница.
И это заводит его до безумия. Настолько сильно, что он, не сдержавшись, слишком сильно сжимает ее в своих руках и прикусывает нежную женскую губку.
Девушка даже вскрикивает.
Но этот болезненный и жалобный звук его почему-то не отрезвляет. Наоборот. Вожделение становится таким сильным, что затмевает его разум окончательно.
Позже, конечно, он снова пожалеет о своей несдержанности и чрезмерной грубости, но накопившиеся за последние сутки ярость и ревность сейчас взрываются в нем ярким фейерверком, и он действует жестко и авторитарно, неимоверно пугая свою молодую жену.
Он с невероятным пылом снова набрасывается на ее губы и одновременно – резко врезается в женское лоно, еще недостаточно влажное и подготовленное для вторжения. Мира снова вскрикивает и впивается ногтями в твердые мужские бока. Аттавио сразу начинается вколачиваться в нее – быстро и глубоко, из-за чего она глухо стонет и скулит и, извернувшись, жалобно просит:
– Подожди, Аттавио… Не так жестко…
Но супруг не останавливается. Его движения грубы и порывисты и вызывают ужасно неприятное жжение, и Мира болезненно всхлипывает. Но старается подстроиться, расслабиться… Хотя откуда-то приходит понимание – что-то не так… Происходит что-то неправильное…
Аттавио даже рычит как-то странно, по-звериному, беря ее по-животному дико и необузданно. Бьется в нее, давит всем весом, и в какой-то момент она даже начинает задыхаться…
Ее промежность словно разрывается. И животу тоже становится больно.
Поэтому она снова умоляет:
– Аттавио! Потише! Пожалуйста!
Но муж ее словно не слышит. И не слушает ее просьбы. Продолжает двигаться грубо и решительно, будто… наказывая за что-то?
Пересилив себя, Мира успокаивающе гладит супруга по спине. По ребрам. Кладет ладонь на затылок и даже старается найти губами его рот, чтобы уже поцеловать его самой. Но тот почему дергает головой, будто та отвлекает его от крайне важного дела и…
Все равно продолжает брать ее. Жестко. Безжалостно.
А после – скидывает с себя ее руки и переворачивает. Ставит на колени и локти. И, крепко сжав бедра, снова вторгается в истерзанное лоно, вырывая из груди очередной жалобный крик.
– Аттавио! Аттавио! – отчаянно зовет своего мужа девушка, силясь привести его в чувство. Потому что… Ее охватывает самый настоящий страх. – Аттавио, хватит!
И на этот раз ее голос все-таки прорезается через темное марево. Мужчина замирает.
– Аттавио… – стонет Мира, в изнеможении опуская голову и утыкаясь лбом в свои руки, – Пусти… Пожалуйста…
– Мираэль… – на выдохе шепчет ее имя Аттавио, наклоняясь и прижимаясь к ее спине.
Касается губами лопатки. Скользит чуть в сторону и выше – к чувствительному затылку. Слегка прихватывает кожу зубами.
– Да что с тобой такое… – ошеломленно выдыхает девушка, морщась от очередной болезненной пульсации, которая расходится от мужской плоти, по-прежнему находящейся в ней. – Мне больно…
Спиной она чувствует, как тот напрягается. У нее получилось?
Получилось же?
Но тут Аттавио снова толкается в нее, из-за чего Мира снова всхлипывает.
Небольшая передышка.
И снова толчок.
И прикосновение пальцев к нежным и чувствительным складочкам.
Легкое нажатие на тугой бугорок…
И девушка благодарно стонет, ведь эта ласка немного, но все же перетягивает на себя неприятные ноющие ощущения от прежней грубости.
Еще один толчок… И еще…
Аттавио входит по-прежнему глубоко, но проникновение уже не ощущается настолько болезненно и жутко. В этом ей помогают умелые пальцы, ласкающие ее чувственное местечко. Трущие клитор и пускающие волны удовольствия от паха к напрягшимся соскам.
И все же… окончательно дискомфорт никуда не пропадает. И по-прежнему неприятно отвлекает.
Даже когда благодаря стараниям Аттавио она сочится влагой.
Даже когда низ живота сводит спазмом от подступающего пика.
Ей все равно больно…
Но она терпит. Сжав зубы, прикусив изнутри щеку…
Терпит.
А еще – тихонько плачет.
Соленые капельки стекают по щекам к подбородку, и она инстинктивно слизывает их и чувствует соль.
