Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Пусть же Инанна радость познает,

Пусть вождь уста ее лобызает!

Возле святилища ясноокого Энки приблудный кобель драл дворовую сучку. Гильгамеш спрыгнул с колесницы и пешком направился к воротам Дома неба. Служители храма несли перед ним дары богине: молоко, сикеру, масло, сливки, финики и воду. Позади шествовал хор, распевая гимны. Крыши домов облепили дети. Они шумели, толкались, спорили, хохотали. Когда вождь проходил мимо, они испуганно затихали, но стоило ему отдалиться, как они принимались галдеть пуще прежнего. Взрослые поднимали их на руки, показывали город. Женщины разбрасывали лепестки цветов, финики и зерна ячменя. Мужчины громко прославляли вождя, оживленно обсуждали недавнюю войну и грядущий урожай. Ликование затопило город. Все спешили внести посильный вклад в праздник зарождения новой жизни.

За воротами стало потише. Людской гул казался здесь глуховатым рокотом, похожим на отдаленный шум моря. Инанна ждала Гильгамеша в дверях храма. Это была невысокая черноволосая девушка в белой облегающей тунике, подвязанной тонким зеленым поясом. Она стояла, положив одну руку на бедро, а другой упираясь в косяк. Томными карими глазами богиня пристально смотрела на вождя. Лицо ее сияло от радости, упругая грудь покачивалась в волнении, распираемая сладким предвкушением. На шее ее висела связка фиников, они мелко перекатывались в такт дыханию, слегка отсвечивая на солнце. «Хороша!» – невольно восхитился Гильгамеш. Он приблизился к ней, и хор за его спиной грянул:

Приветствую тебя, спустившаяся с неба,

Приветствую тебя, владычица людей,

Приветствую тебя, дарительница хлеба!

Великая Инанна, лучи свои излей!

Девушка улыбнулась. Служители храма положили у ее ног дары и неслышно отступили назад.

– Я ждала тебя, любимый! – произнесла она. – Войди же в мой дом, долгожданный Думузи.

Да, она была хороша. Энкиду не сразу понял это. Поначалу она даже вызвала у него омерзение. Ее внешность слишком напоминала ему облик тех существ, что приходили в лес убивать его подданных. Впрочем, скоро он убедился, что она совсем не похожа на них. Длинные и мягкие волосы ее цвета соломы, водопадом ниспадавшие на плечи, резко отличались от густых ломких копен пришельцев с равнины. Они пахли свежестью и смешно щекотали шею. Энкиду нравилось зарываться в них, чувствуя себя окруженным пахучими травами. Тело ее, тонкое и гибкое, легко отзывалось на каждое его движение, словно предугадывая желания хозяина леса. Оно приковывало к себе взор, вызывая странный жар в груди и частое биение сердца. Две большие выпуклости над животом, податливые на прикосновения его пальцев, пробуждали в Энкиду дивное ощущение удовольствия и восторга.

Но он боялся ее. Пожалуй, это было единственное качество, которое сближало чаровницу с убийцами из внешнего мира. Впрочем, испуг этот был обоюдным. Она тоже задрожала от страха, увидев его. Когда он голодным хищником выпрыгнул из кустов и стал кружить, плотоядно обнажив клыки, глаза кудесницы расширились, а лик побледнел. Она сделала непроизвольное движение в сторону, поры-вась убежать от него, но что-то заставило ее остаться. Она внимательно рассматривала его, не отводя взора от горящих глаз лесного человека. Постепенно лицо ее смягчилось, во взгляде проснулось любопытство. Обнадеженный этой переменой, Энкиду осмелился подойти поближе и дотронуться до ее плеча. Оно было гладким и теплым. В памяти всплыло приятное чувство от поглаживания нежной шерсти олененка. Энкиду задохнулся наслаждением, внутри него все завибрировало, он подступил к ней вплотную, но она вдруг отстранилась и легла на спину. Озадаченный Энкиду наклонился над ней, повел шершавыми ладонями по ее бедрам. Случайно задев за лоскут шкуры, который прикрывал верхнюю часть ее ног, он вдруг, к смятению своему, оторвал его и обнаружил под ним нечто совершенно иное, настолько невероятное, что и вообразить себе не мог. Тело его при этом повело себя странно. Некоторые мышцы в нем расслабились, поддавшись необоримому соблазну, другие же, напротив, стали твердыми как камень. Красавица заливисто расхохоталась. Она схватила его за плечи и потянула к себе. Он упал, погрузившись в омут непередаваемого счастья, а чаровница зашептала:

Витязь! Дозволь полоненной тобою

Душу открыть. Желаний не скрою,

В спальню меня отведи, приласкай,

К телу прижми, уста лобызай.

