Текст книги "Колыбель (СИ)"

Автор книги: Данил Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Макс посмотрел на дымящие трубы гидролизных предприятий Ново-Устья на горизонте:

– Северцев держит на той стороне Врат боевые корабли?

– Держит. Но дредноуты не ловят фальшивомонетчиков в щелях астероидных трущоб. Я перебрасываю в Аквилон Варру с батальоном химер. Они оцепят распределительные склады и перегрузочные узлы. Любой делец, попытавшийся сбыть фальшивку, пойдет не в тюрьму, а на урановый забой.

– Жестко, – бросил подошедший Громов, вытирая руки ветошью. – Но правильно. Зальешь в гидросистему отработку с окалиной – поршни заклинит за смену. С валютой шутки еще опаснее. Саша, что там у тебя по металлу?

Мальчик протянул расчеты:

– Чтобы дать прокат для шахт Аквилона на полную мощность, нужно сорок две тысячи тонн кокса и шесть тысяч тонн феррохрома на десятидневку. И еще нужно укрепить железнодорожную насыпь у реки: состав весит двенадцать тысяч тонн, речной ил под плитами может просесть.

Лира пробежала глазами ровные столбики формул, и на ее губах появилась теплая улыбка:

– Отличная работа, Саша. Насыпь уже усиливают базальтовыми плитами в два слоя.

Она повернулась к Максу, и в ее голосе проступило искреннее беспокойство:

– Ты на ногах третьи сутки без перехода в режим гибернации, Макс. Оборудование разгрузят без нас. Идем в Цитадель. Профессор Соколов закончил дешифровку шестого вектора Врат.

Макс окинул взглядом причал, где многоосный транспортер с низким гулом принимал на платформу многотонный узел стана. Стройка гремела без остановок.

– Шестой вектор подождет до ночи, – ответил Макс, беря сына за руку. – Сначала лично проверим насыпь в пойме. Если Сашка нашел слабое место в расчете грунта, насыпь переберут заново. На соплях стоять ничего не будет.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль над набережной Порта-Надежда проревел низкий, вибрирующий гудок портового маяка. Дневная смена была завершена.

Для бывших имперских подданных, вывезенных из ледяных шахт Аквилона, этот сигнал поначалу казался подвохом. Люди, привыкшие работать по четырнадцать часов под стволами надсмотрщиков, в первые дни в растерянности замирали у оборудования, ожидая свиста плети или штрафного вычета. Но здесь железно действовало правило Кодекса: восемь часов на вахте – сдай жетон артельному кладовщику, получи расчет и ты свободен.

На широких проспектах нижнего яруса закипала пестрая вечерняя жизнь.

Иван Хоружий, забойщик с третьей луны Аквилона, все еще не мог избавиться от привычки сутулиться и втягивать шею. На нем были грубые брезентовые штаны и простая полотняная рубаха, а на шее болтался артельный жетон. В ладони Иван сжимал двадцать пять новеньких биметаллических Крон – полновесную, честную плату за смену, выданную казначеем без единого вычета. Медный обод приятно холодил кожу, а базальтовое ядро поблескивало зелеными искрами под лучами уличных фонарей. Двадцать пять Крон – это пятьдесят буханок свежего хлеба или сто двадцать пять литров артезианской воды. Целое состояние для того, кто годами питался технической белковой пастой в долг.

– Эй, рудокоп! Не стой на сквозняке, простудишься – Нира живо в лазарет на карантин определит! – окликнул его хриплый голос.

За массивным столом уличной харчевни, откуда доносился густой запах жареного речного сома, чесночной подливы и печеных клубней, сидел бригадир литейщиков – двухметровый хитин с панцирем цвета темного чугуна по имени Тр’Кек. Верхними конечностями мастер ловко вскрывал панцирного пресноводного рака, а нижними держал объемистую кружку темного ячменного эля.

– Присаживайся, земляк, – щелкнул жвалами хитин, пододвигая миску с солеными бобами. – Первую смену на гидролизном закрыл?

