Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Я слушаю вас, уважаемые люди Урука. Что хотели вы сказать мне?

Вперед выдвинулся осанистый староста Западного квартала. Смуглая бритая голова его поблескивала на солнце, жирное лицо лоснилось от пота.

– Сиятельный повелитель наш, – торжественно начал он. – Да прославится имя твое в веках, да сгинут на веки вечные исчадия тьмы, что явились покорить наш знаменитый город. Весь Урук прославляет тебя за благодеяние, что совершил ты, оборонив Дом неба от наглых посягательств Акки из Киша. Мы благодарим судьбу, которая одарила нас счастьем жить в то время, когда ты, господин, именем Инанны совершаешь великие подвиги, круша грязные полчища Забабы. Вся страна черноголовых с изумлением взирает на твои деяния. Недалек тот час, когда неуязвимые полки Урука вновь, как в стародавние времена, появятся в самых отдаленных уголках мира, утверждая владычество нашей матери Инанны...

Старшина витийствовал, живописуя доблесть Гильгамеша, бесчисленные добродетели его матери, преданную самоотверженность слуг и немеркнущую славу предков. Вождь не прерывал его, напряженно ожидая, чем закончится этот поток. Он не сомневался, что толстый пройдоха пытается задобрить его, чтобы выклянчить какую-то подачку. Изредка он бросал взгляды на остальных старшин. Те с какой-то кроткой почтительностью слушали своего собрата. Наконец Гильгамеш не выдержал. Нетерпеливо взглянув на говорившего, он сделал едва заметное движение пальцем, и старшина, мгновенно оценив обстановку, перешел к делу:

– По безграничной доброте твоей, господин, ты решил облагодетельствовать нас новым деянием – постройкой стены, какой еще не видел свет. Дело это важное и нужное. Не раз уже враги грозили испепелить наш город и обратить в рабство его жителей. Нам приходилось принимать непомерную дань, чтобы уберечь наши дома и священную обитель Инанны от разграбления и поругания. Отныне великий Урук под надежной защитой. В знак нашей признательности мы, старосты кварталов Урука, обращаемся к тебе, господин, с нижайшей просьбой: позволь нам поставить возле главных ворот твое изваяние. Пусть оно служит напоминанием потомкам о твоей великой победе. Еще мы хотим преподнести в дар святилищу твоего божественного отца, славного воителя Лугальбанды, сто волов, пятьсот баранов, десять бильту^[30] свежей рыбы, вьюк^[31] превосходной сикеры и два вьюка чистейшей колодезной воды. Да ниспошлют тебе боги долгие годы жизни и многочисленное потомство, о лучезарный внук Уту, и да споспешествует тебе удача во всех твоих начинаниях!

Гильгамеш был приятно удивлен.

– Я благодарен вам за дары, уважаемые люди Урука, – ответил он. – Но по вашим лицам я вижу, что в печенях ваших сидит печаль. Что же терзает вас, о достойнейшие старцы?

– Ничто не скроется от твоего проницательного глаза, повелитель, – согласился старшина. – Увы, господин, в то время как ты днем и ночью не смыкаешь очей, радея о благе отчизны, презренные рабы твои самоуправствуют, обижая безвинных жителей города. Неделю назад, когда ты велел надстроить северную стену, на пристань явились двадцать воинов из Дома неба. Учинив произвол и насилие над почтенными торговцами и уважаемыми купцами, они выгнали их с площади, заявив, что место это отводится для нужд твоих слуг – строителей, плотников и камнетесов. При этом нескольких торговцев, вступившихся за свое имущество, они немилосердно поколотили, а десяток купцов посадили на корабли и выпроводили из Урука, называя этих добродетельных людей прислужниками Акки. Когда же я осмелился спросить у высокочтимого начальника стражников, кто отдал такой удивительный приказ, человек этот не захотел со мной разговаривать, отправив к твоему зодчему, почтенному Ниндубу. Знаменитый Ниндуб также отказался беседовать со мной, сославшись на занятость, но один из его людей, да продлятся годы этого доброго жителя, поведал мне, что приказ исходит от санги святилища Инанны, глубокоуважаемого Курлиля. К величайшему моему огорчению, достойный Курлиль также не нашел времени встретиться со мной. Мне осталось лишь припасть к твоим ногам, господин, и смиренно молить о справедливости. Покарай недостойных слуг, что порочат твои высокие замыслы, и не дай совершиться неправедному деянию.

