Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Все ли мои гости думают так же?

Сидевшие опять задвигались, засопели, как бы пытаясь скрыть от вождя свои мысли. Потом глава Дома Пантеры, грузный и неповоротливый Гирбубу, веско изрек:

– Мы помним, как отец Акки, неустрашимый Энмебарагесси, занял обитель неба, священный Ниппур^[4]. Боги не покарали его за это. Наоборот, они даровали ему славу и могущество. С благословения Энлиля, творца всего живого, возвеличился Киш. Нам ли идти против воли бессмертных? Не противиться следует Акке, но исполнить требуемое, ибо в его руке сейчас судьбы страны черноголовых^[5]. Нам же остается молить богов, дабы они переменили нашу участь.

Кровь бросилась в лицо Гильгамешу. Он заскрежетал зубами и ядовито возразил:

– У тебя слишком короткая память, почтенный Гирбубу. Ты помнишь лишь то, что случилось недавно. Мне же известно кое-что другое. Я помню, как с благословения Инанны мой дед Энмеркар приводил к покорности Аратту. Помню, как араттцы тщетно взывали к своим богам, моля их защитить от победоносных урукцев. Помню, как сверкающий Уту^[6] спас моего отца, великого воителя Лугаль-банду, от тех чар, что наслали на него трусливые араттцы, убоявшись встретиться с нашими воинами лицом клицу. Или забыл ты об этом, уважаемый Гирбубу? Где был Киш, когда мы сражались с араттцами у стей их города? Имя Урука издревле гремит во всех частях света. Разве можем мы уронить его, поддавшись презренному Кишу?

Он еще что-то говорил, бешено вращая глазами, но видел, что слова его не достигают ушей старейшин. Гильгамеш переводил взгляд с одного гостя на другого, но все они отворачивались, не желая смотреть на своего господина. «Они не слышат меня, – ужаснулся вождь. – Они отстраняются от меня. Они хотят отдать мой город завистливому Забабе». В этих опущенных глазах, в этих стыдливо спрятанных лицах Гильгамеш узрел то, чего боялся больше всего, – закат славы Урука. Боги покинули город, понял он. Покинули, унеся с собой все самое достойное, что было в нем, – гордость и честь. Народ, лишенный гордости и чести, обречен на прозябание. В мгновение ока Гильгамеш постиг все это и сразу потух, словно сгоревшая лучина.

– Я выслушал вас, гости мои, – мертвым голосом произнес он. – Я благодарен вам за то, что вы не стали таить передо мной своих мыслей. Горькая правда лучше самого сладкого лукавства. Теперь я оставлю вас. Пейте сикеру, ешьте угощение, веселитесь. Мой дом – ваш дом.

Вождь тяжело поднялся и вышел из комнаты. Старейшины проводили его настороженными взглядами.

Гильгамеш поднялся на крышу и сел, скрестив ноги, у самого края. Весь Урук раскинулся перед ним как на ладони. Священный холм, уступами спускаясь в город, опоясывался невысокой стеной из сырцового кирпича. За стеной начиналось беспорядочное нагромождение домов, пронизываемое короткими улочками. В домах жили торговцы, ремесленники, воины, учителя, гадатели, лекари – весь разношерстный люд, пришедший в Урук из соседних городов и деревень в поисках удачи и защиты. Они ютились по несколько семей в двухэтажных постройках, разделенных на три-четыре комнаты. Редко кто мог позволить себе иметь собственный дом. Отдельные баловни судьбы, предприимчивостью заслужившие благосклонность богов, возводили маленькие дворцы в три этажа, с внутренним двориком и бассейном. Кряжистыми башнями они возносились над жилищами простых урукцев. Оборотистые купцы, владельцы этих зданий, словно старались привлечь к себе внимание вождя, взывая к нему: «О божественный отпрыск неба! Вспомни обо мне в своих молитвах!» Бесшумные пауки-ростовщики, опутавшие своими сетями всю округу, предпочитали селиться в домах победнее. Их жилища находились в глухих тупиках и неприметных закоулках, неотличимые от шатких халуп нищего сброда.