– Первую, товарищ бригадир, – смущенно ответил Иван, опускаясь на лавку из мореного бруса. – У нас на выработках за такую еду, как в вашей заводской столовой, шкуру живьем спускали. А здесь еще и монету на руки отсыпали полной мерой. Ждал, что высчитают... за воздух, за износ буровых коронок, за налог на чистоту купола...

Хитин издал вибрирующий рокот – рассмеялся:

– В империи ты за воздух платил, а здесь закон простой: отработал смену на совесть – держи расчет. Воздух нам Гея дает бесплатно, пока мы глубже трех с половиной километров породу не рвем, а сталь и хлеб – дело наших рук. Хозяин! Налей забойщику кружку ячменного и подай двойную уху с зеленью! За счет бригады!

Иван огляделся по сторонам. Такого братства рас он не встречал нигде.

За соседним столом две грациозные нирианки в шелковых туниках вели спор о поставках антисептиков с парящих плантаций, а их виски мерцали мягкими биолюминесцентными переливами. Рядом дремал массивный боец-химера из сотни Варры, уронив морду на сложенные лапы; его карабин стоял у переборки с опечатанным предохранителем. Оружие здесь носили открыто, но закон блюли неукоснительно: за пьяную поножовщину или насилие виновного без лишних слов ставили к внешней стенке мола под залп комендантского взвода.

– Дорогу Командующему, – послышался спокойный голос из набережного ряда.

Рабочие расступились без толкотни и криков – с той искренней готовностью, с какой ветераны приветствуют боевого генерала.

По мостовой шли Макс и Александр. На Воронове был полевой китель без петлиц. Рядом бодро шагал шестилетний наследник, с гордостью неся в руках тяжелый сверток – контрольные образцы проката, отобранные вместе с дедом Громовым для испытаний на разрыв.

– Здравия желаем, Командующий! – Тр’Кек поднялся, прижав верхние манипуляторы к грудной пластине. Иван торопливо вскочил следом, вытягиваясь в струнку.

Макс остановился, махнув рукой:

– Вольно, мастера. Смена закрыта штатно?

– С перекрытием на десять процентов, Командующий, – откликнулся хитин. – Новому стану давление пара подняли. Парень вот, с Аквилона, на вагонетках породу держал мертво.

Макс перевел взгляд на напряженного забойщика. Биосенсоры Командующего мгновенно зафиксировали следы старого кремниевого поражения в бронхах шахтера, рубцы от надсмотрщицких шокеров на предплечьях и едва заметную дрожь в пальцах – въевшийся рефлекс подневольного раба.

– Как имя, гражданин? – спросил Макс.

– Иван... Хоружий, из штольни «Черный штык», – хрипло выговорил тот.

Макс сделал шаг и протянул руку. Рукопожатие Командующего оказалось сухим, стальным, но бережным:

– Добро пожаловать домой, Иван. Твой забой теперь здесь. Учись технологии у Тр’Кека, обживайся, перевози семью. Если столкнешься с несправедливостью – говори старшине прямо в лицо. Не услышит старшина – двери Совета открыты каждую субботу для любого рабочего. У нас господ нет. Запомнил?

– Запомнил, Командующий, – сглотнул комок в горле шахтер, чувствуя, как внутри расправляется забитое годами страха человеческое достоинство.

Макс кивнул рабочим и пошел дальше, ведя сына сквозь вечерние огни строящегося Порта.

Мальчик поднял голову, сжимая край отцовского рукава:

– Пап, а почему у дяди Ивана пальцы дрожали? Он нас испугался?

Макс замедлил шаг, глядя на темнеющую гладь океана, где в лучах прожекторов швартовался исполинский Ходок:

– Он не нас испугался, Саша. Он испугался своего прошлого. Самое страшное на войне – не осколки снарядов и не ожоги от плазмы. Страшнее всего, когда человека ломают настолько, что он начинает верить, будто рожден носить ошейник. Наша работа – выжечь эту рабскую покорность из душ. Заводами, чистым хлебом и нерушимым законом.