Буйвол! Дозволь полоненной тобою

Душу открыть. Желаний не скрою...

Шамхат и впрямь была напугана. Зверочеловек, который явился ее взору, был скорее зверем, чем человеком. В первое мгновение она горько пожалела, что откликнулась на странную просьбу людей из деревни. Воля богов, о которой они толковали, не слишком ободряла ее. Здесь, среди скопища ядовитых змей и скорпионов, все казалось ей враждебным и исполненным ненависти. Даже молитвы, которые она лихорадочно шептала, не приносили утешения, разбиваясь о стену непреодолимого страха.

Демон, впрочем, оказался не таким уж и злобным. Чем пристальнее она вглядывалась в него, тем больше замечала под звериной личиной человеческие черты. Его облик даже показался ей смутно знакомым, но она никак не могла взять в толк, откуда возникло в ней это ощущение. Лесной человек был невысок ростом, коренаст, очень космат и грязен. Лицо его терялось в длинной спутанной бороде и нечесаных лохмах, сквозь которые проступали бледные потрескавшиеся губы, крупный мясистый нос и ровные скулы. Ногти его, длинные и желтые, походили на звериные когти, могучие мускулы шарами перекатывались под выдубленной кожей, в свалявшемся густом волосе на груди путались листья, мелкие ветки и кусочки древесной коры. При близком соприкосновении дикарь оказался боязлив и робок. Заметив это, Шамхат успокоилась. Теперь она знала, что ей надлежит делать.

О мой супруг, дай же мне насладиться

Каждым мгновеньем, что ты со мной рядом.

Пусть треволнения сыплются градом,

Счастьем любви позволь мне упиться!

Яростный лев, дай же мне насладиться

Каждым мгновеньем, что ты со мной рядом!

Вблизи вождь выглядел совсем иначе. Десятки раз она видела его на главной площади и в храме, но никогда не замечала прыщей вокруг носа. Телом он оказался не так крупен, как ей казалось, хотя довольно высок и строен. Поначалу он был довольно бесцеремонен с нею, но когда первый порыв иссяк, наступило время настоящей любви. К ее удивлению, он оказался не слишком искушен в этой науке. Действия его отличались прямотой и грубостью. Как видно, он привык брать все сразу, не обременяя себя изысками. Потребовалось терпение, чтобы навязать ему тонкую, будоражащую воображение, любовную игру. Но однажды добившись этого, она все более подчиняла его себе. Звериная похоть в его глазах сменилась восхищением, когда он обнаружил, что имеет дело не с кроткой рабыней, но с опытной женщиной, способной заставить мужчину следовать своим желаниям. Тело его размякло, натянутые как струна мышцы потеряли упругость. Он отдался на волю ее фантазии.

О моя госпожа, прекрасное Ана творенье!

Избранница бога, несущая в мир утешенье!

Кинешь лишь взгляд – и дождь изобилия хлынет,

Ради очей твоих дивных витязь отчизну покинет.

Ты мне и мать и отец, в объятьях твоих я купаюсь,

Соединяясь с тобой, к жизни я вновь возрождаюсь.

Шамхат хохотала. Удивительно и странно было для нее слышать речь зверочеловека. Хриплые, похожие на лай звуки, исторгаемые его горлом, непостижимым образом складывались в слова, смысл которых ей, посвященной, был понятен как никому другому. Энкиду и сам был поражен звуком своего голоса. Никогда еще язык его не работал с такой изощренностью, рождая одно за другим диковинные словосочетания. С опаской глядя на хохочущую красавицу, он продолжал извергать их из себя, не умея, не желая остановить этот всесокрушающий, охвативший его поток.

Сладкое имя твое буду шептать упоенно.