А, может быть, это кровь? Едва ли они осознавали, в какой момент она или Аттавио, прокусили губу…
Муж продолжает биться в нее, снова наращивая темп. Ноги уже не держат ее, и она медленно сползает на ковер, распластавшись, как жертва на алтаре. Но это не останавливает мужчину. Он продолжает толкаться в нее и ласкать пальцами, снова вдавливает собой в пол и кусает в шею, оставляя очередную метку.
Ни о каком стыде сейчас, разумеется, не может идти и речи. Боль странным образом смешивается с удовольствием, все чувства обостряются и переплетаются между собой, и Мире кажется, что она просто начинает сходить с ума.
Она все яснее и яснее начинает чувствовать плоть мужа внутри себя. Страдает от разрывающих ее ощущений. И почему-то одновременно – наслаждается острой пульсацией, разгоняющей по всему ее телу одну горячую волну за другой.
Она снова стонет и всхлипывает. Но почему-то с наслаждением принимает все атаки и толчки мужа.
Опять скулит, порывисто выдыхая его имя. Опять просит. Вот только о чем?
Что бы он остановился?
Или чтобы продолжил?
Его пальцы действуют эффективно и правильно, все таки подводя ее к пику.
И отчего-то ей уже не хочется, чтобы это прекращалось.
Боль… Удовольствие… Спазмы… Пульсация… Кажется, за всем этим только обрыв и отчаяние. А вот сейчас… Прямо здесь… Пока муж берет ее… заставляет истекать соками и вкрикивать от каждого упругого толчка…
В этом есть жизнь. Есть дыхание.
Все ее существование здесь.
В какой момент в ее голове и теле настолько все сильно перемешалось?
Почему она страдает и наслаждается одновременно?
Почему стонет от пронзающих ее тело искр и уколов, как будто это самая изысканная и неповторимая на свете ласка.
– Мираэль… – оглушает ее сознание рычащий голос Аттавио, вдруг толкнувшийся в нее с особой силой.
И настолько глубоко, что она снова почувствовала боль.
Но почему-то не испугалась ее. И не отшатнулась.
Только закричала в исступлении и растеклаклась тягучей смолой, не желая ни понимать, ни осознавать – а что это вообще было?
И как теперь с этим жить?
* * *
В момент, когда Аттавио взорвался, кончая в содрогающуюся от спазмов жену, взоорвался и весь мир вокруг. Ошеломленный, мужчина даже не сразу понимает, что с ним происходит, и громко застонал, содрогаясь всем телом.
Опадая на маленькое тело своей жены. Безжалостно сминая всем своим весом это хрупкое и нежное создание.
Но машинально подставив локти и оперевшись на них.
Однако все равно – безжалостно придавливая Миру собой.
Ее тоненький и жалобный всхлип прорывается, как через стену. Но все равно – оглушает и сводит с ума.
Ему одновременно хорошо и страшно.
Горячо и холодно.
Даже озноб начинает бить, будто-то в горячке.
– Мираэль… – зовет он жену до странного охрипшим голосом, ведь не кричал, не повышал голоса…
Только почти изнасиловал, прямо на полу в библиотеке, не сумев сдержать темные и безжалостные порывы, будто какой-то маньяк…
– Мираэль… прости… – бормочет он рассеянно, отпрянув и откидываясь на бок. Проводит ладонью по вздрогнувшему плечику и переворачивает. – Мираэль…
Девушка зачем-то вскидывает ладонь к лицу и трет глаза. Снова всхлипывает. Содрогается… И скулит, как побитый и несчастный котенок.
– Мираэль?
– Не трогай, – шепчет девушка, – Не трогай!
– Черт… Мираэль, посмотри на меня!
Мужчина с силой отводит ладонь жены от ее лица и наклоняется к нему. Вглядывается, хотя в глазах до сих пор мутно и какие-то искры скачут.
Но вспыхнувшие яростью и ненавистью зеленые глаза он видит прекрасно. И машинально отшатывается.
– Бог-творец… – шепчут искусанные губы, – За что ты так со мной?
Мира отворачивает свое лицо и… плачет. Тихо. Но от этого не менее горько и отчаянно.
– Мираэль! – снова повторяет Аттавио, обхватывая ее за скулы, но девушка выворачивается, отталкивается от него и выплевывает короткое и грубое ругательство.
Он давно задавался вопросом, откуда она знает такие слова, но сейчас мужчине не до того. Он понимает, что совершил нечто настолько неприемлемое и сокрушающее, что, если немедленно не примет какие-либо меры…
То просто потеряет девушку.