Над отверстиями в крышах домов зыбкими тенями качались прозрачные дымки – женщины и рабы готовили обед, ожидая хозяев. Там и сям по крышам, гоняя птиц, носилась ребятня. Меж строений мелькали люди с поклажей на спинах. Это были рабы, возвращавшиеся с рынка. В одном месте улицу перегородил осел. Возле него суетились два человека. Осыпая глупое животное бранью, они пытались отодвинуть его в сторону. Осел громко ревел, не желая уступать. Дальше на восток начиналась пристань. Возле причала, почти соприкасаясь бортами, покачивались корабли торговцев. Перед ними колыхалась толпа, ходили стражники, по сходням бегали почерневшие невольники, выгружая товар. По ту сторону Евфрата раскинулись болотистые тростниковые заросли, а возле самого горизонта виднелись деревеньки и рощицы финиковых пальм. От великой реки стрелами тянулись каналы. Вдоль низких берегов, сплошь засеянных полбой и коноплей, уродливыми журавлями торчали хлипкие шадуфы; к ним подходили люди с бурдюками, зачерпывали воду. Посреди каналов пятнами грязи застыли плоскодонные рыбацкие посудины. Рядом с ними, как выводок воробьев в стае грифов, сновали утлые крестьянские лодчонки. До краев груженные всяким добром, они то и дело хлебали бортами воду, норовя перевернуть своих незадачливых хозяев.

«Вот страна, отданная мне богами во владение, – думал Гильгамеш. – Страна, где волею Ануннаков^[7] утвердился мой род. Боги дали моим предкам эту землю, чтобы мы собирали с нее хороший урожай и славили небожителей. В этом суть нашего предназначения. Таков удел человека».

Повернув голову к западу, он увидел выжженную солнцем сухую степь, пересеченную неглубокими осыпающимися канавами с мутной водой, к которым лепились крохотные чахлые поселки. Возле канав бродили одинокие ослы и верблюды; женщины полоскали белье, бултыхались черные от грязи и загара дети. Мужчин видно не было – они ушли в город либо пасли скот на пастбище. Земля здесь была непригодна для пахоты, поэтому немногочисленное население поселков работало на храмы. В деревеньках стояли воинские заставы: выслав дозорных на насыпные холмы, они переговаривались друг с другом кострами, наблюдали степь. Орды диких сутиев, кочевавшие в окрестностях, частенько наведывались сюда, чтобы поживиться добром земледельцев. Два раза они заявлялись целыми скопищами, загоняли урукцев в город, выжигали деревни. Гильгамеш спасался от них выкупом; раз в год встречаясь с предводителями сутийских племен, обговаривал условия мира. Иногда со степи налетал собакоголовый крылатый демон, приноивший черные тучи песка и пыли. Он кружился в бешеном вихре, заметал посевы, иссушал колодцы и исчезал, оставляя после себя раскаленные барханы и потрескавшуюся землю. Степь была неприветлива и враждебна. Даже горожане сторонились ее, селясь в восточной части Урука. Западную они отвели под амбары, склады и прочие хозяйственные постройки.

Гильгамеш скосил взгляд на величественный храм Инанны, белоснежной горой вздымавшийся над дворцом. Если забраться на его вершину, то можно увидеть лазуритовые верхушки башен соседнего города Ура. Тамошний вождь Месанепадда, добрый знакомый Гильгамеша, тоже имел привычку сидеть на крыше своего дворца, размышляя о грядущем. Домогательства Акки тревожили его не меньше, чем урукского владыку. Гильгамеш доподлинно знал об этом от своих верных людей, коих он по примеру отца и деда засылал во все города черноголовых, чтобы быть готовым к нападению. Несомненно, упадок града Инанны был на руку соседям. Месанепадда давно уже выказывал недовольство тем, что люди из его страны переселяются во владения Гильгамеша. Но чрезмерное усиление Киша было ему невыгодно. Кто знает, не возьмется ли Акка за Ур после того, как разделается с вождем Урука?

