Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Ночью вода в Евфрате поднялась, подмыла прибрежные кладбища, залила сады и поля. Холмы, на которых стояли деревни, вдруг обратились в острова. Вода наполнила каналы, понесла влагу посевам. Корабли на урукской пристани закачались, постукивая бортами. Причал на треть погрузился в воду, и там, где еще недавно ходили люди, заплескалась рыба. Склады с товаром, подпертые сваями, стали похожи на огромные плавучие дома. Вокруг забурлила река, волны стали перекатываться через дощатые края платформ. Огромная лунная дорожка рассекла образовавшееся море. Казалось, сам лазуритобородый бык Нанна сошел в эту ночь на землю, чтобы по любоваться на облик затопленной страны. Громадные стаи птиц закружились в звездном небе, поднятые половодьем с насиженных мест. Полевые мыши тысячами устремились в деревни, спасаясь от прибывающего потока. Все пришло в движение, и только люди спали, не подозревая о случившемся.

Рано утром Гильгамеш разбудил Иннашаггу.

– Вставай, любимая. Я покажу тебе чудо.

Женщина лениво приоткрыла один глаз, сонно улыбнулась.

– Что случилось? – медленно спросила она, потягиваясь и зевая.

– Боги послали нам знамение, – ответил вождь. – Ты должна увидеть его. Пойдем же скорее. – Он был возбужден, нервно ходил по комнате, потирая запястья. На шее его болтался костяной оберег, чресла прикрывала простая холщовая юбка.

Иннашагга села на кровати, потерла глаза.

– Я должна одеться, – пробормотала она.

Вождь звонко хлопнул в ладоши.

– Эй, рабы! Оденьте свою госпожу.

В комнату впрохнуло несколько молоденьких невольниц. Увидев Гильгамеша, они пали перед ним ниц, но вождь нетерпеливо махнул рукой:

– Поторапливайтесь. Время не ждет.

Девушки окружили Иннашаггу, стали облачать ее в изящно расшитое субату, натягивать на ноги сандалии и расчесывать волосы. Две из них принесли корыто с водой. Гильгамеш устроился на табурете, прикрыл глаза и заговорил, мечтательно покачивая головой:

– Понимаешь, что-то разбудило меня сегодня. Как будто некий глас сказал мне: «Просыпайся, Гильгамеш, выйди на крышу. Там ты увидишь волшебство». Я поднялся и увидел...

– Что? – спросила супруга.

– Знак, – коротко ответил вождь.

– Знак?

– Да, знак. Доброе предзнаменование.

– Для кого?

– Для нас с тобой. Для города. Для всех людей.

Иннашагга засмеялась.

– Почему ты смеешься? – удивился Гильгамеш.

– Ты смешно рассказываешь.

Вождь нахмурился, но тут же уголки его глаз пошли веселыми морщинами, и он расхохотался.

– Да, сегодня мы будем радоваться. Пусть повара приготовят праздничную трапезу. Пусть музыканты играют счастливый гимн. Пусть пляшут танцовщицы. Пусть весь город знает, что я упоен наслаждением.

Иннашагга с радостным изумлением смотрела на него.

– Никогда еще я не видела тебя в таком ликовании, Гильгамеш. Душа моя радуется, глядя на тебя, но рассудок тщетно пытается уяснить причину такого счастья.

Вождь загадочно улыбнулся.

– Долго вы еще будете возиться? – крикнул он рабыням.

– Ты слишком нетерпелив, – вступилась за служанок Иннашагга. – Подожди еще немного.

Вождь стремительно приблизился к ней, схватил за теплые ладони.

– Я не хочу ждать, – страстно промолвил он, выдергивая Иннашаггу из ложа. – Ты должна увидеть это немедленно, сейчас.

– Стой, безумный! – воскликнула она с веселым испугом. – Мне надо омыть лицо.

– Потом, потом. Ты омоешь его в водах вечного Евфрата.

Увлекая ее за собой, он выбежал в коридор и помчался по лестнице. Они бежали все выше и выше, пока Иннашагга не взмолилась:

– Давай умерим ход. Мне не по силам такая гонка.

Гильгамеш без слов подхватил жену на руки и вынес на крышу.

– Закрой глаза, – попросил он, ставя супругу на ноги.