– Девочка моя… Маленькая… – бормочет от рассеянно, резко хватая ее и прижимая к себе, – Дорогая моя… Прости… Прости…
Конечно, она выворачивается снова. И отпихивается, продолжая всхлипывать и обжигая кожу на его груди своими слезами и прерывистым дыханием. Но мужчина продолжает удерживать ее, притягивает к себе, снова и снова, гладит волосы и плечи, целует в лоб и скулу… Борется с ее сопротивлением максимально аккуратно и ласково, чтобы не причинить еще больше боли.
– Сволочь, – выдыхает она, постепенно, но затихая, – Какая же ты сволочь, Дэрташ… Ну зачем? Что я тебе сделала?
«Ничего, милая, – вспышкой проносится у мужчины в мозгу, – Просто свела с ума и заставила чувствовать себя больным и поехавшим…»
Наверное, надо было озвучить это вслух… Но что-то сдавливает грудь и горло Аттавио, из-за чего он не может выдавить из себя и слова.
И это убивает. Не только его. Но и его маленькую графиню.
И если он срочно не предпримет что-нибудь, они оба рискуют погрузиться в сводящее с ума отчаяние.
Глава 21. Пробуждение
Мираэль плохо запомнила, что было после того безумства в библиотеке. Вроде как Аттавио одел ее и отнес в спальню… Говорил что-то… Обнимал… Прижимал к себе и гладил, хотя ее беспрестанно било и трясло и очень хотелось оттолкнуться, закричать и броситься прочь…
Вот только… Сил никаких не было. Как будто мужчина не только грубо взял ее тело, но и сокрушил само сознание. Показал такие грани… Обнажив такие чувства… Что справится с ними не было ни возможности, ни умения…
Было сложно и от эмоций. Она чувствовала… многое… И слишком сильное, чтобы справиться самостоятельно. И потому боялась, страдала и упивалась одновременно.
Разве подобное вообще возможно?
Мира помнила боль. Помнила животное отчаяние.
Помнила жестокость и грубость.
И в тоже время – невероятное наслаждение и удовольствие.
Она, конечно, знала, что Аттавио может быть грубым и властным.
Но чтобы настолько…
К черту отмахиваясь от всех границ и нормы…
Что же все-таки произошло?
Почему он так с ней?
На утро болят все мышцы. И внешние, и внутренние. Еще почему-то болит горло и раскалываются виски.
Но все перекрывает отчаянная мысль, что, открыв глаза, Мира увидит лежащего рядом мужа. И что она категорически не знает, что говорить и что…
Чувствовать теперь.
Но она переступает через это и, медленно подняв ресницы, поворачивает на бок голову.
И не видит ничего.
Точнее говоря – никого.
Аттавио в спальне нет.
И спальня эта – ее. Красивая. Светлая. Уютная и теплая.
Противный комок подступает к горлу, и Мира, задав рот, вскакивает, чтобы броситься в ванную комнату. Там она едва успевает согнуться над унитазом, и ее рвет – громко и некрасиво, сводя сильнейшими спазмами живот и раскалывая голову.
Окончательно сводя с ума и повергая в отчаяние.
На несколько секунд ее отпускает, но потом – еще раз тошнит, пока желудок полностью не опустошается.
Смыв рвотные массы, девушка заваливается на пол и сворачивается в клубочек. И нет, на этот раз не плачет, а просто мелко трясется, как от озноба.
И не понимает, сколько проходит времени, когда слышит осторожный стук в дверь:
– Госпожа? – доносится до нее обеспокоенный голос Золы, – Госпожа, вы тут? Разрешите – я войду?
Так как Мира не отзывается, дверь открывается и внутрь заглядывает девушка с встревоженным выражением лица. Увидев скрюченную на полу графиню, она вскрикивает, бросается к ней и обхватывает за плечи, чтобы приподнять.
– Мадам, что с вами? – лепечет она перепуганно, – Вам плохо? Вас тошнит? Болит что-то? О творец, не молчите, пожалуйста! Скажите что-нибудь! Мне позвать графа? Госпожа!
– Нет… – единственное, что может с трудом выдавить из себя зеленая, с обескровленными губами Мира, – Не надо… Все нормально… Воды принеси… пожалуйста…
– Конечно! Одну минуту!
Горничная бросается прочь, вот только возвращается не одна, а с массивной фигурой графа за плечом. И Мира недовольно стонет, совершенно не желая, чтобы муж увидел ее… в таком состоянии.
Да и сама она не желает его видеть после вчерашнего. Будь у нее силы – она бы выпалила что-то злое и колючее в его сторону. А еще швырнула бы чем-нибудь, чтоб скрылся, да поскорее!