Внук Солнца опять повернулся к востоку. Какая-то неприятная мысль кольнула его. «Не все ли равно этим людям, кто правит ими: я или Акка? – думал он, взирая сверху на деловитую суету города. – Будет ли над ними власть Забабы или Инанны – им безразлично. Они будут так же пахать и сеять, ходить на охоту и ловить рыбу; так же трепетать перед сутиями и молить богов о дожде. Для них ничего не изменится. А богам – не все ли равно? Им нужен урожай с наших земель, нужны жертвы, нужны воскурения. Акка даст им все это без меня». Мысль эта болезненным нарывом вспухла в сознании, заставив Гильгамеша скривиться от душевной муки. Он воздел глаза к небу. Сияющая ладья Уту, достигнув зенита, переливалась ослепительным блеском. Благодетельный бог направлял ее движение, готовясь низринуть вниз, в глубины подземного океана. Лик его, не замутненный ни единым облаком, обжигал кожу, раскалял известняк, окутывал землю душным маревом. «Божественный дед мой, – воззвал к нему Гильгамеш. – Ужель ты тоже заодно с ними? Протяни мне руку помощи, дай знак своего расположения».

Кто-то тронул его за плечо. Вождь резко обернулся и увидел свою мать. Плотно сжав бледные губы, она смотрела на него, полная настороженности и тревоги. Казалось, она пришла сюда, чтобы отчитать сына за какую-то провинность. Гильгамеш почувствовал это и сразу ожесточился.

– Что сказали тебе старейшины, сын мой? – промолвила мать.

– Они сказали, чтобы я не противился Акке и уступил ему, – хрипло ответил он, облизнув пересохшие губы.

Глаза матери блеснули. Возле уголков губ обозначились гневные желваки. Обхватив ладонями свои локти, она спросила:

– Что же намерен ты делать?

Вождь вскочил на ноги.

– Печень моя зовет меня на битву^[8]. «Восстань за древнюю славу Урука», – говорит она мне. Но как могу я сражаться, когда нет никого, готового идти за мной? С кем выйду я на брань? Боги отвернулись от меня, старейшины колеблются, народ труслив и непостоянен. Как могу я воспламенить души тех, кому целость житниц дороже собственной свободы?

Вероятно, ясноликий Уту, привлеченный разговором, слишком низко перегнулся через край своей ладьи, потому что лучи его вдруг опалили глаза Гильгамеша, заставив его отпрянуть и выставить вперед ладони. Вождь попятился, прищурив веки. Кровь заклокотала в его жилах, уши наполнились нестерпимым звоном. Покачнувшись, он глубоко вздохнул и невольно вжал голову в плечи. Ему показалось, что Уту сейчас спалит его, оставив лишь горстку пепла на крыше. Но вдруг понял, что причиной его потрясения был вовсе не бог. Собственная мать напугала его, вызвав к жизни полузабытые детские страхи. Лицо ее побагровело, глаза расширились, рот превратился в узкую щель, сквозь которую доносился странный звук, напоминавший звериное рычание. Простая смертная, каковой она была всего мгновение назад, исчезла, а ее место заняла Буйволица Нинсун, неистовая богиня, наделенная властью карать и миловать. Дрожа от негодования, она прошипела:

– Ты тоже боишься Акки? Ты трепещешь перед ним? Отвечай!

– Нет! – выкрикнул Гильгамеш.

– Тогда отринь сомнения! Ты – вождь, призванный богами на трон. Ты – орудие судьбы. В твоей руке власть над смертными. Слышишь ли ты голос трубный, что говорит тебе: «Дерзай, Гильгамеш»?

– Слышу, о божественная мать моя!

– Тогда иди и верни Уруку потерянное величие. Для этого пришел ты в мир. В этом твое предназначение.

– Да, мать моя! Я сделаю так, как желают боги! Я исполню их наказ! – воскликнул воодушевленный Гильгамеш, бросаясь к лестнице.

Он скатился по каменным ступенькам, пролетел по внутреннему коридору к следующей лестнице, спустился на первый этаж и, выбежав во двор, крикнул двум скучающим воинам:

– Эй вы! А ну-ка, живо соберите мне всех стражей святилища. Пусть придут все, кроме тех, что стерегут главные ворота. Быстро!