Глава 14. Эхо уснувших миров

В верхних галереях Политехнического лицея, пристроенного к монолитной куртине Цитадели, пахло не пороховой гарью и не машинным маслом. Здесь стоял устойчивый, рабочий дух свежей типографской краски, терпкого столярного клея и горячей меловой пыли.

Профессор Александр Соколов замер у высокого стрельчатого окна библиотеки, опершись сухими узловатыми пальцами на парапет из полированного базальта. Внизу, в пойме реки Изумрудной, по широкой колее только что прогрохотал встречный грузовой состав: сорок платформ, груженных зерновыми бункерами Ново-Устья, уходили в сторону океанских Врат на перегрузку для сектора Аквилон.

Профессор поправил круглые очки в простой проволочной оправе и перевел взгляд на аудиторию.

Любой архивариус прежних эпох от подобного зрелища лишился бы дара речи, а Соколов лишь удовлетворенно щурился в седую бородку.

За массивными дубовыми партами сидели три десятка учеников. Пятнадцатилетний паренек с рудников Аквилона – в домотканой холщовой рубахе, с въевшейся под ногти угольной пылью – упорно вычерчивал профиль зубчатой передачи. Рядом с ним, нахохлив чуткие пушистые уши, сосредоточенно работала тушью юная химера из племени Рыси; когтистая лапа девчонки выводила сопряжения кривых с поразительной, почти машинной точностью. А в третьем ряду сидел молодой нирианец: его светочувствительный гребень пульсировал ровным изумрудным светом, пока пальцы с шестью суставами с ювелирной ловкостью собирали механическое реле по схеме профессора.

– Запомните, граждане слушатели, – негромко, но отчетливо произнес Соколов, и его суховатый голос разнесся под сводами зала. – Империя десятилетиями вбивала вам в головы, будто станки, плазменные форсунки и реакторы – это святыни, к которым чернь не смеет прикасаться без соизволения жрецов Технической палаты. Вас держали в стойле не орбитальные лазеры. Вас держали в кандалах темное невежество и суеверный страх перед сложным железом.

Он подошел к грифельной доске и с сухим стуком опустил мел на начерченную эпюру напряжений:

– Металл не знает молитв и титулов. Шестерне плевать на герб того, кто крутит рукоять привода. Она подчиняется исключительно сопромату, марке стали, качеству термообработки и пятну контакта зубьев. Тот, кто способен рассчитать предельную нагрузку на ось, свободен по определению. Потому что его труд и знания невозможно заменить хозяйским окриком. Завтра жду готовые чертежи водяных турбин для агрополиса. Кто ошибется в расчете напора – пойдет к деду Громову в кузню сбивать окалину ручным молотом. Учеба – это боевой пост республики. Свободны.

Молодежь дружно загрохотала скамьями, собирая планшеты и готовальни.

Соколов проводил их долгим взглядом и устало опустился в плетеное кресло перед широким дубовым столом, заваленным сводками и отчетами.

Историку было о чем тревожиться. Двадцать миллионов новых душ с Аквилона – это колоссальный демографический и мировоззренческий слом. Люди прибывали из дремучего феодального застенка, где поколениями ютились в промерзших бараках при шахтах, не умели читать и воспринимали любую государственную систему как свирепого грабителя.

В типографии на нижнем ярусе Лицея печатные цилиндры молотили в три смены без передышки. Соколов лично держал корректуру букварей, таблиц физических мер и стотысячных тиражей Свода Законов Вольного Народа. Десятки ящиков с брошюрами, остро пахнущими типографской олифой, каждый день уходили через Врата-5 на рудные платформы и астероидные каверны. Искоренить неграмотность на окраинах было важнее, чем ввести в строй дивизион новых фрегатов. Темный рабочий – слепая деталь, готовая пойти за любым демагогом; грамотный гражданин, знающий свои права по шестой статье Кодекса, встанет за свой завод насмерть.

Скрипнула массивная дверь. В кабинет бесшумно вошел дежурный связист в форме службы Тима, положив на стол кожаный планшет с металлическими застежками:

– Сводка с перевалочного узла Аквилона, профессор. Доктор Нира передала расшифровку санитарных протоколов, а комендант шлет донесение по клановым старшинам.