Гильгамеш досадливо опустил глаза. Он прекрасно знал, что произошло на пристани. Изгнание чужеземных купцов было вынужденной мерой, так как купцы эти, по сообщениям верных людей, прибыли в Урук через Киш. «Прислужники Акки» – так он назвал их. Ему казалось это даже забавным, и он усмехался про себя, представляя, как стражники под свист и улюлюканье толпы швыряют чужаков на корабли. Он и подумать не мог, что это может вызвать какие-то проблемы.

– Ладно, – произнес вождь. – Есть ли у вас еще просьбы, уважаемые люди Урука?

Просьбы были. Старшина Северного квартала обвинял зодчего Ниндуба в беспричинном сносе старого амбара возле торговой площади, жаловался на рабочих, ужасно шумящих по ночам, стенал о многократно участившихся случаях грабежей и пенял на потаскух, не дающих прохода честным жителям города. Старшины Восточного и Южного кварталов в свою очередь плакались на страшную дороговизну зерна, осторожно грозили закрыть все лавки, если храм будет ломить такую цену, и верноподданнейше просили Гильгамеша разрешить кожевенникам и гончарам продавать часть своих изделий простым урукцам, дабы город не задыхался от нехватки новой утвари и одежды.

Гильгамеш молча выслушал каждого, потом произнес, тщательно подбирая слова:

– Благодарю вас, уважаемые люди Урука, что вы обратились ко мне со своими невзгодами. Ни одна ваша просьба не останется без внимания. Каждый получит по заслугам своим.

Старшины низко поклонились, гуськом вышли со двора. Гильгамеш с угрюмой отрешенностью поболтал рукой в бассейне, размышляя, сколько еще жалоб и сетований придется ему выслушать, прежде чем Ниндуб достроит стену. Затем он обернулся к старухе-привратнице, незримо маячившей у выхода:

– Отведи меня к своей госпоже, женщина. Я хочу побеседовать с ней.

Привратница поклонилась, засеменила по коридору. Гильгамеш последовал за ней. Он был уверен, что бабка приведет его в змеиную комнату, но та неожиданно свернула в какую-то серую и унылую каморку.

– Подожди здесь, господин, – проскрипела старуха. – Я сообщу владычице Нанше о твоем желании.

Вероятно, это была прихожая, стены ее поблекли, в полу зияли трещины. Гильгамеш уселся на тростниковый табурет. Раздражение его перешло в злость. Почему он, внук Солнца и господин Урука, обязан томиться здесь, вдыхая затхлый запах пыли и немытых тел? Злость быстро перетекла в ненависть, направленную против старшин. Как смеют эти презренные черви тревожить его своими жалкими просьбами, когда он занят великим делом! Он скрипел зубами и в бешенстве сжимал кулаки, пока вернувшаяся привратница не отвлекла его от мрачных мыслей.

– Богиня ждет тебя, господин.

Гильгамеш поднялся и насупленно побрел вслед за ней.

На этот раз Энхедуанна выбрала для встречи обширную, скудно убранную комнату, стены и потолок которой были выложены ритмической мозаикой, а пол выстлан львиными и леопардовыми шкурами. Богиня сидела у дальней стены, облаченная в непроницаемую черную тунику. Короткие волосы ее цвета непроглядной ночи обрамляли напудренное до молочной белизны лицо. Россыпи жемчуга созвездиями сияли на одежде. Золотое ожерелье в форме полумесяца оттеняло смуглую шею. Густо накрашенные глаза, неподвижно устремленные на вождя, холодили бездонной мглой. Гильгамеш застыл, пораженный величественным видом богини.

– Ты можешь сесть, владыка Урука, – произнесла Энхедуанна замогильным голосом.

Гильгамеш послушно опустился на пол. Уголки рта богини чуть дрогнули в намеке на снисходительную усмешку.

– Что привело тебя ко мне, внук Солнца?

– Душа моя в печали, о несравненная Нанше, ибо дело, затеянное мною, может обратиться в прах. Люди, приставленные выполнять мои приказы, глупы и лицемерны. Народ робок, начальники себялюбивы и нерешительны. Подскажи, что делать мне, богиня? Как поступить? Не лучше ли сойти с пути, который сулит одни тревоги? Открой мне будущее, чаровница, и щедрость моя будет беспредельна.