Воины сорвались с места и исчезли, словно их и не было. Гильгамеш взбежал на балкон и стал в нетерпении ходить туда-сюда, нервно теребя бороду. Сытые насмешливые рожи старейшин стояли у него перед глазами, вызывая жгучую ненависть. Он вспомнил их слова, их блудливые заискивающие взгляды и негромкие ядовитые голоски. «Ну нет, – озлобленно подумал вождь. – Не вам решать судьбу Урука. Не вам судить о воле богов».

Во двор начали сбегаться воины. Некоторые из них были без оружия, некоторые – без сандалий, почти все – без шлемов. Удрученные собственным разгильдяйством, они старательно прятали лица, дабы не встречаться с взглядом вождя. «Стадо», – брезгливо подумал Гильгамеш, оглядывая собравшееся воинство.

– Все? – осведомился он у командира, подождав, пока стражники подравняются и притихнут.

– Почти все, господин, – ответил начальник, держась рукой за ножны и прикрываясь ладонью от солнца. – Несколько человек остались сторожить ворота. Прикажешь позвать их?

– Нет. – Гильгамеш еще раз окинул взглядом замерших бойцов, потом потянул носом воздух и рявкнул: – Воины! Слушайте, что я скажу вам! Слушайте и внимайте! Когда мой отец, божественный Лугальбанда, покидал этот мир и готовился к встрече с владычицей Эрешкигаль^[9], он завещал мне хранить величие Урука и неприкосновенность его святилища. Отцы наши, и деды, и отцы наших дедов верно служили Инанне. У нее не было причин гневаться на своих рабов. Каждый урукец знает, что она неусыпно радеет о нас. Каждый год она посылает нам урожаи и обильное потомство. Каждый год спасает нас от ярости сутиев и исцеляет от болезней. Можем ли мы быть недовольны ею? Ответьте мне, воины! Бывало ли такое, чтобы наша небесная заступница не платила нам за те жертвы, что мы приносим ей?

Строй заколебался. Воины замялись, робко поглядывая на вождя. Послышались неуверенные голоса: «Нет, отродясь такого не бывало», «Богиня печется о нас», «Известно, куда Инанна, туда и мы».

– Как же могло такое случиться, – продолжал Гильгамеш, – что среди нас оказалась горстка предателей, которые решили презреть ее заботу и склонить голову перед ничтожным Забабой? Как могло произойти, что люди, которые клялись в верности Инанне, оказались двуличными ехиднами? Ответьте мне, воины!

Лица стражников недоверчиво вытянулись.

– Кто они, господин? – спросил начальник. – Укажи нам их имена, и мы разделаемся с ними.

– Это ваши старейшины, воины. Те, кому вы доверяли свои жизни. Те, кто громче всех славил Инанну, но в сердце своем уже вынашивал измену. Пушур-Туту, глава Дома Буйвола, Гирбубу, глава Дома Пантеры, и ряд иных. Они закрыли свои уши для слов Инанны. Они отвратили свои очи от лицезрения ее красоты. Мятежный Забаба помутил их разум, заставил переметнуться на сторону Акки. Воины, заклинаю вас! Именем ваших отцов и матерей! Именем богов! Встаньте стеной на защиту Урука, спасите Дом неба^[10] от поругания!

Гильгамеш замолчал и окинул воинов пламенеющим взглядом. Те ошеломленно топтались на месте, не смея верить словам вождя.

– Кто сказал тебе это, господин? – осмелился подать голос один из бойцов.

– Я сам слышал это от них, воины, собственными ушами. Час тому назад они заявили мне, что не желают сражаться за святилище Инанны. Они выказали готовность подчиниться Акке и повергнуть нашу богиню, лучезарную Звезду Восхода, к стопам его смрадного повелителя. Таковы их устремления. Нужны ли вам иные свидетельства их измены?

– Мы верим тебе, господин! – вскричал командир. – Веди нас, и мы уничтожим предателей.

Гильгамеш сбежал по ступенькам и нырнул в коридор дворца, увлекая за собой отряд. Отчаянно лязгая оружием и грохоча ногами по известковому полу, воины поднялись вслед за вождем на третий этаж.

– Боги открыли мне свою волю, старейшины, – взревел Гильгамеш, врываясь в гостиную. – Как изменники своего города и великой Инанны, вы лишаетесь власти. Да смилуется Эрешкигаль над вашими нечистыми душами.