Соколов вскрыл пакет. Бывшие рудные бароны и патриархи старательских артелей Аквилона все еще пытались торговаться по старым волчьим законам: совали взятки зерновым комиссарам, пытались сбывать сирот под видом «бессрочных ученических договоров» и требовали особых квот на чистую воду.

Но республиканский механизм перемалывал феодальную гниль методично и жестко.

Варра со своими химерами выжигала работорговлю на корню: работорговцев вязали на месте и без судебных проволочек отправляли на урановый шурф «Западный-1», а детей определяли в интернаты и лицейские смены. Нира через сеть мобильных лазаретов гасила повальный силикоз и туберкулез, попутно организуя психологическую реабилитацию тех, кого имперские надсмотрщики годами калечили на каторге.

Соколов отложил рапорт и извлек из потайного ящика стола бархатный футляр.

Внутри лежала тонкая пластина из темного, абсолютно светопоглощающего сплава – осколок управляющей консоли донного кольца, поднятый со дна пресноводного океана поисковой партией вейлорнов. На ее гранях тускло мерцали клинописные символы шестого координатного ключа.

Профессор сопоставил символы с реликтовыми звездными каталогами, и его седые брови сошлись к переносице.

Шестой спящий вектор Врат вел не к рудным карьерам и не к брошенным верфям. Пространственная метка замыкалась на систему в мертвом рукаве галактики – сектор, где, согласно хроникам Первых, когда-то функционировал циклопический автоматизированный архив знаний ушедшей цивилизации.

Соколов поднялся, бережно спрятал реликвию в карман суконного сюртука и взглянул на башенные часы Цитадели.

Стрелки приближались к девятнадцати часам. В резиденции начинался вечерний Военный совет. Предстояло доложить Максу и соправительнице Лире: запертая шестая дверь может дать республике силу, превосходящую огонь десятков дредноутов – технологии фундаментальной науки. Но за эту дверь придется драться: подобные сокровища в пустой галактике никогда не остаются брошенными.

Саэла просыпалась за десять минут до рассвета – без крика, без судорожного рывка к изголовью и без ледяной испарины на висках.

Это было ее главное, отвоеванное с боем право: право просыпаться спокойно.

Она лежала на широкой тахте под одеялом из тонкой шерсти степных овец долины Ново-Устья. Сквозь распахнутые стеклянные створки лоджии в комнату лился прохладный утренний воздух, насыщенный озоном пресноводного океана, смолистой хвоей прибрежных утесов и речной свежестью. На столике у окна стоял глиняный кувшин с артезианской водой и открытая книга стихов на древнем языке ее расы, отпечатанная в типографии Соколова.

Саэла медленно подняла тонкую кисть с шестью полупрозрачными гибкими пальцами и коснулась шеи.

Кожи касался лишь утренний сквозняк. Гладкая лазурная кожа, а под ней – едва заметный белесый след. Память о шестнадцати годах ношения нейрошокового ошейника.

В прошлой жизни у нее не существовало имени. Был инвентарный код в реестре шелкового павильона на орбитальной станции имперского вице-адмирала Корвуса.

Природный дар нирианцев – тончайший эмпатический резонанс, способность ощущать чужое сознание как сложную палитру звуков и оттенков – имперцы превратили в орудие изощренного садизма. Чистопородная знать платила целые состояния не за покорность рабыни. Они упивались ее ужасом. Патрициям доставляло удовольствие крушить ее психологические барьеры импульсами сытой жестокости, злобы и презрения. Любая попытка отгородиться, заблокировать чужую грязь каралась разрядом контроллера: металлические иглы впивались в основание черепа, обжигая нервные стволы.

Она помнила день, когда бронедверь ее карцера выбило направленным взрывом.

В облаке серой гари стояли не надсмотрщики с плетьми, а бойцы в монолитной черной броне с эмблемами наковальни и разорванной цепи. Покрытая густой рысьей шерстью женщина-химера с дымящимся стволом короткого карабина подошла вплотную, одним точным движением мономолекулярного резака срезала шоковый замок и глухо бросила:

– Вставай, гражданка. Ошейников больше нет. Ты дома.