Энхедуанна помолчала, рассеянно созерцая Гильгамеша. Потом спросила:

– Какую же награду ты обещаешь мне за откровение?

– Сто быков я заколю в твою честь, о всеведущая сестра Инанны. Пятьсот баранов, двадцать рабов и десять буру^[32] земли подарю я твоему святилищу, если ты ответишь на мою просьбу.

Богиня прикрыла глаза. Посидела недвижимо, потом сказала:

– Судьбы людей ведомы только небожителям-Игигам^[33] да мудрому Энки, что сотворил ме^[34] всех сущностей мира. В моих силах лишь дать тебе совет, господин Дома неба. Ничто не пребывало на свете, пока не возникло к тому божественного хотения. Горы и реки, леса и равнины – все, что ты видишь, сотворено богами по воле их, ибо воля – это зародыш всех дел. Не то важно, чем обладаешь ты, а то, чего ты достоин. Назови свое желание, дай ему имя, и оно появится на небесах в виде быстрокрылой птицы. Поймай ее, и ты осуществишь свою мечту. Понятны ли тебе мои слова, вождь Урука?

Гильгамеш напряженно поморщил лоб.

– Мое желание – стена, – медленно промолвил он. – Мое стремление – благополучие Урука. Стоит ли мне так понимать твою речь, боговдохновенная вещунья, что я на верном пути?

– Начало всего – слово, – загадочно ответила богиня. – А дело – лишь следствие его.

Энхедуанна закрыла глаза. Лицо ее окаменело, руки плетьми упали на пол.

– Богиня отдыхает, господин, – прошептал в ухо Гильгамешу тихий голос.

Вождь поднялся. Привратница проводила его к выходу. Он вышел на улицу, шумно втянул в себя воздух. Затем поискал глазами воинов. Те прятались от зноя в теньке чахлого анчара. Вождь скатился по ступенькам и заорал что есть мочи:

– Куда это вы скрылись, навозные мухи? А ну быстро ко мне, отродье скорпионов. Я скормлю вас львам, если еще раз увижу такое.

Бесшабашная удаль взыграла в нем. Расхаживая перед вытянувшимися в струнку воинами, он втолковывал им:

– Боец – это гордость страны, опора ее величия. Вы – честь и слава отчизны. По вам судят о нашей богине. Что скажут иноземцы, узревши вас? «Презренна эта владычица, коль слуги ее столь боязливы, что не могут вынести даже лучей солнца». Стыдитесь, сыновья великих отцов! Разве вы – нежные лягушки, чтобы тепло благословенного Уту иссушило вашу кожу? Как станете вы оборонять святилище Инанны, если даже обычный зной заставляет вас забыть о долге? Поистине, несчастен город, имеющий таких защитников.

Излив свой гнев, Гильгамеш зашагал к храму Энки. Устрашенные воины, чеканя шаг, бодро маршировали позади. Лица их пылали, словно начищенные блюда, выпученные глаза преданно сверлили затылок вождя. Люди оборачивались на них, удивленно переглядывались, хихикали. Собаки, принимая воинов за грозное чудище, поднимали лай, но приближаться не смели. Так они дошли до святилища Энки. Вождь вбежал в узкий прохладный коридор без дверей, весело воскликнул:

– Эй, слуги повелителя подземных вод! Встречайте своего вождя. Я прибыл к моему возлюбленному брату.

На его голос явился служитель в простой белой юбке.

– Смиренный раб Энки, милосердный Пузур-Нумушда, ждет тебя, господин, – сказал он, кланяясь.

Ведомый служителем, Гильгамеш прошел в комнату для гостей. Просторное помещение с большим потолочным проемом купалось в жарких лучах солнца. На полу сплошным слоем лежали шерстяные подстилки. Стены покрывал яркий узор из красных, синих и белых зигзагов. На широком столе красовались тарелки с угощением, пустые кубки. В углу сгрудились расписные сосуды. Гильгамеш присел на стул, непроницаемым взором уставился в пространство. Недолго посидев в таком положении, он услышал шум в коридоре и повернул голову. В комнату вошел его брат.