Кубок выпал из рук Пушур-Туту.

– Ты не можешь этого сделать, господин, – взвизгнул он, от страха забыв об учтивости. – Кто дал тебе такое право?

– Истина, уважаемый старейшина, та истина, от которой ты отрекся. Лишь она обладает властью судить и миловать.

– Неправда! Я всегда был верен богам. Ты ни в чем не можешь обвинить меня.

– Обвинять тебя будет владычица страны мертвых. Я же пришел сюда лишь исполнить волю богов. Возьмите его, – приказал он воинам.

Два человека подошли к обмякшему старейшине, схватили его под руки и поволокли к выходу.

– Еще вот этого, этого и этого, – указывал Гильгамеш, идя вдоль ряда оцепеневших от ужаса и изумления старейшин. Никто не произносил ни звука, лишь слышалось испуганное икание да хрипел в бессильной ярости очередной несчастный, вытаскиваемый воинами в коридор.

Когда Пушур-Туту, Гирбубу и еще несколько глав Больших домов, чье поведение на совете показалось вождю предосудительным, были уведены, Гильгамеш обратился к остальным:

– Отныне мне известна воля богов. Те, кто осмелился бросить ей вызов, будут сегодня вечером принесены в жертву Инанне. Вы же, колеблющиеся и неуверенные, будете сидеть в нижних покоях дворца, пока всемогущие небожители не откроют вам глаза и уши. Я оставляю вас в живых, ибо верю: тень Забабы лишь слегка коснулась вас, не проникнув глубоко в ваши души. Молитесь Инанне, Энлилю, Энки,^[11] а пуще всего – Уту, отцу справедливости. Да очистит он вас от скверны.

Гильгамеш развернулся и вышел. В коридоре он отдал несколько приказаний начальнику стражи. Десять человек были оставлены им караулить старейшин, пятерых он отправил по деревням гласить волю богов, остальные были разбиты на смены и поставлены в охранение на стенах Дома неба. Разобравшись с этими делами, Гильгамеш ушел в спальню и бессильно рухнул на кровать. Отвага вдруг покинула его. Он знал, что отдыхать сейчас нельзя, что нужно действовать, пока враги не спохватились и не приняли ответных мер. Нужно как можно быстрее запереть все ворота, чтобы ни один лазутчик Акки не выскользнул из города. Нужно позаботиться о припасах на случай осады, а также о наборе и вооружении новых отрядов. Нужно обезопасить себя со стороны неприятельских действий соседей, если Акка предложит им союз против Урука. Нужно договориться с сутиями, чтобы те не нанесли удар в спину. Но самое важное – нужно обратиться с речью к народу и объяснить причины заключения старейшин. Все это нужно делать сейчас, иначе потом будет поздно. Он понимал, что шила в мешке не утаишь и что уже сегодня вечером слухи, один поразительнее другого, поползут по близлежащим деревням, чтобы завтра достичь Ларсы и Ура, а через три дня долететь до Киша. Гильгамеш знал это, но подняться не мог. Страх накатил на него, дикий ужас от совершения чего-то непоправимого. «Может, все напрасно? – смятенно думал он. – Может, я ошибаюсь и воля богов совсем не в этом?» Он лежал, глядя в потолок, а время шло, оно бесповоротно утекало, и от осознания этого Гильгамеш впадал в еще большее беспокойство. Ругая себя за нерешительность, он терял последние остатки хладнокровия. Ему стало казаться, что все происходящее – всего лишь сон, и этот сон пугал его. Что хотели сказать ему боги, посылая этот кошмар? О чем хотели они предупредить его? «Я должен пойти к прорицательнице, – решил Гильгамеш. – Она ответит на все мои вопросы». Он попытался встать, но ноги отказались слушаться его. Руки налились тяжестью и лежали подобно двум огромным колодам. Стены и потолок задрожали, норовя раствориться в туманной дымке. Что-то странное творилось вокруг. Гильгамеш закрыл глаза, чтобы прийти в себя. В этот момент кто-то постучал в дверь.

– Кто? – спросил вождь, рывком садясь в кровати.