Словно пшеница, ты сил придаешь истомленным,

Листьям подобно, спасаешь от знойного дня,

Руки твои – да укроют от пекла меня.

Чаровница смеялась все громче и громче. Энкиду замолчал и понурился – совсем по-человечески. Шамхат перестала смеяться. Она погладила его по щеке.

– Как зовут тебя, лесное создание?

– Энкиду.

– Откуда ты взялся в этой роще, Энкиду?

– Я рожден, дабы охранять покой обитателей леса.

– Кто же породил тебя?

– Моя мать – антилопа, мой отец – кулан. Им обязан я жизнью.

– А кто твой бог?

– Мой бог? – повелитель зверей растерялся. – Лес. Он кормит меня и поит, он дает мне приют, спасает от дождя и зноя.

Шамхат восхитил этот ответ. Она отвела его космы, заглянула в лицо. Маленькие, глубоко посаженные глаза его крохотными звездочками светились в черной бездне густых бровей. Коричневатосерый цвет их, пугающий своей неповторимостью, напомнил Шамхат прищур ночных хищников. Расплывчатые очертания зрачков, заполнивших собой почти все пространство глазного яблока, переливались алчным блеском, не оставляя места осмысленности. Настороженным звериным взглядом смотрел Энкиду на волшебницу из Урука. Этот странный взгляд вновь пробудил в памяти Шамхат смутный образ какого-то человека, но впечатление это опять осталось незавершенным, и она досадливо отвела взор, упрекая себя в глупой мнительности.

Ты утолил свое вожделенье,

Пусть моя мать даст тебе угощенье,

Пусть мой отец даст тебе ценный дар.

Пламенный лев, не гаси свой пожар!

По прошествии часа Гильгамеш стал изнемогать. Тигрица так вымотала его, что временами он впадал в бредовое полузабытье. Откуда-то появлялись зыбкие призрачные образы, которые норовили уплотниться и принять осязаемые формы. Стены комнаты то и дело принимались дрожать, словно заволакиваемые туманом. Голова кружилась как в похмелье. Теряя силы, он мечтал лишь о том, чтобы эта неистовая забава поскорее закончилась. Но женщина совершенно завладела им. Она успела преподать ему столько уроков плотской любви, что он не в силах был вынырнуть из этого омута наслаждений. Перед ним была истинная Инанна – ненасытная и вдохновенная. Те, что ублажали его прежде, выглядели дешевыми потаскухами рядом с ней.

– Как зовут тебя? – прохрипел Гильгамеш.

– Инанна, – смеясь, ответила она.

– Как твое имя в миру, неотразимая колдунья?

– Зачем оно тебе, мой Думузи?

– Я хочу опять прийти к тебе.

– О, это будет непросто. Впрочем, ты можешь подождать до следующего года.

– Нет! Я не желаю ждать. Ты нужна мне немедленно, сейчас. Женщина улыбнулась.

– Ищи меня в Белом храме, среди служительниц нашей богини. Гильгамеш рассердился.

– Берегись, женщина! Не советую тебе играть со мной.

Инанна опустила дивные ресницы и тихо замурлыкала, примирительно поглаживая его по плечу:

Все для тебя, чтоб порадовать душу,

Спи, отдыхай, покой не нарушу.

Сердце мое навеки с тобой,

Спи, отдыхай, не нарушу покой...

Часть вторая. Перекрестки судьбы

Глава первая. Преображения и треволнения

Звери бросили его. Они перестали понимать его язык, шарахались от его вида. Он стал чужд им, как те убийцы с равнины, что приходили забирать их жизни. Что оставалось делать Энкиду? Он пошел к тем, кого раньше ненавидел, – к безволосым чужакам. Почему-то они уже не вызывали в нем отвращения. Он проникся к ним сочувствием. Ему стало неловко вспоминать то время, когда он лишал их законной добычи. Он понял, что они – тоже дети природы, только на свой особенный лад. Они жили под тем же небом, что и он, ели то же мясо, купались в тех же озерах. Они стали близки ему.

– Но ты не можешь идти к людям раздетым, – возразила Шамхат. – Ты более не зверь. Тебе нужна одежда.