К счастью, сам мужчина ничего не говорит. С совершенно каменным лицом он входит в ванную, наклоняется и легко подхватывает ее на руки. Возвращает в комнату и аккуратно укладывает обратно на постель. Потом берет из рук Золы стакан с водой и подносит к губам жены. Мира поднимает руки, чтобы забрать его, но мужчина качает головой и говорит:
– Я сам.
Скривившись, Мира тем не менее опускает руки на одеяло и позволяет ему это. А, напившись, откидывается на подушки и прикрывает глаза. Ей становится немного лучше, но смотреть на Аттавио по-прежнему не хочет. И, хотя она это не видит, граф хмурится и бесшумно переводит дыхание.
– Зола, выйди, – приказывает он.
– Но…
– Пожалуйста. Выйди. Я останусь с мадам.
– Но… Ладно… Как прикажете…
Дождавшись, когда девушка выйдет и прикроет за собой дверь, мужчина аккуратно касается руки Миры, но та резко одергивает ее и морщится.
– Поговорим? – спрашивает он тем не менее. Тихо и мягко.
Несколько секунд девушка молчит. Но потом все же размыкает губы и недовольно, сдерживая раздражение, произносит.
– Не хочу.
– Но придется.
Как всегда – властен и бескомпромиссен. Но сейчас Мире не до этого. И хотя тошнота прошла, неприятное жжение в животе и в горле после рвоты никуда не девается. Но хоть отвлекает от… других ощущений.
– Мне плохо сейчас, Аттавио, – говорит она, – Не до разговоров, правда…
– Посмотри на меня, Мираэль.
Девушка рассеянно качает головой и на этот раз сопротивляется. Продолжает лежать с закрытыми глазами.
– Посмотри, – повторяет Аттавио, – Пожалуйста…
Мира делает обратное. Поворачивается на бок и спиной к мужчине. Через секунду матрас под весом графа прогибается сильнее – это он наклоняется к девушке и упирается рукой в одеяло перед ней.
– Прости меня, Мираэль… – обжигает его тихий и вкрадчивый голос где-то в районе виска, – Я действительно очень сожалею…
Мира вздыхает, но продолжает лежать неподвижно. Странно, но сейчас ей было все равно и на извинения Аттавио, и на него самого. Ей хотелось одного – остаться в одиночестве. И, может быть, еще немного поспать…
Жаль, что муж не умеет читать ее мыслей. А если ему это иногда и удается, то сейчас он игнорирует свой талант и остается в спальне.
Но хотя бы больше ничего не требует. И Мира, незаметно для себя, все-таки проваливается в сон – беспокойный и тревожный.
* * *
Это оказывается непросто – сдерживать себя. Аттавио буквально разрывает изнутри, как ему хочется схватить Мираэль и как следует встряхнуть ее.
Получить от нее отклик. Эмоций. Услышать ее и понять.
Она ненавидит его? Презирает? Видеть не хочет? Так пусть сама скажет! Накричит! Выругается, в конце концов, как и полагается рассерженной женщине!
Вот только вместо этого она молчит.
А еще ей было плохо. Иначе почему лежала в ванной, бледная, как смерть?
Хотя после воды ей стало заметно лучше. В губы и щеки вернулась краска, и сама она, расслабившись, уснула.
Сам же Аттавио, посидев рядом еще пару минут, встает и раздраженно выходит.
В холле встречает Антуана Ломели, своего компаньона, человека немногим его младше и куда как более легкого и приятного характера, чем у самого графа. Всегда обаятельный и внимательный, в нужное время он может проявить и жесткость, и настойчивость, необходимые в серьезных делах. И если некоторая фривольность все же присутствовала в его поведении, граф мог закрыть на это глаза. Слишком уж много их связывало – и работа, и многолетний совместный опыт.
Однако Аттавио едва не рявкает, замечая, как тот, самозабвенно и ярко улыбаясь, флиртует с молоденькой горничной. Вовремя одергивает себя и с неотразимой ясностью понимает – с ним определенно не все в порядке.
Он страшно раздражен. И зол. И готов сорваться на ком угодно, лишь бы это помогло его самочувствию.
Что это – маразм? Неожиданный, но неминуемый?
– Граф! – заметив Аттавио, Антуан улыбается уже своему партнеру и кивает тому. – Доброе утро! Я с документами!
– В кабинет! – командует Аттавио, – Ты завтракал?
– Как всегда. Но от кофе не откажусь. Спасибо!
– Рина? Кофе!