– Это Лузина, повелитель, твой верный раб и помощник, – раздался глухой голос из коридора. – Дозволь смиренному служителю Инанны войти в твои покои.

– Входи.

Дверь осторожно приоткрылась, и в комнату, почтительно согнувшись, вступил невысокий пожилой человечек в добротной льняной юбке, расшитой львами и скорпионами. Грудь его была скрыта под роскошной черной бородой, тщательно выбритый череп и верхняя губа лоснились от пота. Ладони он держал прижатыми к кругленькому животу, как бы извиняясь за причиняемое беспокойство. Чуть улыбаясь, человек произнес:

– Твоим скромным помощникам, о повелитель, стало известно распоряжение, которое ты отдал, повинуясь гласу богов. Не смея усомниться в мудрости решений, которые ниспосылает тебе наша владычица Инанна, я все же отважился потревожить тебя, дабы испросить неотложного совета. – Лузина помолчал, вопросительно глядя на Гильгамеша. Тот не шелохнулся. – Прикажешь ли кормить старейшин как гостей или как твоих пленников? – закончил человек.

– Корми как пленников, – усмехнулся вождь. – Не надо быть расточительным.

– Твое слово – закон, господин, ибо оно исходит от Думузи^[12], божественного супруга несравненной Инанны. Но позволено ли будет ничтожному червю высказать свои соображения?

– Говори, – устало ответил Гильгамеш.

Мелко семеня ножками, Лузина приблизился к вождю и зашептал:

– Да не сочтешь ты мои слова за преступную дерзость, о достойнейший сын непобедимого Лугальбанды, но не разумнее ли обойтись с плененными тобой старейшинами как с почетными гостями? Этим ты выкажешь им честь и проявишь свое великодушие. Ведь они сейчас как испуганные мыши – обреченно ждут появления голодного кота. Но кот один, а мышей много, и они не всегда будут под надзором. Скоро они разбегутся по своим норам и станут думать о мести. Как могут мыши отомстить коту? Только приведя другого кота, более крупного. Слабость глупа и коварна, ибо не гнушается средствами и готова погубить себя, лишь бы ощутить на миг свою призрачную силу. Обрести толпу злобствующих врагов легче, чем найти верного друга. И если хотя бы один старейшина одумается в своем ослеплении и станет тебе прочной опорой, кто попрекнет тебя в непозволительной мягкости к недругам?..

– Хватит! – выкрикнул Гильгамеш, вскакивая на ноги. – Ни слова больше, Лузина, если не желаешь оказаться на их месте. Ты, мелкий навозный жук, явился сюда, чтобы отвести руку возмездия от грязных предателей! Клянусь Нинуртой^[13], сегодня же вечером я лично перережу им глотки. А те, кого я оставлю в живых, будут сидеть на колодезной воде и лепешках из дрянного ячменя, пока голод не заставит их образумиться. Но если и после этого они будут упорствовать, то пусть Деметум, демон злого проклятия, заберет их гнилые душонки. До последней травинки, до последнего семени я выполю эту поросль Забабы.

Не в силах сдерживать ярость, вождь заметался по комнате, переворачивая тростниковые корзины, опрокидывая фаянсовые горшки и светильники. Зашуршали, срываясь со стен, леопардовые шкуры, затрещали разрываемые циновки. Оробевший Лузина попятился к двери. Гильгамеш подскочил к нему, схватил за бороду и со всего размаху ударил кулаком по лицу. Старик охнул и упал на пол, закрыв голову ладонями. Гильгамеш продолжал избивать его, выкрикивая грязные ругательства. В комнату вбежали два воина. Увидев скорчившееся на полу тело, они остолбенело застыли на пороге.

– Вышвырните падаль в Евфрат, – прохрипел Гильгамеш, переводя дух.

Опершись локтем о стену и тяжело дыша, он сжимал и разжимал кулаки. Злоба клокотала в нем, бешенство застилало глаза.

– Сволочь... сволочь, – с ненавистью повторял он, глядя, как воины выносят бездыханного служителя.