Люди, не знавшие настоятеля храма Энки в Уруке, могли принять его за ростовщика с соседней улицы. Слегка полноватый, чуть повыше вождя, с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, он имел такой вид, словно брел под тяжестью непосильных забот и страшился потерять нажитое упорным трудом. Глаза его всегда оценивающе глядели на собеседника, как будто санга прикидывал: сколько вещей удастся ему вытянуть из этого бедолаги? По городу гуляли упорные слухи, что подчиненные Пузур-Нумушды нечисты на руку и подмешивают песок в зерно, чтобы продать его подороже. Гильгамеш не верил этим сплетням, но каждый раз, встречаясь с братом, чувствовал какой-то нехороший холодок, словно служитель Энки и впрямь был замешан в темных делишках.

Пузур-Нумушда раздвинул губы в подобии улыбки, церемонно поздоровался с вождем. Они обнялись. Усевшись друг напротив друга, выпили за встречу. Затем начали беседу.

– Великое дело ты затеял, брат, – размеренно произнес санга. – Мы, служители богов, молимся бессмертным, чтобы они послали удачу твоим начинаниям.

– Я благодарен моим братьям, чьи молитвы помогли мне одолеть Акку, – сдержанно ответил Гильгамеш. – Рука моя щедра для подношений, уши открыты гласу богов.

– Энлиль, Инанна и Уту благоволят тебе, брат. Это добрый знак для Урука. Быть может, вскоре наши воины вновь заставят трепетать все народы мира, как это было при нашем деде, божественном Энмеркаре.

– Так будет, брат. Увидишь, скоро в сокровищницы Дома неба и всех святилищ Урука могучим потоком потекут драгоценные камни, медь, кедровое дерево и лазурит. Самые отдаленные страны будут дрожать от страха при имени Инанны.

– Все в руках богов, брат. Если решат они передать тебе высшую власть над страной черноголовых, мы с радостью примем это почетное бремя. Но если промысел их заключен в ином, нам придется смириться с этим.

Гильгамеш резко отставил кубок в сторону. Вытерев тыльной стороной ладони губы, сумрачно взглянул на сангу.

– Напрасно ты сомневаешься, брат, – сухо ответил он. – Ясно как день, что боги решили отнять величие у Киша и передать его Уруку. Таково их желание. Мы примем наследие Акки, и слава Дома неба заблистает, как в стародавние времена.

– Бойся самонадеянности, брат, – осторожно возразил Пузур-Нумушда. – Сколько было героев, возгордившихся своим могуществом. Где они сейчас? В крови и прахе стенают у стоп владычицы Эрешкигаль.

– Может, мне следовало подчиниться Акке, чтобы дознаться о воле богов? – ядовито полюбопытствовал Гильгамеш. – По-твоему, я должен был уступить его посягательствам и обречь город на прозябание?

– Победа твоя будет воспета в сказаниях. Ты доказал, что выбор, отдавший тебе наследство Лугальбанды, не случаен. Я заклал сто быков, вознося хвалу Энки за торжество над Кишем. Но ведомо ли тебе, брат, что наш изворотливый сосед, владыка Ура Месанепадда, вовсю готовится к войне с Аккой?

– Ведомо, – неприязненно буркнул Гильгамеш.

– А ведомо ли тебе, что он договорился с Лагашем и Эриду и нанял сутиев?

– Нет, об этом мне неизвестно, – ответил вождь, подняв голову.

Пузур – Нумушда вздохнул.

– Деяния наши – лишь легкая дымка пред очами богов, чей день подобен земному году, – кротко изрек он. – Города поднимаются и исчезают, вожди приходят и уходят, но вечный порядок, заложенный творцами в основание мира, остается неизменен. Людская суета не способна поколебать его. Наши порывы, свершения и тревоги суть плоды ненасытных желаний, в кои мы, по неразумию своему, пытаемся вплести божественную волю.

– Странны твои слова, брат, – неприязненно отозвался Гильгамеш. – Ты говоришь не как сын Лугальбанды, но как изменник. Черный дух Забабы вкладывает в твои уста эти мысли. Разве не для того послали нам боги победу над горделивым Кишем, чтобы даровать величие священному городу Инанны?

– Я первым воздам хвалу бессмертным, если таково их желание. Но помни, что соблазн велик, и слишком часто себялюбцы принимали глас искусителя за глас богов. Расплата за самонадеянность бывает слишком страшна.