Дом оказался не праздным садом, а суровым, грохочущим индустриальным миром. Но здесь царил незыблемый закон.

Саэла поднялась, накинула бирюзовый хитон из дышащей ткани и застегнула на запястье браслет с серебряным клеймом цеха «Целители Резонанса».

Ее вахта начиналась на третьем ярусе «Садов Резонанса», прямо над базальтовым уступом прибоя. В просторном помещении, отделанном белым туфом и стабилизированным мхом, стояли два анатомических ложа, диффузор с хвойными маслами и контрольный биосканер санитарного ведомства Ниры.

В восемь утра раздался робкий стук. На пороге замер крупный, сутулый мужчина лет пятидесяти – горняк из свежего эшелона с Аквилона, с серым от въевшейся пыли лицом и затравленным взглядом.

– Здравия желаю... мастер, – неловко выговорил он, комкая в мозолистых пальцах край брезентовой куртки. – Меня из участкового лазарета перевели. Сказали, срыв после аварии в забое. Руки трясутся, спать не могу, мерещится, что кровля падает...

– Проходите, гражданин, садитесь, – мягко отозвалась Саэла. Ее нирианский акцент звучал как мягкий перезвон хрусталя. – Ложитесь на ложе. Снимите робу. Боли не будет.

Мужчина напряженно опустился на лежанку, сжавшись в комок, словно каждую секунду ждал окрика или удара.

Саэла подошла к изголовью. Бирюзовый гребень на ее висках засветился мягким, теплым янтарем. Она коснулась кончиками пальцев его окаменевших трапециевидных мышц и разомкнула резонансный контур.

Раньше в нее насильно вливали животный страх и похоть. Теперь она сама управляла потоком.

Сквозь ее нервную систему потекла тяжелая, удушливая паника шахтера: грохот треснувшей крепи, слепая тьма завала, острая нехватка кислорода и дикий ужас остаться погребенным заживо. Но Саэла не отступила. Она приняла эту чужую беду и растворила ее в ровном, неколебимом свете собственного исцеленного разума, отдавая взамен размеренный пульс океанского прибоя, тепло солнца и гранитную надежность бастионов республики.

Она работала сорок минут. Пальцы методично находили сведенные судорогой мышечные узлы, а биополе плавно гасило очаги паники в коре головного мозга.

Шахтер прерывисто, глубоко вздохнул – и обмяк. С его лица ушла многолетняя маска каторжного напряжения, дыхание стало глубоким и ровным, а усталые веки сомкнулись в спокойном, восстанавливающем сне.

Саэла укрыла рабочего шерстяным пледом, подошла к чаше и ополоснула прохладной водой горящие ладони.

В коридоре раздались размеренные шаги. В дверном проеме показалась патрульная химера из сотни Райны – подтянутая, в разгрузочном жилете с игольником на тактическом подвесе. Зверолюдка бегло окинула взглядом комнату и кивнула целительнице:

– Порядок, сестра?

– Все спокойно, Мирра. Гражданин восстанавливается.

На расчетном терминале вспыхнул зеленый индикатор: на персональный баланс легли две полновесные биметаллические Кроны – честная оплата за сложную медицинскую процедуру. Вечером она выйдет на набережную, возьмет свежих фруктов из оранжерей Эли, выберет пару новых книг в лицейской лавке, а остаток переведет на накопительный счет для поездки в Аэрополис.

Саэла подошла к окну, глядя на сверкающие стапели Порта-Надежда и устремленные в зенит пилоны Космического Лифта.

Она знала наверняка: если на орбиту вернутся старые хозяева со своими цепями, этот спящий забойщик, часовая химера у входа и миллионы свободных людей встанут в орудийные расчеты плечом к плечу. Потому что за право дышать полной грудью и спать без страха Вольный Народ выжжет любого агрессора дотла. И она сама без колебаний встанет у зарядного лотка.