Она сняла с себя верхнюю тунику и перепоясала его чресла. Затем взяла его за руку и повела в деревню. Селяне встретили их враждебно. Женщины и дети попрятались по хижинам, мужчины вышли навстречу с топорами и кольями.

– Я сделала то, о чем вы просили меня, – сказала Шамхат. – Но отчего в ваших глазах нет радости? Отчего вы столь озлоблены?

– Этот демон воровал наш скот и уводил добычу, – ответили ей. – Мы хотим воздать ему по заслугам.

– Нет! – прокричала красавица, закрывая Энкиду своим телом. – Инанна покарает вас за злодеяние. Что обещали вы мне? «Трех волов и десять мешков ячменя отдадим мы богине, если совершит она чудо и сделает из зверя человека», – говорили вы. Но почему теперь, когда владычица Урука явила свою мощь, вы забыли о своих словах?

– Мы помним о них, прекрасная Шамхат, – ответил Нарахи. – Награда не минует богиню. Но демона, что оказался в наших руках, мы осудим, как велят нам души предков.

Энкиду упал на колени и завопил, обливаясь слезами:

– Судите меня за добычу, коей я лишал вас, но не судите за воровство! Всех богов призываю в свидетели: рука моя не касалась ни ваших волов, ни ваших коз, ни ваших овец. Лес давал мне пропитание и кров.

Люди застыли, изумленные его голосом. Затем Нарахи хладнокровно промолвил:

– Если ты говоришь правду, лесной дух, мы примем тебя. Но если ты лжешь, пусть обрушится на тебя весь гнев Уту, господина правосудия.

– К Уту и всему сонму богов взываю, пусть подтвердят мою правоту, – убежденно сказал Энкиду. – Вы были ненавистны мне, но теперь суть моя изменилась. Шамхат, красивейшая из смертных, преобразила мою душу. Отныне я – один из вас. Ваши печали – мои печали, ваши радости – мои радости. В вашей воле прогнать меня с позором или принять как равного. Много зла причинил я вам. Демоны обуревали меня, я был высокомерен и жесток. Разум мой был помрачен. Не знал я, что благо, а что – зло. Во имя Нинмах, создательницы людей, молю вас – будьте великодушны, не карайте строго того, кто был лишь слепым орудием в руках высших сил. Любой работой готов я возместить убыток, нанесенный вам.

Мужчины сбились в круг, стали совещаться. Потом Нарахи сказал:

– Мы примем тебя, человек из леса. Но прежде ты должен пройти испытание.

– Все, что прикажете вы мне, исполню я с охотой! – воскликнул Энкиду.

– Отныне ты, который раньше оставлял нас без пищи, будешь охранять по ночам наши стада. Согласен ли ты делать это, лесной человек?

– Согласен. Только не называйте меня лесным человеком. Отныне я – Энкиду. Таково мое имя.

– Хорошо, Энкиду. Мы усвоим это. И да постигнет божья кара всякого, кто возьмется попрекать тебя прошлым.

Люди отвели его в полуразвалившуюся хижину на окраине деревни, отмыли тело от въевшейся грязи, остригли длинные лохмы. Когда обновленного и одетого Энкиду вновь вывели на всеобщее обозрение, по толпе пронесся вздох изумления.

– Вождь, – потрясенно вымолвила Шамхат, не смея верить своим глазам.

Действительно, ухоженный и приведенный в порядок, Энкиду оказался поразительно похож на повелителя Урука. Те же густые брови, те же глубоко посаженные глаза, те же немного оттопыренные уши. Даже нос, крупный и мясистый, с большими ноздрями, выглядел в точности так же, как у Гильгамеша. Казалось, небесный гончар вылепил их по одной форме. Все внимательно разглядывали Энкиду, теряясь в догадках: подлинно ли Гильгамеш таков, как этот гость из леса, или сходство это обманчиво.

– Ростом пониже, – говорил один.

– И покряжистей слегка, – добавлял другой.

– Вождь повыше будет, – соглашались остальные. – И телом потоньше.

Энкиду улыбался, не подозревая о причине всеобщего замешательства. Нарахи спросил его:

– Знаешь ли ты нашего господина, солнцеликого Гильгамеша?

– Нет, я не знаю его, – ответил Энкиду.

– Слышал ли ты о нем?

– Не слышал.