– Ты трепещешь перед призраками, брат. Я знаю волю Инанны. Она взывает ко мне. «Сын Лугальбанды! – говорит она. – Могущество покинуло Киш. Ты должен воспринять его и перенести в Урук». Моя победа неотвратима, ибо она предречена свыше. Я разобью Акку, срою стены Киша и взойду на трон лугалей^[35] в Ниппуре.

Лик Гильгамеша изменился. В глазах занялся недобрый огонек, щеки запылали румянцем, черты заострились, приобретя хищный вид. Санга взглянул на него, скорбно покачал головой.

– Ты забрал из святыни Энки двадцать мастеров на строительство стены, – сказал он. – Еще пятнадцать ты взял из храма Энлиля и двадцать шесть – из обители Нанше. Святилище Ана ты лишил сразу сорока искусных резчиков и плотников. Итого – девяносто один. Из остальных храмов, насколько мне известно, ты забрал шестьдесят человек. Всего получается полторы сотни. И все это – лучшие мастера своего дела! Мы, твои братья и сестры, всемерно сочувствуем твоему предприятию, но стоит ли оно того, чтобы оставлять в небрежении храмы? Если святилища придут в упадок, бессмертные боги станут глухи к твоим молитвам. Помни об этом, брат.

– Богам не в чем упрекнуть меня, – насупился вождь. – Жертвы мои всегда обильны, служители ни в чем не знают нужды. Вся лучшая земля принадлежит вам.

– Это так, – согласился Пузур-Нумушда. – Но святилище, оставшись без ухода, обречено на упадок. Долго ли еще мастера, коих ты забрал из храмов, будут трудиться на постройке стены?

– Недолго, – помолчав, ответил вождь. – Скоро я отпущу их. Боги будут довольны. – Он допил сикеру, вытер губы и поднялся. – Благодарю тебя, брат мой, за угощение и беседу. Дела заставляют меня покинуть гостеприимное обиталище Энки.

– Бог мудрости всегда рад видеть тебя в своем доме, – ответствовал Пузур-Нумушда.

Они обнялись на прощание. Гильгамеш двинулся к выходу. Пока он шел коридорами храма, ничто не выдавало его настроения, но стоило ему покинуть стены святыни, как накопившаяся ярость выплеснулась наружу. Он выхватил из чехла нож и пошел крошить кустарник, росший вдоль дороги. Стоявшие рядом воины молча взирали на вождя, не смея остановить его. Утолив жажду разрушения, Гильгамеш от души пнул глинобитную стену храма и широким шагом направился в Дом неба. Воины, пыхтя и отдуваясь, затопали следом.

Он шел, свирепея от бешенства. Ему казалось, что если он не найдет выхода этому чувству, то оно разорвет его изнутри. Спасительная мысль возникла, когда он уже входил в ворота. Взлетев по внутренней лестнице дворца на второй этаж, он ворвался в спальню.

– Где Иннашагга? – возопил он, оглядывая павших ниц рабов. – Где моя прекрасная супруга?

– Повелительница совершает омовение в бассейне, господин, – пролепетала одна из невольниц.

Вихрем вылетев из спальни, вождь пронесся по коридору, скатился по лестнице на первый этаж и, поплутав по закоулкам храма, выскочил во внутренний дворик. Его нареченная как раз выходила из бассейна. Рабыни окружили ее, вытирали ей лицо лоскутьями ткани, закутывали в плотное бахромчатое субату^[36] и расчесывали огромными золотыми гребнями искрящиеся на солнце черные волосы. Вдоль стен неспешно прохаживались евнухи, следя, чтобы ни один посторонний глаз не осквернил похотливым взором наготу повелительницы. Грозные статуи богов, вытесанные из розового песчаника, стерегли входные проемы, охраняя покой обитателей дворца от злых духов. Слышались тихие девичьи голоса, приглушенный смех и восхищенные вздохи.

На мгновение Гильгамеш застыл в полумраке коридора, любуясь красотой жены. Он вспомнил, как месяц назад сошелся с нею на обряде священного брака. Тогда она показалась ему прекраснейшей женщиной на свете. Восхищение это настолько переполняло его, что уже на следующий день он велел Курлилю найти эту несравненную чаровницу и доставить ее во дворец. Желание его было исполнено. Той же ночью они соединились на супружеском ложе. Через неделю была сыграна свадьба – Гильгамеш увенчал голову прелестницы венком из пшеничных колосьев, провозгласив ее матерью-заступницей Урука. Потом уединился с ней в храме Инанны и вышел оттуда следующим утром, довольный и веселый.