Она послушно опустила веки. Гильгамеша взял ее за мягкую ладонь и подвел к краю.

– Теперь открой.

Она разомкнула очи и ахнула от восхищения. Перед нею расстилалось огромное озеро. Волны, лениво перекатываясь через отмели, сверкали в утреннем солнце тысячами веселых блесток. Птицы стелились в полете над быстрым потоком, выхватывая из воды трепещущую рыбу. Свежайший ветер серебрил поверхность реки, надувал запахи водорослей и тины. Между торчащими там и сям островками сновали деревенские лодчонки. Слышались голоса людей и резкие крики чирков. Грязный поток, огибая город с двух сторон, нес в себе множество мусора, песка, ила. На отмелях покачивались застрявшие бревна, к ним лепились вырванные с корнем кусты, размокшими бурдюками проплывали трупы собак и кур.

– Половодье, – произнесла Иннашагга.

– Половодье, – подтвердил Гильгамеш, не сводя глаз с разгулявшейся стихии. – Ты чувствуешь, любимая? Это – знак. Боги посылают нам знамение.

– Знамение? – недоуменно повторила она. – Евфрат каждый год выходит из берегов.

– Суть не в этом. Наводнение – это намек. Неужели не видишь ты, что оно пришло раньше времени? Боги показывают, что им угоден наш союз. Они наделяют урукцев водой, дабы даровать им обильный урожай. Инанна, мать плодородия, благоволит нам. Понимаешь ли ты это, жена моя? Наше потомство будет править здесь, осененное божественной благодатью, покуда существует страна черноголовых.

Гильгамеш разволновался, ноздри его расширились, вдыхая свежий воздух, глаза затуманились. Казалось, он уже видел перед собой мощные твердыни Урука, бесконечные вереницы рабов и ровные шеренги воинов, повторявших в едином порыве: «Гильгамеш! Гильгамеш!» Заметив этот взгляд, Иннашагга затрепетала. Муж представился ей боговдохновенным героем, идущим с высоко поднятой головой к великой цели.

– Ты видишь Инанну? – прошептала она.

– Вижу, – зачарованно ответил Гильгамеш.

– Она смотрит на нас?

– Она смотрит на город. Она счастлива.

– А ты счастлив?

– Я иду за своей богиней. В этом мое счастье.

Иннашагга отвернулась, лицо ее потемнело. Она стала молча наблюдать за рекой, пока что-то не привлекло ее внимание. Она присмотрелась и вскрикнула.

– Что случилось? – спросил Гильгамеш, с трудом пробуждаясь от грез.

Не говоря ни слова, жена вытянула руку. Гильгамеш проследил за ее жестом и отпрянул. Невдалеке проплывало несколько человеческих тел. Черные полусгнившие лица их скалились на мир несводимой усмешкой смерти. Изъеденные червями руки бессильно покачивались на волнах, поблескивая белыми костяшками пальцев. Раскисшие лохмотья кусками сползали с покойников, обнажая разложившиеся, набухшие от воды внутренности.

– О боги, – пролепетала Иннашагга. – Наверное, их вынесло из могил.

Гильгамеш не ответил. Потрясенный, он молча взирал, как течение увлекает тела все дальше и дальше, играя с ними, словно с тряпичными куклами. Вдруг он вцепился пальцами в запястье жены.

– Гляди! Неужели это Бирхутурре?

– Где? – поразилась она.

– Да вон же, у стены.

Иннашагга присмотрелась и увидела еще один труп, покачивавшийся у подножия Дома неба. Истлевший лик его невозможно было узнать, но боевая накидка с медными бляхами указывала на высокое воинское положение умершего.

– Да-да, – севшим голосом выдавил Гильгамеш. – Это он, герой Бирхутурре. Я распознаю его даже в мире теней.

– Как ты можешь утверждать это? – возразила Иннашагга, желая успокоить мужа. – Это может быть кто угодно.

– Я знаю, это он. Мой верный Бирхутурре, отдавший жизнь за величие Инанны. И после смерти ему нет упокоения...

Иннашагга с тревогой взглянула на мужа.

– Давай уйдем отсюда.

– Нет! Я хочу посмотреть. Хочу увидеть...

– Что?

– Образ смерти. Что будет с нами, когда мы умрем.

Супруга поморщилась.