– Все это – происки Забабы, – прошипел кто-то. – Изгоним демона, пока он не навлек на нас месть Инанны.

– Верно, прогоним его... – послышались крики из толпы.

Люди начали осторожно смыкаться вокруг Энкиду, лица их потемнели.

– Стойте, не торопитесь! – воззвала к ним Шамхат, молитвенно сложив руки. – Быть может, это знак, ниспосланный нам Инанной. Отвергнув его, мы навлечем на себя неисчислимые бедствия. Одумайтесь!

Люди остановились. Неприязнь их сменилась тревогой.

– Хорошо, – заявил Нарахи. – Мы оставим в силе наше прежнее решение. Но пусть он не приближается к нашим женам и детям, пусть живет на отшибе, пока мы не позволим ему поселиться среди нас. Все ли согласны со мной?

Никто не возражал.

Так Энкиду остался в деревне. Добрая Шамхат научила его есть и пить, как принято у людей, носить одежду, мыться и следить за собой. Она рассказала ему о богах и героях, о мире, в котором он жил, об Уруке и стране черноголовых. От нее Энкиду узнал о Гильгамеше и своем поразительном сходстве с владыкой города Инанны. Открытие это не вызвало у него интереса. И Урук и Гильгамеш оставались для него отвлеченными образами, существующими где-то за гранью действительности. Гораздо больше занимали его повседневные вопросы: как построить дом? как вырастить ячмень? как слепить посуду? Шамхат не могла утолить его любопытство, ибо провела всю жизнь в храме и не знала этого. Селяне же избегали его, поэтому Энкиду приходилось постигать все самому. Вскоре Шамхат уехала, и он остался совсем один. Ночью он сторожил стада от волков и львов, днем отсыпался в хижине. Еду каждый вечер приносили ему на порог. Мылся он в близлежащем пруду, там же обычно коротал время, свободное от работы и сна. Так и жил он – одинокий, застрявший на распутье между миром зверей и миром людей.

Существование его в первое время было совершенно беззаботным. Хищники нечасто навещали эти места, а если и появлялись, то сразу бросались наутек, стоило Энкиду подняться и издать грозный рык. Особенно пугал их вид огня, который новоявленный пастух наловчился высекать с помощью двух камней. Если к выгону подкрадывался лев, Энкиду распознавал его за двести шагов – по тихому шелесту кустов, по затаенному дыханию, по отчаянному писку мышей, разбегающихся в разные стороны от тяжелых лап хищника. Подпустив льва поближе, страж овец вскакивал и с яростным воплем бросался на хищника. Оглушительно вереща и размахивая горящим факелом, Энкиду настолько обескураживал хищника, что тот немедленно обращался в бегство. Ни одно животное не могло выдержать такого напора. Так было до тех пор, пока выгон не посетили волки.