Все это пролетело перед ним в один миг, пробудив старое чувство исступленного обожания. Не в силах бороться с этим порывом, он подлетел к любимой и обхватил ее за талию. Служанки испуганно прыснули в стороны.

– Ты нужна мне, – прошептал вождь, задыхаясь от волнения. – Позволь насладиться твоим очарованием. Молю, спаси меня от огня, что бушует в моем теле, убереги от неразумного шага.

Иннашагга с веселым изумлением посмотрела на Гильгамеша. Заметив безумный блеск в его глазах, она недоуменно нахмурилась.

– Что случилось с тобою, супруг мой? Отчего ты так возбужден?

– Я возбужден от созерцания твоей красоты, – пробормотал Гильгамеш.

Иннашагга подняла точеные брови, взмахнула круто загнутыми ресницами.

– Долг женщины – следовать за своим мужем. Если супруга охватило необоримое желание, обязанность жены – подчиниться ему...

Вождь не дослушал ее. Схватив Иннашаггу в охапку, он понес жену в верхние покои дворца. Добравшись до опочивальни, он опустил ее на ложе и, одержимый диким вожделением, накинулся на супругу со страстью голодного зверя. Бешеное сладострастие душило его, темное влечение, затмевающее голос разума, затопило рассудок. Казалось, он готов сожрать ее, впиться зубами в теплую плоть и рвать на части податливое тело. Но вскоре страсть оставила его, он прикрыл веки и расслабился. Злоба и раздражение постепенно улетучивались, уступая место снисходительности.

– Только ты, – бормотал он как в бреду, – только ты, обольстительница, умеешь смирять мой гнев, отвращать от необдуманных поступков. Ты делаешь меня ближе к богам.

– Ты и так бог, Гильгамеш, – шептала она. – Просто тебе не хватало богини.

Тела их расцепились. Вождь перевалился на спину и закрыл глаза. Полежал немного, потом заметил:

– Ты принесла мне освобождение, Иннашагга. Ярость, захлестнувшая меня, отступила, хотя негодование еще тлеет. Как победить мне его?

Она повернулась к нему лицом, подперла голову локтем. Улыбнувшись, сказала:

– Мой отец, когда черные мысли одолевали его, выходил на улицу и стрелял в голубей. Каждая убитая птица представлялась ему поверженной душой злопыхателя. Если стрела попадала в цель, она забирала с собой частичку его ненависти. Чем больше птиц он поражал, тем безмятежнее становился его дух.

Гильгамеш вскочил, с радостной признательностью поглядел на супругу.

– Да унесут меня демоны ночи! Твой отец был мудрый человек, Иннашагга. Если прием его столь хорош, я принесу богатую жертву его духу. Эй, рабы! Раздобудьте мне пятнадцать живых голубей. Живо! И принесите их на крышу. Я буду изгонять злых демонов.

Он поцеловал жену и вышел из спальни.

Глава вторая. Гильгамеш в капкане

Спустя месяц Шамхат снова побывала в деревне. Перемены, произошедшие за это время с Энкиду, были поразительны. Перед нею стоял уже не косматый зверочеловек, но привлекательный мужчина лет тридцати, с покатыми мускулами, коротко стриженными волосами и заботливо уложенной бородой. Карие глаза его светились умом, от прежней настороженности не осталось и следа. Обрезанные ногти приобрели человеческий вид, хотя все еще отливали налетом нездоровой желтизны. Спина и грудь алели бороздами свежих шрамов, вспаханных волчьими когтями. Он улыбнулся при встрече, и она вздрогнула, заметив частокол его зубов: длинных и острых, похожих на клыки зверя.

– Здравствуй, Энкиду.

– Здравствуй, прекрасная Шамхат. Печень моя радуется, видя тебя.

Он проводил ее в свое неказистое жилище, выставил скромный обед: вяленую рыбу, горсть фиников и сикеру. Пока она ела, Энкиду рассказывал о своей жизни в деревне. Шамхат рассеянно слушала его, скользя взглядом по лачуге. В углах ютились тростниковые корзины, плотно закрытые сверху плетеными крышками, возле входа громоздилась кадка с водой для омовения ног, на стенах висело несколько кремневых серпов с костяными рукоятками. В соседней комнате виднелся краешек деревянного ложа. Сквозь подметенный пол, кроша утрамбованную поверхность, пробивались ростки ковыля и кермека. Две старые потертые циновки, стыдливо прикрытые тенью, скалились бахромой камышовой стружки. Деловитые муравьи и крохотные паучки бегали по ним, ища, чем бы поживиться.