Воздух возле разгрузочного окна четвертой доменной печи дрожал от раскаленного марева. Обычный человек без тяжелого изолирующего скафандра погиб бы здесь за пару минут: восемьсот градусов фонового излучения, едкий кремниевый дух и гул плазменных горелок, выплавляющих базальтовую породу в однородный расплав.

Но для Вр’Тека, старшего мастера-плавильщика клана Черного Панциря, этот ад был естественной средой.

Его массивный хитиновый экзоскелет, насыщенный природными силикатными пластинами, легко держал жар. Четырьмя верхними манипуляторами мастер уверенно орудовал трехметровым графитовым зондом, проверяя вязкость шлака, а нижними конечностями мерно переступал по жаропрочным колосникам. Четыре фасеточных глаза с точностью приборов фиксировали цветовую гамму расплава: стоило желтому спектру сместиться к ослепительно-белому, как требовалось немедленно сбросить избыточное давление в рубашке охлаждения.

– Шлак в норме! Давай продувку! – щелкнул он жвалами, и нагрудный резонатор выдал чистый механический бас.

С верхней фермы, где проходили паропроводы высокого давления, бесшумно метнулась гибкая фигура.

Хела соскользнула по тросу, спружинила всеми четырьмя лапами на настил технологической площадки и легко перемахнула через защитный леер. Короткая пятнистая шерсть на скулах промокла от пота, уши с кисточками нервно подергивались, отслеживая шумы магистралей. На девушке были лишь огнеупорные кожаные штаны и брезентовая безрукавка с карманами для ключей: плотный подшерсток химеры надежно экранировал инфракрасный удар, но требовал постоянного теплоотвода.

Когтистой лапой в асбестовой рукавице она резко крутанула штурвал сброса. Пар с вибрирующим ревом устремился в рекуперационную колонну.

– Перекрыла, жучило! – весело оскалилась она, обнажив клыки. – Еще три секунды – и твои хваленые оптические датчики стекли бы в ковш соплей. С тебя кружка ячменного в порту!

– Датчики держат тысячу двести градусов, кошка, – прострекотал Вр’Тек, возвращая щуп в охладительное гнездо. – Но среагировала ты чисто. Без твоей цепкости мы бы полчаса провозились с заклинившим сектором. Вахта окончена. Шагай на санобработку, от тебя паленым волосом несет на весь пролет.

– А от тебя вулканической серой, будто из жерла вылез, – фыркнула Хела и беззлобно припечатала кулаком монолитный наплечник хитина.

Их дружба закалилась четыре года назад в каторжном забое на рудном спутнике Хунты.

Обоих держали в соседних боксах барака смертников. Хитинов имперские надсмотрщики считали дешевыми биомеханизмами и выжигали термитом целые забои, если те не успевали выдать норму руды до истощения кислорода. Зверолюдей бароны разводили ради забавы в гладиаторских боях или пускали живыми тралами на минные заграждения. Хела вытащила Вр’Тека на закорках, когда обрушился свод штрека: полураздавленного обвалом гиганта она протащила через узкий вентиляционный шурф, куда побоялся сунуться конвой. А хитин потом месяц делился с раненой химерой своим минеральным рационом и тайно закорачивал контакты на ее шоковом ошейнике, спасая мозг подруги от парализующих ударов тока.

Когда корабли Макса разнесли периметр тюрьмы, они шагнули в спасательный шлюз плечом к плечу.

Спустя сорок минут, смыв производственную грязь – Вр’Тек в пескоструйной камере, шлифовавшей панцирь до зеркального блеска, а Хела под струями горячей пресной воды в гидрокомплексе, – они расположились на открытой веранде портовой таверны «Красный буй».

Перед химерой дымилась глиняная миска с крупными кусками полусырого мяса речного буйвола, густо посыпанного диким чесноком и толченым перцем. Девушка с урчанием вгрызалась в сочные волокна, жмуря янтарные глаза от неприкрытого удовольствия.

Вр’Тек мясной пищи не принимал. Перед ним стояла каменная чаша с кипящим насыщенным настоем солей магния, кремниевой взвеси и экстракта глубоководных пресноводных водорослей. Двумя манипуляторами он мерно крошил в жидкость пористые питательные галеты, наблюдая, как они пенятся, превращаясь в густую минеральную кашицу.

