Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Гильгамеш принес жертву Эрешкигаль?

– Да, господин, – закивал санга. – Он отдал ей тело и душу верного служителя Инанны.

– И богиня не отвергла жертву?

– Она приняла ее.

– Значит, – помертвелыми губами произнес Акка, – внук Солнца заручился поддержкой повелительницы ночи?

Курлиль в беспокойстве посмотрел на вождя. Вид кишского правителя ему решительно не нравился. Совсем не этого он ожидал от грозного воителя Забабы.

– Если господин позволит... – осторожно начал он, но вождь вдруг вскочил и завизжал не своим голосом:

– Нуратум, Варадсин, Аззида, все ко мне! Быстро!

Несколько человек с обнаженными ножами ворвались в шатер и принялись дико озираться, полные уверенности, что кто-то напал на обожаемого вождя. Столпившись у входа, они уставились на Акку, как будто не чаяли уже застать его в живых.

– Собирайте воинов! – кричал повелитель, бегая по шатру. – Мы уходим. Бросайте все, что не успеете погрузить на корабли. Не заботьтесь о раненых. Через час мы должны быть так далеко от этого проклятого города, чтобы не видеть даже крыши его храмов. Вам ясно? Что вы сгрудились, как бараны? Не слышали приказа?

– Господин, – нерешительно произнес один из военачальников, – ты велишь нам погрузиться на корабли?

– Да, Нуратум! Да, да! Разве язык мой стал тебе непонятен? Поднимайте воинов, собирайте шатры. Живо!

– Господин, – сказал другой военачальник. – В твоей воле казнить меня, если слова мои придутся тебе не по вкусу, но почему мы должны, словно трусливые утки, бежать на корабли и отчаливать в Киш? Что сказал тебе этот человек, явившийся из Урука?

– Вы хотите знать, что поведал мне пришелец? Так слушайте: нынче ночью внук Солнца и владычица страны мертвых обрушатся на нас подобно смерчу и растопчут наше войско. Достаточно ли этого, чтобы вы перестали стоять как истуканы и начали действовать?

Потрясенные военачальники без слов вывалились из шатра. Снаружи раздался голос:

– Горнист! Труби общий сбор у кораблей!

Донесся протяжный, режущий ухо звук рожка. Послышались недоуменные возгласы воинов, топот, проклятья. Заревели ослы, заскрипели рассохшиеся оси колесниц. Курлиль с презрением посмотрел на Акку. Повелитель Киша без сил свалился на ложе и закрыл глаза ладонями.

– Господин! Позволь мне дать тебе совет.

Вождь буркнул что-то неразборчивое.

– Господин! Хозяин Дома неба не готовится к бою. Он ждет резни, ибо уверен, что твои воины будут крепко спать, окруженные духами сновидений. Я не боец, господин, но, по моему разумению, ты легко застанешь его врасплох, если отменишь приказ об отплытии и велишь воинам не смыкать очей в эту ночь. Встретив отпор, войско Урука смешается, страх обуяет его предводителя. Сама судьба ведет внука Солнца в твои руки, господин.

Акка отнял руки от лица.

– Не обезумел ли ты, раб Инанны? Неужели ты думаешь, что я возьмусь тягаться с хозяйкой страны мертвых?

– Господин! – в отчаянии воскликнул санга. – Если ты опасаешься слуг Эрешкигаль, что мешает тебе умилостивить богиню встречной жертвой? Я шел к тебе в надежде покарать самонадеянного вождя Урука, а ты бежишь от него. Что скажут о тебе люди, когда прослышат об этом?

– Замолчи, санга. Ты слишком дерзок. Не забыл ли ты, с кем говоришь? Мои верные слуги быстро обновят твою память.

Но служитель Инанны не унимался. Горе затопило его разум. Сжав кулаки и воздев очи горе, он запричитал в озлоблении:

– Забота о судьбе Дома неба привела меня сюда. Но я вижу, что ошибся. Не богу своему ты служишь, вождь Киша, а собственному властолюбию. Видно, Забаба отвернулся от тебя, коль известие о приготовлениях Гильгамеша ввергло тебя в трепет. Иначе не удирал бы ты от него с такой поспешностью, а заточил оружие и встретил врага на поле брани. Да падет позор на твою голову, о жалкий вождь великого города, и да забудется самое имя твое.