Дождавшись, пока Энкиду выговорится, Шамхат отодвинула плошку с финиками и сказала:

– Я привезла тебе счастливую весть. Наша госпожа, сиятельная Иннашагга, супруга могучего Гильгамеша, узнав от меня о твоем поразительном сходстве с вождем, пожелала лично удостовериться в этом. Радуйся, Энкиду! Быть может, скоро ты займешь почетное место в Доме неба. Наш повелитель, пресветлый Гильгамеш, известен суровостью к врагам и щедростью к верным слугам. Те, кто стоит одесную его, – поистине счастливейшие из смертных, ибо им открыты все врата мира. Желаешь ли ты стать одним из них?

– Я сделаю так, как ты скажешь мне, чаровница, – выпалил Энкиду, с собачьей преданностью глядя на нее. – Тебе вверяю я свою судьбу.

Шамхат улыбнулась, польщенная таким доверием.

– Тогда попрощайся с селянами, Энкиду, – сказала она. – Быть может, ты уже не увидишь их. Завтра у тебя начнется новая жизнь.

Жители деревни с неохотой отпускали своего нового собрата. Они успели привыкнуть к нему и полюбить. Особенно горевала женская половина села, давно уже с истомой поглядывавшая на пришельца из леса. Его недюжинная храбрость и неподдельное добродушие сделали из Энкиду предмет тайного обожания всех незамужних девиц, которые с нетерпением ждали праздника сбора урожая, чтобы в разгар игрищ, когда парни гоняются за девушками, ненавязчиво соблазнить стеснительного сына дикой природы. Но теперь мечтам их был положен конец.

Вечером селяне устроили ему прощальный пир, а утром следующего дня Шамхат повезла его в Урук. Больше Энкиду не возвращался в деревню.

В низкой и темной каморке, освещенной одним-единственным слабым светильником, висели тяжелые запахи сырой рыбы и подгоревшей каши. Сквозь низкий входной проем слышались нестройные завывания пьянчуг, грубый смех и ругань. Курлиль уселся на тростниковый табурет, подозрительно огляделся, пошевелил ноздрями.

– Господин желает чего-нибудь? – наклонился к нему хозяин корчмы.

– Вот что, почтенный, – ответил санга. – Своей стряпней ты можешь травить уличных бродяг. Я пришел сюда, чтобы переговорить с одним человеком. Мне хотелось бы, чтобы нас никто не беспокоил. За это ты получишь тридцать новых циновок. Но если вдруг о нашей встрече разнюхает кто-либо, помимо этих стен, я устрою так, что ты быстренько окажешься на корабле работорговцев с колодкой на шее. Мне достаточно шепнуть одно слово начальнику стражи, чтобы он прикрыл твой притон.

– Пусть господин не тревожится, – испуганно пролепетал хозяин. – Уста мои запечатаны крепче, чем житницы Дома неба. Никто не потревожит высокородного служителя владычицы Инанны, пока он будет беседовать со своим другом. – Хозяин попятился, усиленно кланяясь, затем исчез за пологом.

Вскоре явился человек, которого ждал санга. С тяжелым сопением он вплыл внутрь, остановился на мгновение, привыкая к темноте, затем сделал два шага и плюхнулся на табурет. В полумраке проступили его дряблые щеки, сверкнули отливом крупные маслянистые губы. Послышался легкий свист выдыхаемого воздуха.

– Приветствую тебя, санга, – произнес он хрипло.

– Приветствую тебя, старейшина, – отозвался Курлиль.

– Что за дыру ты выбрал для встречи? – полюбопытствовал человек, брезгливо озираясь.

– Здесь безопасно, – возразил Курлиль. – Ни одному соглядатаю не придет в голову искать нас в этом месте.

Человек промолчал. Он вытер платком лицо, сложил руки на животе, немигающим взором уставился на сангу.

– Завтра он будет в городе, – произнес Курлиль.

Человек шевельнулся.

– Вождь знает?

– Нет, – улыбнулся санга. – И никогда не узнает.

Человек усмехнулся.

– А блудница?