Десять хищников, десять ловких, быстрых, беспощадных убийц явились глухой ночью, чтобы поживиться свежим мясом и разорвать глотку любому, кто осмелится помешать им. Энкиду загодя обнаружил их присутствие, но поначалу не мог понять, откуда грядет опасность. Шуршание травы и угрожающее сопение раздавались одновременно со всех сторон, как будто звери нарочно выдавали себя, желая напугать стража своим количеством. Таков был их обычный прием на охоте. Энкиду были знакомы эти повадки. Чтобы не дать волкам окружить себя, он принялся расставлять вокруг стада горящие факелы. Но провести хищников не удалось. Они атаковали раньше, чем он вбил последний факел. Один из зверей прыгнул ему на спину. Энкиду легко стряхнул его, но тут же из тьмы возникли два его товарища. «Эге, – подумал Энкиду. – Надо бежать за дубиной». Пару недель назад он вытесал огромную дубину из сука кряжистого платана, что рос возле хижины. До сих пор ему не приходилось пускать ее в дело, но теперь без оружия было не обойтись. Дубина лежала на пригорке, шагах в пятидесяти от него, – там он обычно коротал время, любуясь на звезды. Добежать до пригорка было несложно, но волки уже приближались к нему, сверкая злобными глазами. Энкиду выдернул факел и принялся махать им, устрашая зверей. Отогнав их на безопасное расстояние, он воткнул факел обратно и припустил во весь дух к пригорку. Краем глаза он заметил еще нескольких хищников, осторожно пробиравшихся к загону через ячменное поле. Мгновенно оценив обстановку, Энкиду издал отчаянный крик. Спящее стадо проснулось. Тревожно заревели ослы, заметались блеющие овцы, замычали, сбиваясь в круг, быки. Волки на какой-то миг смутились, приостановили свой бег, но быстро пришли в себя и бросились в открытый бой. Это было на руку Энкиду – теперь все хищники были у него перед глазами. Достигнув пригорка, он подобрал дубину и с боевым кличем ринулся обратно. У него не вызывало сомнения, что волки будут атаковать скученно, выбирая места подальше от расставленных факелов. Ни один самый бесстрашный зверь не отважится нападать со стороны огня. Однако и это пространство было слишком велико, чтобы защищать его в одиночку. К тому же хищники оказались сообразительными. Пока часть из них отвлекала Энкиду, остальные безнаказанно свирепствовали в загоне. Энкиду оглушил одного зверя дубиной, другого сбил кулаком, больно оцарапав пальцы о его клыки. Тут же в спину ему вцепился третий волк. Энкиду рухнул на землю и принялся кататься по траве, стараясь подмять хищника под себя. Скоро хватка зверя ослабла, он затих. Однако в этот момент пришел в себя его товарищ. Он набросился на стража и принялся рвать его одежду, стремясь добраться до груди и живота. Подоспевший к месту схватки четвертый зверь вонзился клыками в ногу Энкиду. Страж вскрикнул, со всего размаха ударил того пяткой по голове. Волк, заскулив, отлетел в сторону. Энкиду свернул шею второму волку, с трудом поднялся на ноги и обозрел место битвы. Два хищника лежали без сознания. Третий стремительно улепетывал. Еще один зверь медленно отползал в сторону, приволакивая заднюю лапу. Энкиду хотел добить его, но, кинув взгляд на загон, онемел от ужаса. Вокруг сбившихся в кольцо быков кружили три волка, ища брешь в их защите, а еще двое кидались на обезумевших от страха овец, валили их на землю и прокусывали мохнатые шеи. С десяток коз и баранов уже лежало на земле, не подавая признаков жизни, а опьяненные кровью хищники продолжали собирать свою страшную жатву, беснуясь, словно выводок щенков в растревоженном курятнике. Подобрав дубину, Энкиду торопливо захромал на выручку погибающему стаду. Внезапно на его пути вырос еще один волк. Вздыбив загривок и оскалив зубы, он присел для прыжка. Энкиду поднял дубину, готовясь отразить удар, но в этот момент кто-то прыгнул ему на спину. По всей видимости, это был тот хищник, что поранил ему ногу. Энкиду упал. К счастью, падение его было столь стремительным, что зверь не успел разжать когти и оказался раздавлен могучим телом. Его товарищ воспользовался случаем, чтобы прижать Энкиду к траве. Челюсти хищника лязгнули где-то возле его горла. В последний миг, действуя скорее инстинктивно, Энкиду успел схватить его за глотку и тем отвести угрозу. Но борьба на этом не завершилась. Волк упрямо тянулся к горлу Энкиду. Зеленоватые алчущие глаза его нависали над лицом человека, с обнаженных клыков капала слюна. Энкиду чувствовал, что слабеет. Раненая нога обильно кровоточила, иссеченное тело горело как в огне. Ему показалось, что зверь ухмыляется. «Предатель, – говорили его глаза. – Ты получишь свое». – «Я не зверь, – мысленно возражал ему Энкиду. – Мое место здесь». – «Ты – дитя леса. Ты был одним из нас. Мы шли за тобой. А ты променял нас на этих тварей». – «Я – плоть от плоти их», – беззвучно кричал Энкиду. «Это ненадолго», – усмехался волк. Страх охватил Энкиду. Он понял, что нападение волчьей стаи – это месть духов леса. Бороться бесполезно – все уже предрешено. Силы стремительно покидали его. Морда зверя была все ближе и ближе. Он ощутил его нечистое дыхание. «Запах смерти», – обреченно думал страж.

Вдруг какая-то тень накрыла звездное небо. Волк изумленно заворчал, воспаряя вверх, нелепо растопырил Лапы, и с коротким взвизгом отлетел в сторону.