– Слушаюсь, хозяин, – откликается горничная испуганно и смущенно и почти мгновенно испаряется, чтобы выполнить приказ.
Дернув подбородком, Аттавио указывает в сторону кабинета и тут же сам шагает в его сторону. Ломели не отстает, но что-то в напряженной спине впереди идущего мужчины его настораживает и, оказавшись в кабинете, он обеспокоенно спрашивает:
– Послушай! С тобой все в порядке? Ты нервный какой-то…
– Документы, Антуан.
– Хорошо-хорошо. Я понял…
Компаньон достает из дипломата несколько папок и, подойдя к столу, раскладывает их. Усевшись в кресло, Аттавио начинает методично разбирать их и просматривать. Скрупулезно перелистывает страницы, вчитывается и в итоге, взяв перо и откинув крышечку с чернильницы, решительно делает какие-то пометки. От этого зрелища Антуан Ломели морщится и нервно дергает плечом.
– Ты серьезно, Дэрташ? – раздраженно спрашивает он, – Мы месяц носимся с этим контрактом – и опять что-то не так?! Черт, Аттавио! Что происходит?
– Ситуация изменилась, Антуан, – холодно отзывается граф, – Не видел вчерашних сводок? На западном побережье похолодание. А значит, ценник на миднарское взрастет. А с ним – и на инжурский виноград и персики. Дальше продолжать?
– Ладно. Я понял. Доработаем.
Следующая папка подвергается такой же переработке.
– А тут что не так? – поджимает губы Антуан, подходя ближе и наклоняясь над столом.
– Три дня назад в Зилле начался переворот. Как думаешь, насколько выгодно мы теперь сможем приобрести там зерно?
– Слушай, но это не подтвержденная информация…
– Не сегодня, так завтра подтвердиться.
– А ты не разоришься на своих шпионах, Дэрташ, а?
– Заглохни. Идем дальше…
К тому времени, как горничная приносит кофе, Аттавио успевает проработать половину папок. Поэтому к своей чашке не прикасается, когда как его компаньон с удовольствием берет свою. Правда, горничную игнорирует и продолжает недовольно хмурится. И бьет обжигающе горячий напиток громко и раздраженно, категорически отказываясь мириться с происходящим произволом, но при этом прекрасно понимая – против графа ему не пойти.
И в то же время чувствуя – несмотря на весь свой привычный профессионализм и дотошность, что-то иное гложет Аттавио. Вот и зверствует, подвергает миллионные контракты сомнениям и вот уже десятой, наверное, переработке.
Поэтому, когда тот все-таки заканчивает и отодвигает документы в сторону, чтобы взять свой кофе, спрашивает:
– А как поживает госпожа графиня?
И именно в этот момент все встает для Антуана на свои места. Потому что Аттавио, чересчур сильно сжав пальцами чашечку, вдруг ломает хрупкий фарфор, и кофе течет по ним на стол, минуя, слава творцу, документы.
Но граф даже не дергается. И не материться. Только смотрит прямо перед собой и зубы сжимает – аж до скрипа.
Из чего следует – что-то с маленькой графиней и правда не так. Может, поссорились? Или что-то похуже? Заболела?
Или… хо-хо-хо… Не приведи господи, измена?
Тогда да, Антуан может его понять.
Сам-то Аттавио после возвращения супруги резко оборвал все возможные связи. Да Ломели все видел собственными глазами – слишком тот собственнически держал женушку подле себя. И глазами жрал, думая, видимо, что никто не видит.
– Я могу чем-нибудь помочь? – серьезно спрашивает товарища Антуан.
Аттавио бесшумно переводит дыхания, но на компаньона не смотрит.
– Сам разберусь, – отвечает раздраженно, – Но спасибо за предложение.
Понимая, что бесполезно и пытаться разговорить графа, Антуан все же не хочет уходить просто так. Все-таки он считает того своим другом. Столько прожито-пережито вместе… Слишком много всего они видели и делали, что бы вот так просто оставлять человека наедине с терзающими его мыслями.
Так и просидели они часа два, выпив не одну чашку кофе и обсудив пару насущных дел. Конечно, это не особенно помогло Аттавио, зато дало ему время собраться с мыслями и сосредоточится. Что тот, несомненно, оценил, потому что, проводив товарища, негромко и скупо произносит:
– Спасибо… Встретимся завтра на бирже. Как обычно.
– Конечно. И… удачи, что ли, граф. Пожалуйста, не будь слишком строг. Мираэль, она… молоденькая совсем.
– Ломели!
– Все-все, я понял. Ушел! До завтра!