– Тогда позволь, Гильгамеш, я покину тебя. Мне не хочется это видеть.

Она ушла с крыши, а вождь еще некоторое время стоял, впившись взглядом в труп воина. Течение постепенно сносило его, и когда тело совсем исчезло за стеной, Гильгамеш бросился к лестнице. Перепрыгивая через две ступеньки, он скатился во двор, подбежал к воротам и с силой выбил засов из калитки. Стражники, дремавшие под навесом, встрепенулись, подскочили, протирая глаза.

– Сонные мухи, – с презрением бросил Гильгамеш, глядя на их заспанные физиономии.

Он распахнул ногой дверь и вышел за ворота.

До стены пришлось добираться закоулками. Надо было обогнуть необъятную кучу мешков со строительным хламом, сваленных недалеко от пристани. Проклиная на чем свет стоит всех камнетесов и кирпичников мира, Гильгамеш пустился в обходной путь, углубившись в лабиринт урукских улочек. Просыпающиеся горожане с удивлением взирали на багрового от гнева вождя, который метался вдоль домов и взревывал от досады. Никто не отваживался помочь ему, люди сидели в жилищах и молили богов защитить их от ярости повелителя.

Наконец он достиг заветного места. Остановившись на мгновение, перевел дух, затем по каменным ступенькам устремился наверх. Одинокий стражник испуганно замер, увидев, как неизвестный человек вихрем выскочил на стену и, подбежав к парапету, перегнулся вниз. Воин потоптался в нерешительности, затем подошел поближе.

– Сюда нельзя, – строго сказал он. – Спускайся или я отведу тебя к судье.

– Что-что? – грозно вопросил вождь, выпрямляясь.

– Г-господин? – пролепетал растерявшийся стражник.

– Занимайся-ка своим делом и не лезь, куда тебя не просят, презренный смертный, – посоветовал он. Затем подумал о чем-то и спросил: – У тебя есть лук и стрелы?

– Нет, господин, – вымолвил воин.

Гильгамеш досадливо сжал губы и вновь перевесился через барьер.

Труп он заметил быстро. Течение прибило его к стене, и тело раскачивалось там, ударяясь черепом о камни. Вокруг него вспучилась пена, собрался разный мусор, а сверху уже кружили падальщики, готовясь полакомиться подгнившим мясом.

Гильгамеш затаил дыхание, вглядываясь в почерневшие черты покойника. Сомнений не оставалось – это был Бирхутурре. Даже сейчас на нем еще можно было различить ужасные раны, нанесенные людьми Акки. Всматриваясь в колеблющийся на волнах труп, Гильгамеш угадывал знакомые очертания лица, узнавал одежду, в которую рабы облачили военачальника перед погребением. Невольно слезы навернулись на его глаза. Он закрыл лицо руками, чтобы не видеть кошмарного зрелища, но оно отпечаталось в памяти несмываемым образом и давило на сознание неискоренимым чувством вины. Преодолев себя, Гильгамеш еще раз бросил взгляд на мертвого военачальника. Стервятники уже приступили к своей страшной трапезе – деловито бродя по истерзанному телу, они ковырялись в нем клювами и дрались за самые лакомые куски. Не в силах смотреть на это отвратительное действо, вождь схватил оказавшийся под рукой камень и запустил им в мерзких птиц. Бросок был удачен. Одному из падальщиков он проломил голову, другие, обиженно вереща, улетели.

Скатившись с лестницы, Гильгамеш бросился к пристани. Ему не терпелось подобрать почившего воина, чтобы избавить его от дальнейшего осквернения. Поскольку прямые выходы к порту были перекрыты разной рухлядью и повозками селян, приехавших на торжище, пришлось пробираться туда кружным путем. Упираясь там и сям в непреодолимые преграды и делая невероятные крюки, Гильгамеш уже раскаивался в том, что затеял всю эту возню со стеной. Когда он наконец вышел к пристани, то увидел, что та уже была полна народу. Вовсю горланили торговцы, бродили группки иноземных купцов, шныряли рабы, то и дело проходили воины и рабочие с тяжелыми мешками на плечах. Немало было размалеванных шлюх и праздных зевак, пришедших почесать языки, тощих чумазых мальчишек, жадными взорами выискивавших какую-нибудь выгоду. Едва Гильгамеш показался на пристани, послышались приветственные крики и пожелания долгих лет, рабы подрубленными деревьями рухнули на колени, торговцы склонились в низких поклонах. Окинув взором нескончаемые ряды мокрых спин и бритых черепов, вождь направился к причалу. Он шел напролом, локтями расталкивая купцов, пинками прогоняя с дороги невольников. Короткие вскрики и глухие стоны волной катились за ним, отмечая каждый шаг вождя. Гильгамеш был мрачен и зол. Дойдя до причала, он обернулся и зычно крикнул:

– Мне нужна лодка, жители Урука! Кто даст мне ее?