– Бейте его, парни, – услышал Энкиду хриплый голос. – Не давайте уйти.

Где-то вдалеке раздались людские возгласы, послышался заливистый лай собак. Сверху надвинулась фигура Нарахи.

– Жив?

Энкиду заморгал и сел.

– Жив... – ответил он, ощупывая плечи и голову.

– Не ранен?

Страж очумело огляделся. В десяти шагах от него несколько поселян, сгрудившись, остервенело били рогатинами и кольями злобно рычащего волка. Рядом с загоном бродили женщины и дети, собирая разбежавшихся животных. Вдали, почти у самой рощи, охотники, растянувшись цепью, преследовали уцелевших хищников. Энкиду тяжело поднялся, пристыженно посмотрел на Нарахи.

– Я не уберег ваших стад, – сказал он. – Слово мое разошлось с делом. Нынче же ночью я покину вашу деревню.

Нарахи изумленно воззрился на него.

– В уме ли ты, Энкиду? Не порицания достоин ты, но похвалы. Доблесть твоя беспримерна. Четырех волков уложил ты в неравной схватке, не имея ни копья, ни секиры, действуя одной лишь дубиной и руками. Случалось ли такое среди смертных? Мы будем чествовать тебя как героя.

– Вы не изгоните меня? – недоверчиво спросил Энкиду.

– Как можно изгонять того, кто пролил кровь за наши стада? Мы дадим тебе самый лучший дом в деревне, мы найдем тебе жену, мы одарим тебя землей. Отныне ты – один из нас. Ты заслужил это право. Радуйся, Энкиду!

– Тогда позволь мне довершить начатое.

– О чем говоришь ты?

– О волке. Он должен умереть от моей руки.

Нарахи хлопнул его по спине.

– Твое желание будет исполнено. – Он обернулся к поселянам, терзавшим замученного хищника. – Эй, оставьте его. Пусть наш новый брат нанесет последний удар.

Люди расступились, пропуская Энкиду к зверю. Волк лежал на боку, тяжело хрипел и затравленно косил глазом. Кровь, вытекавшая из его ран, черным сиропом налипала на шкуру, мрачным перламутром окрашивая траву. Сквозь разбитые зубы пузырилась вязкая жижа. Как ни ожесточен был Энкиду, на мгновение в нем пробудилась жалость к поверженному хищнику. Он вспомнил, как в лесу погибали его сородичи, пронзенные копьями и стрелами охотников. Ненависть отхлынула, уступив место раскаянию. «Что я делаю? – вдруг с ужасом подумал он. – Собственной рукой я убиваю свое прошлое». Волк бросил на него ненавидящий взгляд. «Предатель» – обжег он Энкиду беспощадным приговором. Страж в страхе отшатнулся, ярость вскипела в нем, он схватился двумя руками за дубину и обрушил ее на голову зверя. Хруст проломленных костей утонул в ликующих воплях селян. Теперь Энкиду стал настоящим человеком.

– Взгляни, Забарадибунугга, – сказал Гильгамеш своему военачальнику. – Мы работаем всего неделю, а уже подняли стену на три локтя^[29]. Разве это не изумительно? Когда добавим еще десять локтей, наша стена превзойдет все твердыни страны черноголовых. Я назову ее Священной Стеной Владычицы Инанны, Оберегающей Покой и Благополучие Урука.

– Весь мир восхищается твоими деяниями, господин, – ответил военачальник.

Они стояли у подножия северной стены. Десятки людей, приставив лестницы, карабкались вверх с вязанками хвороста за спиной, поднимали камни, спускали в корзинах строительный мусор, стучали зубилами, что-то отмеряли, записывали, ставили метки. Вождь благоговейно взирал на деловитую суету человеческого муравейника, невольно завороженный размахом предпринятого им дела. Работа не останавливалась ни на миг. От зари до заката сотни рабочих, стражников, ремесленников и рабов в тучах пыли и песка трудились на стене, воплощая в жизнь грандиозный замысел повелителя. Горели костры, в огромных котлах варилась пища, бродили надсмотрщики, мелькали вертлявые фигуры рыночных девок. Слышался ослиный рев и яростные понукания погонщиков. В удушливом мареве нестерпимо ярким шаром пылало солнце. Дни становились длиннее, ночи укорачивались – казалось, сами боги помогали урукскому вождю в его начинании.