– Ей известно не больше, чем Иннашагге.

Человек вздохнул.

– Может, напрасно ты не открылся хозяйке Дома неба. Я слышал, ей не чуждо тщеславие. Это могло бы сыграть нам на руку.

– Для нас сейчас важнее поддержка Больших домов. Ты говорил со старейшинами?

– Говорил. Пушур-Туту с нами. Остальные колеблются. Гильгамеш пригласил их на победное пиршество, и они рыдают от умиления. Старые бабы, их место у веретена, а не во главе Больших домов.

– Тем хуже для них, – сурово бросил Курлиль. – Не придется делиться.

Человек наклонился вперед.

– Помни, санга, ты обещал – Гильгамеш будет мой. Не оскверни своих уст вероломством. Иначе ты жестоко поплатишься за обман.

– Я помню о клятве, старейшина. Вождь будет твой. Но ты тоже поклянись, что не отпустишь его живым.

– В этом можешь не сомневаться, санга. Смерть его будет настолько ужасной, что содрогнутся дикари из южной пустыни. Я заставлю его кататься в ногах, умоляя о смерти, я заставлю его желать гибели, как самого ценного из благодеяний.

Курлиль поежился.

– Отчего ты так ненавидишь его, старейшина? Ведь он оставил тебе жизнь.

– Он унизил меня! Унизил мой род, моих потомков. Теперь на них лежит клеймо предателей, и только кровь очистит его.

– Сочувствую твоему горю, уважаемый Гирбубу.

Человек громко запыхтел, поднимаясь с табурета.

– Послезавтра начинаем, санга. Да поможет нам Инанна.

– Инанна и все Игиги, – торжественно воскликнул Курлиль, вставая следом.

Старейшина вышел из комнаты. Санга нервно потянул нижнюю губу. Грандиозность и смелость задуманного им дела будоражили сознание, заставляя то пускаться в сладостные грезы, то ударяться в беспросветное отчаяние. Размышляя над событиями последних дней, он в который уже раз обращался с мольбой к Инанне: «Лучезарная владычица! Помоги мне скинуть спесивого внука Солнца, и да утешится достоинство твое. Триста волов, две тысячи овец и сат^[37] драгоценного миррового масла получишь ты от меня, если поможешь вернуть Урук на утерянную стезю древнего благочестия». Он уверял себя, что Инанна благоволит ему, и в то же время замирал от страха при мысли о расплате за учиняемое беззаконие. «Но ведь богиня не случайно послала мне этого человека, – твердил он себе, вспоминая о плывущем в город двойнике Гильгамеша. – Это знак с небес, он сияет мне путеводной звездой во тьме испытаний». Но тут же, думая о незавидной судьбе Акаллы, он впадал в уныние, не в силах перебороть свой суеверный ужас перед удачливым вождем. «Он победил владыку Киша, – с трепетом думал санга. – Он увлек за собой народ и превозмог сопротивление старейшин. То, что должно было погубить его, обратилось ему на пользу. Что за необоримая стихия охраняет его? Неужели нет вещи, которая оказалась бы ему не по силам?» Кусая от досады костяшки пальцев, Курлиль вновь и вновь обращался мыслями к роковой для себя встрече с Аккой. Была ли это каверза, подстроенная богами, или всего лишь невероятное стечение обстоятельств? Собственная ли воля направляла его, толкая на предательство, или то была высшая сила, подспудно руководившая его действиями? Санга терялся в догадках. Ему очень хотелось верить, что Гильгамеш – баловень судьбы, ненароком отхвативший кусок чужого счастья. Рано или поздно удача должна была отвернуться от него, как она отворачивалась от всех, кто чересчур верил в собственную непогрешимость. Но все говорило об обратном. Непрерывная череда счастливых совпадений не могла быть игрой случая. За этим виделась рука могущественного покровителя, оберегавшего вождя от ошибок. Курлиль чуял присутствие таинственной силы. Кладя поклоны Инанне, он искал под ее сенью прибежище от этой силы, но даже самые щедрые посулы не вносили успокоения в его измученную душу. Он был угнетен и придавлен страхом. Духи мнительности и раздора изводили его своей неотступностью. В мрачных раздумьях покидал Курлиль корчму, не замечая подобострастных увиваний хозяина. Впереди его ожидала слава или смерть. Он хотел властвовать или погибнуть.