– Слышал новости на набережной? – Хела слизала мясной сок с когтя и мотнула головой в сторону гавани. – Прибыл очередной эшелон с Аквилона. Шахтеры перепуганные, тощие, на химер таращатся так, будто мы их прямо у трапа на куски рвать станем.

– Освоятся, – невозмутимо прогудел хитин, отправляя в жвалы порцию пасты. – В империи подневольным с пеленок внушали, что нелюди – это звери. Меня на рудниках в журнале записывали как «буровой агрегат номер тридцать восемь». Забыли, что клан Панциря строил телескопы и плавил сверхпрочную броню еще тогда, когда их патриции шкуры кремнем скребли. Ничего. Постоят смену у мартена, увидят, что нормы для всех равны и Крона звенит одинаково – спесь и страх сами выветрятся.

– Лишь бы стрелять не пришлось, – Хела чуть прижала уши. – Варра передавала: на внешних перевалочных базах контрабандисты пытались мутить воду. Не желают подчиняться Кодексу. Привыкли, падальщики, грабить слабых.

– Сунутся сюда – примут струю жидкого базальта из летки, – холодно щелкнул клешней мастер. – Мы эту землю строим своими лапами. Завтра запускаем шестой стан. Знаешь, сколько бронеплит он будет выдавать в сутки? Триста единиц по двадцать тонн каждая. Хватит закрыть обшивку двух ударных крейсеров и накрыть потолочные балки в жилом районе.

Хела с хищным удовлетворением оскалилась, подняв глиняную кружку:

– Вот за это и дернем, четырехглазый. За чистый металл и наш закон.

Она сделала глубокий глоток пенного напитка, а Вр’Тек со звоном ударил по ее кружке своей каменной пиалой с горячим минеральным взваром.

Над Портом-Надежда опускались прохладные сумерки. В небе мягко светились огни парящих городов-хабов, на внешнем рейде перемигивались габаритные огни боевых вымпелов, а внизу, среди неоновых вывесок и шума улиц, кипела жизнь свободного фронтира – мира, где хитин, зверь и человек делили металл, хлеб и свободу на равных правах.

К двадцати часам над Цитаделью «Твердыня» сгустилась горная ночь.

В зале Военного совета, вырубленном прямо в скальном массиве базальтового кряжа, царила рабочая тишина. Двенадцатиметровые монолитные стены надежно глушили внешние вибрации, пропуская лишь низкий шелест климатических систем и перещелкивание кристаллов центрального проектора.

За овальным столом из черного габбро собрался руководящий состав республики.

Во главе сидел Макс. Он сменил форменный китель на простой вязаный свитер с засученными рукавами. Перед Командующим лежала сводка энергетического баланса. Справа находилась Лира: перед соправительницей мерцали мониторы контрразведки, куда в защищенном режиме стекались данные с дальних пикетов.

Шестилетний Александр сидел рядом с отцом. Мальчик вел себя сдержанно: в его толстой тетради ровными столбцами ложились фамилии докладчиков, объемы проката и суточный расход пшеницы – сын наглядно впитывал механику управления огромной территорией.

По правую руку расположились адмирал Валериан Северцев и стармех Громов, по левую – главный агроном Эля, начальник узла связи Тим, главный инженер Крак и профессор Александр Соколов.

– Начнем с продовольствия, – спокойно произнес Макс, кивнув агроному. – Сколько ртов числится на довольствии на сегодняшний день, Эля?

Девушка поднялась, разгладив рабочий фартук. На ее пальцах еще виднелись следы грунта исследовательских гидропонных модулей:

– Двадцать шесть миллионов четыреста тысяч пайков, Командующий. С учетом Аквилона дефицит калорий закрыт полностью. Четыре урожая пшеницы и бобовых на Изумрудной дают восемнадцать миллионов тонн профицита в год. Голод во всех семи системах Аквилона ликвидирован за сорок суток. Но есть узкое место: грузовые шлюзы на Вратах-5 работают на пределе пропускной способности. Кессоны идут сплошной цепью, ремонтники не успевают менять уплотнения на клапанах.