Вперед протиснулся какой-то торговец.

– Мой корабль стоит в двух шагах отсюда, господин. Со скоростью птицы он донесет тебя в любое место страны черноголовых.

– Мне не нужен корабль. Мне нужна лодка.

– У меня есть лодка, господин, – откликнулся маленький кругленький человечек с большой седой бородой. – Отличная лодка, не боящаяся ни штормов, ни морских чудовищ.

– Я беру ее, – согласился Гильгамеш. – Веди меня.

Человечек засеменил впереди, подпрыгивая от усердия.

– Отличная, прекрасная лодка, господин. Не пожалеешь, – приговаривал он, петляя меж громадных кожаных тюков, тростниковых корзин и огромных пузатых жбанов с висящими печатями.

Лодка и впрямь была на загляденье. В ней могло уместиться человек десять. На дне ее лежала пара весел и свернутая сеть.

– Мне нужны гребцы и большой мешок, – сказал Гильгамеш, спрыгивая в лодку.

– У меня есть гребцы, господин, – закивал человечек. – Самые быстрые, самые выносливые. Имеется и прочный мешок.

Он хлопнул в ладоши. Рядом с ним вырос мальчишка лет тринадцати. Человек что-то прошептал ему на ухо, мальчишка исчез.

– Мое имя – Идиль-Малги, повелитель, – сказал человек. – Я промышляю здесь продажей рыбы. Если когда-нибудь тебе опять понадобится лодка или ты захочешь свежих даров реки, кликни Идиль-Малги, и я тут же явлюсь на твой зов. Услужить тебе, господин, высшая честь для меня.

Гильгамеш не ответил. Усевшись на лавку, он смотрел на разлившийся Евфрат, на ласточек, резвящихся в полузатопленных камышах, на розовоклювых пеликанов, вспарывающих воду белоснежными телами. Голос торговца журчал где-то в стороне, перемешиваясь с шумом ветра и криками птиц.

Вскоре явились гребцы – два здоровенных парня, сплошь исполосованных шрамами. Один из них нес на плече мешок. Забравшись в лодку и вставив весла в уключины, они выжидательно уставились на вождя. Гильгамеш взглянул на хозяина посудины.

– Ты останешься на берегу.

Тот закивал, непроизвольно потирая руки.

– Отчаливаем, – приказал Гильгамеш.

Гребцы налегли на весла, несколькими взмахами вывели лодку на стремнину, где поток подхватил ее и понес прочь от города. Вождь показал на восточную стену:

– Правьте туда.

Коварное течение все время старалось снести лодку в сторону. Парни, работая изо всех сил, с трудом удерживали курс. Мокрые натруженные тела их пахли потом и рыбой. Сильные руки с разноцветными татуировками вспучились жилами, пересеклись белыми черточками рубцов. Лица застыли в тупом остервенении, темные зрачки глаз гнилыми горошинами перекатывались в выкаченных пожелтевших белках.

Гильгамеш сидел на носу лодки. Полуобернувшись, он напряженно шарил взглядом по подножию стены. Солнце, отражаясь в реке тысячами ярких скачущих искр, слепило глаза, вынуждая прикрывать лицо ладонью. Вождь громко сопел, словно досадуя на Уту за его навязчивость.

Доплыв до стены, Гильгамеш не обнаружил трупа. По всей видимости, поток успел снести его вниз по течению. Гильгамеш приказал идти дальше, но, проплыв веревки четыре и ничего не найдя, вынужден был прекратить поиски.

Наверху собрались десятки зевак. Облепив парапет, они следили, как лодка осторожно пробирается вдоль берега, то и дело упираясь в подводные камни. Их голоса не достигали Гильгамеша, растворяясь в плеске волн и громком пыхтении гребцов.