Немного успокоившись, Гильгамеш вышел в коридор. Стражники, охранявшие его покои, прижались к стенам, замерли, выкатив глаза. Вождь даже не заметил их. Подобострастное лицо Лузины еще маячило перед его мысленным взором, в ушах звучали коварные речи. Гильгамеш направился к святилищу предков. Он чувствовал, словно некая тень сползла с него, обнажив перед миром всю слабость и беззащитность внука Солнца. Он хотел, чтобы эта тень вернулась, чтобы она вновь накрыла его спасительным покровом, заставила кровь кипеть в жилах. Ему казалось, что без этой тени он уже не может существовать, что она необходима ему как вода, как пища, как солнечный свет. И в то же время он боялся ее. Разум подсказывал ему, что тень – это нечто нечеловеческое, нечто такое, к чему не стоит прикасаться. Гильгамеш чувствовал себя раздвоенным. Одна его часть тянулась к этому соблазну, вожделела его, стонала от невозможности вновь испытать это дивное ощущение, другая же предостерегающе нашептывала: «Не торопись! Надо ли спешить? Ты – человек, а человеку свойственно быть беззащитным. В этом его природа».

Но Гильгамеш не хотел смиряться. Искушение могуществом манило его. Он спустился по лестнице на первый этаж, миновал зал для церемоний, обогнул каменное возвышение трона и нырнул в глухой каменный коридор. Пройдя шагов пятнадцать, он оказался в небольшом мрачноватом помещении, тускло освещенном четырьмя расставленными по углам медными светильниками. Посреди помещения, занимая добрую его треть, стоял массивный жертвенник, вытесанный из цельной глыбы известняка. Стенки жертвенника были инкрустированы драгоценными камнями и раковинами, облицованы чеканными золотыми пластинами с изображениями богов и героев. Почетным караулом вокруг него выстроились изящные резные курильницы, сделанные из дорогого приморского кедра. Возле стен, по одному с каждой стороны, устрашающе разевали пасти алебастровые львы и буйволы, охранявшие святилище от злых духов. Напротив входа на пришельцев пучеглазо таращилась беломраморная Эрешкигаль с кровавыми рубинами в глазницах.

Гильгамеш запалил две курильницы, наполнив их ароматическими смолами, и разжег священный огонь. Приблизившись к жертвеннику, он вдруг зарычал от досады и бросился обратно. Он вспомнил, что забыл принести дар богине. Пролетев через церемониальный зал, он взбежал на лестницу, увидел двух служек и приказал:

– В зал приемов две свежие рыбы. Живо!

Служки без слов умчались выполнять повеление. Гильгамеш поднялся наверх, поманил к себе воинов, дежуривших возле спальни, приказал им незамедлительно разыскать начальника стражи. Затем вернулся в зал для церемоний и стал бесцельно бродить меж колонн. Какое-то опустошение напало на него. Сомнения будоражили душу. «Может, я погорячился? Может, Луэнна прав, и не стоило так круто браться за старейшин?» Эти мысли, словно кусачие муравьи, разъедали его покой, заставляя томиться в неуверенности. Устав ходить, он приблизился к трону. Весь в солнечных бликах на расписной керамике, тот отсвечивал яркой разноцветью, словно подмигивал вождю. «Не унывай, – казалось, говорил он Гильгамешу. – Ты молод и силен. В твоих руках власть над могучим народом. Акка никогда не одолеет тебя». Вождь забрался на трон, подпер щеку ладонью. «Отчего я так терзаюсь? Почему не нахожу себе места?» – думал он.

Явился начальник стражи. Гильгамеш велел ему запереть городские ворота и следить, чтобы никто не покинул Урук. «Даже торговцы, – сказал он, многозначительно постукивая ладонью по поручню трона. – Чтобы ни одна мышь не выскользнула. Отправь на пристань кого-нибудь из командиров. Пусть внимательно следит за купцами. Будут возмущаться – скажи, что ищем воров». Начальник поклонился и вышел. Вскоре вернулись служки с рыбой. Старательно пряча глаза, они приблизились к Гильгамешу, положили перед ним двух еще бьющихся красноперых окуней и отступили, распластавшись на животах. Вождь рассеянно пошевелил пальцем. Служки начали отползать, не поднимая лиц, шурша босыми ступнями по каменному полу. Вскоре они исчезли из виду. Гильгамеш неохотно слез с трона, поднял рыбин за хвосты и понес их в святилище. Вступая в коридор, он еще раз оглянулся, окинул зал тоскливым взором, потом громко засопел и с какой-то досадой тряхнул головой.