– С кессонами разберемся, – прогудел Громов, скрестив руки на груди. – Стан номер шесть в Ново-Устье завтра выдает первую рабочую плавку. Гоним усиленный швеллер. Через декаду соберем двадцать новых стотысячетонных понтонов. Но для брони нужен феррохром. Крак, где сырье?

– Составы с глубоких выработок Гелиоса-4 уже на сортировке, – отозвалась Крак. Верхними лапами хитинка быстро перебирала графитовые расчетные стержни. – Обогатительный узел вышел на штатный режим. Если выделите дополнительные триста мегаватт с геотермальной станции «Прометей», к исходу месяца отгрузим металл на два новых крейсера проекта «Гроза».

Макс утвердительно кивнул:

– Лимит энергии выделю. Теперь оборона. Валериан, доклад по внешнему периметру.

Северцев выпрямился, оправив темно-синий адмиралтейский мундир:

– Удар по терминалу «Октагон» дал именно тот эффект, на который мы рассчитывали. Два года передышки. Радиоперехват подтверждает: в стане Вальдемара идет внутренняя грызня. Лишившись топлива, герцог потерял контроль над баронами: трое его адмиралов провозгласили себя автономиями и рвут друг у друга уцелевшие цистерны в секторе Омега. В метрополии полыхает классическая феодальная смута. Но расслабляться нельзя.

Северцев активировал сенсорную панель. Над плитой стола развернулась объемная тактическая карта секторов:

– По нашим оценкам, у них уйдет еще около двух лет на то, чтобы один из кланов перемолол конкурентов и восстановил единую вертикаль. Это значит, что у нас есть ровно двадцать четыре месяца на завершение перевооружения линейных соединений. «Твердь» и «Кронос-Заступник» готовы к любому огневому столкновению. Однако нам критически недостает дальнобойных вычислителей наведения для батарей главного калибра. Наша элементная база подошла к физическому пределу. Корпуса и реакторы надежны, но корабельная электроника уступает имперским стандартам на полтора поколения.

– Именно этот вопрос я и выношу на Совет, – взял слово профессор Соколов.

Старик поднялся, бережно извлек бархатный футляр и открыл его перед Вороновым. Матовая пластина шестого ключа легла на камень.

– Что это, профессор? – Лира чуть прищурила алые глаза, изучая клинописную вязь на древней поверхности.

– Это ключ к шестому вектору донного шлюза, – торжественно произнес Соколов. – Мы завершили анализ глубинных текстов. Вектор ведет в мертвую систему на периферии Малого Магелланова Облака. В эпоху Первых там действовал автоматизированный архив технологических матриц.

В зале воцарилась глухая тишина. Было слышно лишь, как Александр затаил дыхание, зачарованно глядя на темный артефакт.

– Архив? – уточнил Макс. Его пальцы коснулись крышки латунной зажигалки, но командир оставил ее на столе, полностью сосредоточившись на докладе. – Не склад сырья, не брошенные стапели, а именно банк фундаментальных данных?

– Совершенно верно, Максимилиан, – подтвердил Соколов, поправив очки. – Замкнутые технологические цепочки: от атомной сварки и сверхплотных магнитных полей до алгоритмов квантовой навигации. То, что позволит нам не догонять империю кустарными переделками, а перешагнуть через целую технологическую эпоху. Получив эти базы, наши инженеры на «Стальном Шквале» и в Ново-Устье смогут закладывать корабли и щиты принципиально иного класса.

Лира накрыла ладонью руку мужа. Ее пальцы были собранными и холодными:

– Мертвые секторы никогда не бывают по-настоящему пустыми, профессор. Древние не оставляли хранилища знаний без часовых. Там наверняка действуют охранные протоколы. А главное: океанское кольцо Врат у нас всего одно. Если мы сменим полярность и на той стороне нас встретит боевой сторожевой комплекс, удар придется прямо в пресноводные глубины Колыбели.