Покусав от досады ноготь на большом пальце и выругавшись, Гильгамеш велел плыть обратно. Все то время, пока лодка боролась с течением, выгребая к пристани, он, нахохлившись, безучастно сидел на лавке и смотрел себе под ноги. Окружающий мир перестал существовать для него. Задумчиво постукивая пальцами о борт, он покачивался в такт волнам и время от времени лениво отмахивался от мошкары. Лишь когда нос суденышка ударился об известковую стену причала, вождь вздрогнул и недоуменно повел головой. Идиль-Малги предупредительно вытянул руки, но Гильгамеш не обратил на него внимания. Он молча поднялся, шагнул на пристань и пошел прочь.

– Доволен ли господин лодкой? – заискивающе спросил торговец, устремляясь за ним.

Вождь сделал вид, что не слышал вопроса.

– В любое время дня и ночи, – захлебываясь от восторга, продолжал рыботорговец, – по первому твоему слову, господин, моя лодка и мой дом будут в полном твоем распоряжении. Только позови Идиль-Малги, и он примчится быстрее ветра, чтобы выполнить твое приказание. О победоносный внук Уту, чей лик сияет ярче солнца, да продлятся твои дни и да пребудет с тобою удача во всех твоих свершениях...

Гильгамеш не слушал его. Невидящим взором глядел он перед собой, полный мрачных раздумий. Со всех сторон к нему лезли какие-то люди, они что-то говорили ему, о чем-то просили, плакали, умоляли, но вождь оставался невозмутим. Понабежавшая стража оттеснила народ от повелителя, плетьми и палками расчистила ему путь. Гильгамеш двинулся через площадь к Дому неба. На краю пристани он вынужден был сбавить ход, так как уперся в груды строительного камня. Вновь и вновь вынужденный огибать курящиеся пылью завалы известняка, он все больше распалялся, кляня своего зодчего: «За какие грехи боги послали мне этого болвана? Неужто нельзя было выбрать иное место, чтобы сваливать свой хлам? Нужно всыпать ему пару плетей, авось поумнеет». Утвердившись в этом мнении, Гильгамеш добрался до Эанны и приказал рабу, убиравшему двор, передать почтенному Ниндубу, чтобы тот незамедлительно явился пред его очи. Раб со всех ног помчался выполнять распоряжение, а Гильгамеш прошел в зал для церемоний и приблизился к алтарю Инанны. Постояв немного, велел служкам доставить к жертвеннику одного барана, сат колодезной воды и четыре мины^[38] ячменного зерна. Ослабевший дух его настоятельно требовал подпитки, и Гильгамеш надеялся укрепить его, испросив совета у небесной покровительницы города. Пока служки исполняли приказ, вождь вышел в один из боковых проемов и еще раз бросил взгляд на Урук. Пекло вовсю разлилось над городом. Над крышами летели клочья пыли, доносился перестук зубил и громкий скрежет камня.

Бесконечным зеленым покрывалом колыхалась степь. Вдали зелень серела, сливаясь с голубовато-бурым небом, похожим на дно немытой тарелки. Ближе к Уруку степь сменялась водой, в которой бродили селяне с лопатами и мотыгами в руках. Окруженные разлившейся рекой, шумели пальмовые рощи. Ветер наполнял ноздри вождя запахами дыма и сырости. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к его переживаниям.

– Господин, – раздался позади голос Курлиля. – Позволено ли скромному рабу отвлечь тебя от сокровенных дум?

– Что ты хочешь, санга? – глухо отозвался вождь.

– Прибыл гонец из Шуруппака. Говорит, что явился со срочной вестью.

Гильгамеш обернулся, широким шагом миновал потеснившегося Курлиля, вышел в зал. Заложив руки за спину, ответил:

– Пусть войдет. Я приму его здесь.

Курлиль, поклонившись, вышел. Гильгамеш неспешно приблизился к трону, взгромоздился на него, подпер кулаком подбородок.

Человеком из Шуруппака оказался высокий осанистый старик в дорогой льняной юбке и кожаных сандалиях, с золотым кольцом в ухе. Он вплыл в зал, сопровождаемый несколькими стражами. Совершив все необходимые ритуалы, посланец опустился на колени и вытянул вперед ладони с глиняной табличкой.