– Маюсь, как девица перед свадьбой, – пробормотал он.

Войдя в святилище, он положил обе рыбины на алтарь, сделал шаг назад и воздел руки к небу.

– О мой отец, несравненный Лугальбанда! – воскликнул он. – Я пришел к тебе за советом, ибо дух мой смятен и пребывает в унынии. Не откажи своему недостойному сыну, дай ему знак, как спасти Урук. Помощь твоя не останется без награды. Я дарю тебе эту вкусную свежую рыбу, дабы ты снизошел к терзаниям своего слабого отпрыска. Да не отвернется твой лик от того, кому ты препоручил заботу о священном граде владычицы Инанны. Да преисполнится существо твое рвением, и да откроются глаза мои на то, что я должен увидеть, и уши мои – на то, что я должен услышать.

Произнеся это, Гильгамеш надрезал тело одной из рыбин, окропил ее кровью пол, а внутренности вывалил в стоявший рядом с жертвенником чан. Взяв другую рыбу, он отсеку нее голову, обмазал кровью глаза и губы Эрешкигаль, покапал на поверхность жертвенника. Совершив все эти действия, он выбросил рыбин в пламя. Святилище наполнилось дымом, ноздри Гильгамеша резанул острый запах горелого мяса, тлеющей чешуи, ладана и крови. Полной грудью он вдохнул эту убийственную смесь, глаза его расширились, волосы зашевелились на голове. Статуя ужасной Эрешкигаль вмиг исчезла в красноватой мгле, сменившись фигурой отца. Из-под багрово-серой завесы проступили мощные руки, круглая голова на короткой шее, большой нос. Рот Лугальбанды дышал смрадом, глазницы зияли черными провалами, уши сгнили и превратились в короткие уродливые отростки, тело источало запах тлена. Печень Гильгамеша наполнилась горем. Упав на колени перед родителем, он возопил, протягивая к нему руки:

– О божественный родитель мой, давший мне жизнь! Благодарю тебя, что ты услышал мои молитвы. Скажи, отчего облик твой столь печален? Неужто жертвы мои оскудели и боги перестали заботиться о тебе? Или всесильная Эрешкигаль решила отвергнуть приношения нашего рода? Отчего участь твоя вдруг переменилась и образ твой стал столь безотраден? Дай мне ответ!

Однако Лугальбанда ничего не ответил ему. Голова его вдруг упала на грудь, тело заколыхалось, начало дрожать, будто в судороге, и внезапно рассыпалось в прах. Пламя ликующе вознеслось к потолку, языки его слизнули бренные останки великого воина и алчно потянулись к Гильгамешу. Вождь оглянулся, ища спасения, но увидел лишь полыхающий Урук за спиной и обугленные трупы на улицах. Город был мертв, и только на пристани возле самой воды безутешно рыдала молодая красивая женщина. Странно было видеть этот прекрасный, хотя искаженный страданием лик посреди руин и дыма. Но еще удивительнее было то, что пламя как будто боялось подступиться к ней, оно обходило ее стороной, беспощадно выжигая окрестные дома. Этот образ – плачущая женщина в окружении неистовой стихии – особенно поразил Гильгамеша. Он закрыл глаза ладонями и закричал – дико, надрывно, как кричат люди в невыносимой муке. И когда крик его, бесконечно долгий и полный отчаяния, наконец затих, Гильгамеш вдруг обнаружил, что видение ушло, а он сидит на полу святилища и держится руками за волосы. Огонь горел у ног Эрешкигаль, львы и буйволы охраняли покой умерших, кровь на алтаре тускло переливалась в свете пламени. Вождь поднялся с колен, повел головой, разминая затекшую шею, и заковылял к выходу. В ушах у него шумело, ужасное видение неизжитым кошмаром стояло перед глазами, растравляя изнемогающее сознание.

На выходе его встретила мать. Лицо ее было разгневано.

– Что ты сделал с Лузиной? – спросила она.

Вождь смерил ее тяжелым взглядом.