Гильгамеш запрокинул голову и несколько мгновений с упоением вслушивался в бурление людских голосов. Прельщенное счастьем воображение рисовало ему картины одну прекраснее другой. Великие замыслы переполняли его. «Скоро, совсем скоро могущество вернется в Урук, – мечтательно думал он. – Мы возведем твердыню, какой еще не было, и весь мир склонится пред градом непобедимой Инанны».

– Господин, – услышал он голос Курлиля. – К тебе явился посланец от Пузур-Нумушды, раба ясноокого Энки.

Вождь досадливо поднял веки и скосил на сангу неласковый взгляд.

– Что хочет от меня мой брат?

Курлиль почтительно отступил в сторону, открыв взору вождя скрючившегося на земле человека. Тот протараторил, не поднимая головы:

– О победоносный внук благодатного Уту! Мой господин, всемилостивый Пузур-Нумушда, покорнейше просит тебя посетить сегодня его скромную обитель, отведать свежих фиников, выпить прекрасной сикеры и дать отдых натруженным ногам.

Гильгамеш нахмурился.

– Передай своему господину, – медленно произнес он, – что я благодарю его за приглашение и обещаю явиться сегодня ближе к полудню. Пусть он ждет меня.

Посланец попятился. Не разгибая спины, жилистыми руками обхватил тощие плечи. Шеренга воинов, лениво стоящих в трех шагах от вождя, заколебалась, пропуская его, затем вновь сомкнулась. Гильгамеш в задумчивости поковырял сандалией песок.

– Скольких работников забрали мы из святилища Энки, Курлиль?

Санга просеменил к вождю, движением ладони подозвал к себе раба с заплечной сумкой. Достав из сумки глиняную табличку, он пробежал по ней глазами.

– Двадцать, повелитель.

– А сколько всего здесь трудится людей из храмов?

– Всего, господин? – озадаченно переспросил Курлиль, поджав губы. Он что-то прикинул в уме, потом неуверенно ответил: – Должно быть, не менее двухсот...

– Должно быть!

– Все записи находятся в Доме неба, господин, – торопливо объяснил санга. – Если желаешь, я отправлю за ними человека.

– Не стоит, – сказал вождь.

Он отхлебнул воды из бурдюка, что висел на боку у стоявшего рядом осла, широким шагом направился вдоль стены. Настроение его испортилось. Курлиль, схватившись ладонью за сердце, побежал следом.

– Господин, дозволь обеспокоить тебя одним делом.

– Что еще?

– Старшины улиц смиренно просят принять их. Они припадают к твоим стопам, господин, умоляя не прогонять их прочь.

Гильгамеш резко обернулся.

– Где они?

– В святилище Нанше. Я велел им ждать, пока ты снизойдешь до их просьбы.

– Хорошо. Пойдем к ним.

Они направились к храму. Чтобы выбраться с площади, им пришлось долго плутать меж повозок, тюков, вонючих животных и спящих у костров людей. Санга шел впереди, то и дело с неловкой улыбкой оборачиваясь к вождю, словно извиняясь за причиняемое беспокойство. Воины вереницей тянулись следом. Они путались в оружии и тихо ругались сквозь зубы. Когда неразбериха осталась позади, Гильгамеш остановился.

– Забарадибунугга, – сказал он, – оставь мне нескольких воинов и возвращайся в Дом неба. А ты, Курлиль, иди к стене, наблюдай за работами.

Слуги молча повиновались. Гильгамеш посмотрел им вслед, потом с четырьмя ратниками свернул в ближайшую улочку и двинулся к храму.

Войдя в знакомые переходы святилища, он немного повеселел. Ему вспомнилось, что здесь он когда-то получил свидетельство своей избранности. То, что санга выбрал это место для разговора с городскими головами, было добрым предзнаменованием.

Старшины ожидали его во внутреннем дворике. Увидев вождя, они склонились в низких поклонах и наперебой принялись желать ему всевозможных благ. Гильгамеш взмахом руки остановил их излияния, уселся на краю бассейна.