– О богоподобный властитель Урука! – торжественно произнес он. – Мой господин, владыка славного Шуруппака пресветлый Эаннатум шлет тебе привет и передает следующее: во второй день месяца сигга воины Ура, посланные могучим Месанепаддой, вошли в обитель богов Ниппур и изгнали оттуда людей Акки. Бойцы владыки Киша в беспорядке бежали, бросив оружие. Отныне величие покинуло град Забабы.

Гильгамеш опустил голову и прикрыл глаза ладонью. Он не хотел, чтобы посланец видел, как изменилось его лицо. Сцепив зубы, вождь затрясся в беззвучном рыдании. Он понял, что боги отреклись от него. Будущее покрылось непроницаемой мглой.

Глава третья. Новые надежды

Город поразил Энкиду. Его размах, его многолюдность, его неумолчный шум пугали зверочеловека, вселяя в него чувство беспомощности и страха. Еще издали, разглядывая сияющую верхушку храмовой башни, он не мог оторвать глаз от этого прекрасного и величественного зрелища. Когда же из-за горизонта выплыли ослепительно белые стены храма Инанны, Энкиду застыл в изумлении, с восторгом думая о чародеях, построивших эту красоту. По мере того как корабль, на котором он плыл, приближался к Уруку, восхищение Энкиду нарастало. Перед ним появлялись гигантские стены, возносились вверх пестрые ступенчатые святилища, громоздились дома, а Белый храм поднимался на какую-то недосягаемую высоту, где парил невесомым облаком, озаряя своим сиянием округу. Мимо проходили корабли торговцев, вдалеке, по обеим сторонам разлившегося Евфрата, высились холмы, облепленные хижинами земледельцев. Камышовые заросли и сельскохозяйственные угодья исчезли, затопленные рекой, и теперь там и сям из воды торчали пальмы и сновали лодки селян.

Пристань встретила Энкиду ужасающей вонью, грязью и страшной толкотней. Непрестанный гул толпы сводил с ума, вызывая ноющую боль в ушах; огромные тюки с мертвой рыбой навевали тошноту, бесконечные стада овец и волов, сгоняемые с кораблей на берег, пробуждали полузабытое чувство униженности. Пыль, стоявшая над городом, забивалась в глаза и нос, в горле першило, на языке появлялся скрежещущий привкус известки.

Едва судно подошло к причалу, на него поднялся бритоголовый человек в сандалиях и белой бахромчатой юбке, украшенной узорчатым изображением женщины с двумя водными струями в руках. Приблизившись к кормчему, он сказал:

– Достойнейший начальник сего корабля! Добродетельный Курлиль, настоятель святилища всемилостивой Инанны, посылает тебе пожелания доброго пути и просит передать под его опеку двух людей, которых ты принял на борт твоего судна два дня назад...

Заметив стоявших поодаль Шамхат и Энкиду, человек подпрыгнул и всплеснул руками.

– Шамхат, – зашипел он, подбегая к чаровнице, – немедленно закрой покрывалом голову своего спутника. Никто не должен видеть его лица.

Служительница Инанны подчинилась. Человек успокоился и повернулся к кормчему.

– За услугу, оказанную тобою нашей святыне, ты получишь богатую награду. Дом неба щедр к своим друзьям.

Он приблизил лицо к уху капитана и что-то прошептал. Капитан кивнул. Человек обернулся к Шамхат и Энкиду, жестом поманил их за собой. Сойдя по грохочущим сходням на пристань, он двинулся сквозь толпу. Путники последовали за ним. Оробевший Энкиду вцепился в руку Шамхат, боясь потеряться в людской стихии. Ничего не соображая, одурев от свалившихся на него впечатлений, он тащился за мелькавшей впереди загорелой спиной провожатого и мечтал лишь о том, чтобы эта бешеная свистопляска поскорее закончилась.

Вскоре они выбрались с площади. Народу стало поменьше, гул говорливой толпы остался позади. Энкиду осмелился приподнять голову и всмотрелся в городскую обстановку. С восхищением взирал он на высокие дома, на опрятных, богато одетых людей, на лавки торговцев, полные удивительных и невероятных вещей. Город все более завораживал его, представляясь местом чудес и открытий. Это впечатление не портили даже зловонные потоки, текшие вдоль домов и привлекавшие тучи мух. Облезлые блохастые собаки копошились в них, лениво хлебая мерзкую жижу. Всклокоченные полуголые дети бегали рядом, задирая животных, и визжали от восторга, когда какой-нибудь из псов, оторвавшись от пожирания помоев, тявкал на них. Они взлетали на крыши и оттуда швыряли в собак камни, глумясь над бессильной яростью животных.

Самым странным и непонятным для Энкиду были поклоны, которые отвешивал каждый встречный ему и его проводнику. Поначалу он принял это за знак вежливости, но вскоре заметил, что спутник его не обращает на эти поклоны ни малейшего внимания. Более того, обернувшись однажды и увидев Энкиду склоняющимся в три погибели перед каким-то горожанином, человек остановился и сделал ему замечание.

– Ты не должен откликаться на приветствия этих смертных, – сказал он. – И надвинь поглубже платок, тебя могут распознать.

– Разве это плохо? – удивился Энкиду.

– До поры тебе лучше не показываться на людях, – ответил служитель Инанны, заговорщицки озираясь.

Энкиду сделал, как он хотел. Бывший хозяин леса был так озадачен этими словами, что не заметил, как пропала Шамхат. Охваченный страхом, он догнал человека из храма.

– Скажи мне, достойнейший пастырь, куда делась прекрасная Шамхат? Я не вижу ее.

– Она отправилась в Дом неба, где будем вскоре и мы. Ты увидишь ее, когда придет время.

Энкиду расстроился. Город перестал привлекать его. Боязнь потерять подругу затмила в его глазах все диковинки нового места. Голоса людей, незнакомые запахи, странные образы – все это ушло, поблекло, растворившись в окружающей пыли, сменившись животным страхом перед неизведанным. Слабость напала на него. Энкиду смотрел на свои руки и думал: неужели сила оставила их? Он смотрел на свое тело и сомневался, его ли это тело. Чувство неуверенности захватывало его все сильнее, подчиняло мысли, пригибало к земле. Тоска по лесу пронзила сознание внезапной болью от потери чего-то близкого и безвозвратно ушедшего. С необычайной мощью ощутил он свое одиночество. Одна часть его тянулась к людям, другая ненавидела их. Раздвоенная сущность словно нашептывала ему: «Тебе не место среди этих двуногих тварей. Вернись к тем, кто любит тебя. Зачем ты бросил их? Зачем пренебрег их верностью?» Энкиду боролся с собой, пытался заглушить предательские помыслы, но они возвращались, неотступно твердя ему: «Уйдем отсюда! Уйдем к тем, кто ждет и оплакивает тебя. Твоя жизнь – среди трав и деревьев, среди ручьев и болот, среди отважных друзей. Разве не слышишь ты, как они зовут тебя: «Вернись, вернись, Энкиду!» Разве не трогает тебя их боль? Очнись, сын онагра! Пробудись от кошмара, в который ввергли тебя злые духи пришельцев с равнины!»

– Вот мы и пришли, – сказал провожатый. – Возрадуйся, селянин! Сейчас ты узришь высокочтимого Курлиля, избранника Инанны, поставленного надзирать за ее рабами и угодьями.

Они стояли возле двухэтажного ступенчатого дома с резной кедровой дверью и большими буйволовыми рогами над входом. С крыши свешивалось несколько раскидистых кустов гребенщика. Из-под раскрошенного основания стены пробивалась жидкая трава. Служитель Инанны поднялся по узким выщербленным ступенькам к двери, без стука открыл ее, вошел внутрь. Коротко переговорил с кем-то, затем высунул голову наружу.

– Войди в дом, Энкиду. Благородный хозяин ждет тебя.

Энкиду вступил в большой светлый коридор. Какие-то расторопные люди окружили его, посадили на тростниковый табурет, омыли ноги. Спутник промолвил:

– Иди за мной.

Они прошли через маленький дворик с бассейном, миновали небольшую комнатушку, всю заставленную корзинками и сосудами, и остановились при входе в полутемную каморку. Встав в проеме, сопровождающий произнес:

– Господин, я привел человека, которого ты хотел видеть.

– Пусть войдет, – ответил ему скрипучий голос.

Провожатый отступил в сторону, пропуская Энкиду:

– Господин позволяет тебе войти.

Энкиду ступил внутрь. Перед ним на циновке сидел пожилой сухопарый мужчина с роскошной бородой и старыми жилистыми руками. Ноги его были прикрыты до щиколоток длинной белой юбкой, на лодыжке виднелся синеватый край татуировки. Рядом с ним стоял кубок, лежали на блюдах разные яства, чуть поодаль возвышалась пара объемистых кувшинов. За спиной дежурили два могучих раба. Человек прошил Энкиду холодным водянистым взглядом, помолчал, затем сделал приглашающий жест:

– Садись, гость из деревни.

Энкиду сел.

– Угощайся дарами этого дома, – продолжал человек. – Вот рыба, финики, сикера, вино. Скоро рабы принесут свежую баранину. Есть ячменная каша с кунжутным маслом.

Энкиду осторожно взял с блюда финик, положил в рот. Есть он не хотел, но отказать радушному хозяину не мог. Человек внимательно наблюдал за ним, чуть подрагивая уголками губ.

– Отведай вина, – предложил он. – Ручаюсь, ты еще не пробовал ничего подобного. Его везли издалека, преодолевая многие опасности. Лишь немногим избранным доступен его вкус. Ты будешь одним из них.

Энкиду принял из рук раба кубок, сделал глоток. Напиток показался ему кисловатым, но не лишенным приятности. Он опорожнил кубок до дна, осторожно поставил его на пол. Человек все так же пристально глядел на него, беззастенчиво сверля зрачками. Энкиду стало не по себе. Он заерзал на месте, забегал глазами по комнате. Хладнокровие стремительно покидало его. Еще немного, и он потерял бы терпение, бросившись наутек. Но тут человек отвел свой пронизывающий взгляд и чуть заметно шевельнул правой кистью.

– Оставьте нас, – сказал он.

Рабы беззвучно выскользнули из комнаты. Повисла дремотная тишина. Человек о чем-то раздумывал, неспешно поводя языком по губам, Энкиду с замиранием сердца ждал, что будет.

– Мое имя – Курлиль, – представился человек. – Волею богов я призван надзирать за порядком и течением дел в святилище нашей всемилостивой госпожи Инанны. А твое имя – Энкиду, и ты – человек из леса.

– Это не так, – осторожно возразил Энкиду. – Я жил в лесу, но месяц назад вышел к людям и стал одним из них.

– Да-да, мне известно об этом, – согласился Курлиль. – Шамхат, непревзойденная в искусстве любви, своими чарами превратила тебя в человека. Владычица Инанна, да славится имя ее, явила нам новое чудо, неповторимое среди других. Однако скажи мне, Энкиду, правда ли, что ты не помнишь своего детства?

– Это так. Я был бессмысленным зверем, бегавшим по лесам и чуравшимся людей. Но теперь, достигнув перевоплощения, начал я понимать суть вещей и помнить минувшее.

– А сейчас, после прибытия в Урук, не пробудились ли в твоей памяти знакомые образы? Не показалось ли тебе, что все увиденное тобою здесь уже проплывало некогда перед твоими очами?

– Нет. Такого чувства нет во мне. Все здесь странно и необычно для меня.

Хозяин позволил себе улыбнуться – кажется, ответ Энкиду обрадовал его.

– Ведомо ли тебе, Энкиду, что ты – счастливейший из смертных?

– Да, – живо откликнулся тот. – Убеждение это переполняет меня, ибо путь мой направляется сверкающей звездой по имени Шамхат. Ей верю я беззаветно, и оттого душа моя преисполнена счастьем.

– А известно ли тебе, – продолжал Курлиль, – что лик твой чрезвычайно схож с ликом нашего вождя, победоносного Гильгамеша?

– Лучезарная Шамхат поведала мне об этом.

– Это дивный дар, Энкиду. Боги не случайно наделили тебя им. Все, что было с тобою прежде, – это путь, вычерченный Творцами, дабы ты пришел к великой цели. Сознаешь ли ты это?

– Странные слова ты говоришь, высокочтимый Курлиль, – нахмурившись, ответил Энкиду. – Мне неясен их смысл.

Санга почесал висок, задумчиво пожевал губами. Какие-то сомнения одолевали его, он бросил осторожный взгляд на Энкиду, потом отвел глаза.