– Хватит! – рявкнул Акка. – Ты достаточно наговорил, чтобы расстаться с жизнью. Но я пощажу тебя, санга, ибо ты принес мне спасительную весть. – Он хлопнул в ладоши и приказал явившимся рабам: – Возьмите этого человека и всыпьте ему двадцать палок. Пусть запомнит, каково дерзить потомку богов.

Рабы уволокли разъяренного Курлиля, а вождь плеснул себе в кубок сикеры, выпил, в ярости отпихнул кувшин ногой и вышел из шатра.

Ворота распахнулись. Высоко подняв над головой дротик, Гильгамеш издал боевой клич и устремил колесницу в самое сердце лагеря Акки. За ним, неистово размахивая топорами, понеслось все войско. Чарующую тишину ночной степи разрушил бешеный многоголосый вопль; земля дрогнула и загудела под ударами тысяч ног. Воины ворвались в становище, растеклись по нему буйным потоком, принялись все крушить и ломать, но вскоре пораженно затихли. Лагерь был пуст. Урукцы с удивлением бродили меж брошенных палаток, догорающих костров и раскиданных повсюду вещей. Бегство кишцев было стремительным и необъяснимым. В спешке они бросали награбленное добро, оставляли коров и овец, избавлялись от колесниц. Можно было подумать, что завоевателей обуял ужас перед неведомой опасностью. Гильгамеш был изумлен и слегка обескуражен таким исходом дела. В недоумении оглядывал он опустевший стан врага, теряясь в догадках: что могло заставить этих бесстрашных воителей в одночасье сорваться с места и уплыть восвояси? В смятенном сознании зародилась мысль: уж не каверза ли это коварного врага? Из темноты к нему приблизился человек. Согбенный и измученный, он походил на невольника. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но человек, притронувшись к колеснице, вдруг почтительнейше поздравил его со славной победой. Вождь присмотрелся к нему и вздрогнул от удивления.

– Что заставило тебя явиться сюда, Курлиль? И отчего лицо твое в крови, а спина надломлена, словно под тяжестью неподъемной ноши?

– Это кровь быка, коего я заклал в честь твоей победы, господин. А спину мне согнула хворь, вот уже много лет преследующая твоего верного слугу.

– Тогда иди и лечись, санга. Эта победа не доставляет мне радости.

Молитвенно сложив руки, Курлиль отступил во тьму. Гильгамеш приподнялся в колеснице. Вдохнув сыроватый запах ночи, он проорал:

– Ищите Бирхутурре, воины! Кто найдет его, получит награду.

Воины оживились, забегали по лагерю. Отовсюду зазвучали голоса:

– Цепью, цепью пройтись...

– На столбе он был. Там надобно искать.

– Где этот столб?

– Может, кишцы забрали его?

Вскоре к Гильгамешу подбежал запыхавшийся ратник.

– Мы нашли героя Бирхутурре, господин.

– Где он? – спросил вождь.

– Возле реки, повелитель. Я проведу тебя.

– Стой, – Гильгамеш схватил воина за плечо. – Он жив?

– Да, господин. Но... – воин замялся, – часы его сочтены.

– Веди, – севшим голосом приказал Гильгамеш.

Боец подвел его к пологому берегу Евфрата. Здесь недавно стояли корабли Киша, а сейчас повсюду валялись осколки кувшинов, доски, разный мусор, виднелись многочисленные следы людей и животных, в земле белело рассыпанное зерно. Среди всего этого беспорядка на старой потертой шкуре лежал воин. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – он обречен, и никакой самый искусный лекарь не поможет ему. Демоны галлу уже окружили его и приплясывали от нетерпения, ожидая, когда душа могучего бойца оставит измученное тело. Слезы брызнули из глаз Гильгамеша, когда он увидел своего верного слугу в столь печальном виде. Следы истязаний обезобразили его лицо, изуродовали грудь и живот. Даже милосердно прикрытые ночным мраком, они были слишком ужасны, чтобы вождь мог унять клокочущую горечь. Упав на колени, он вымолвил сдавленным голосом:

– Прости меня, Бирхутурре, что я послал тебя на верную смерть. Страх обуял меня, ненависть затмила разум. Твои раны – это мои раны. Они терзают мою душу, как терзают твою плоть. Что сделать мне, чтобы облегчить твои страдания?

– Не укоряй себя, господин, – слабым голосом ответил Бирхутурре. – Ты победил Акку и тем отомстил за меня. Утешенным я предстану перед Эрешкигаль. Святилище Инанны уцелело. Теперь прощай. Позволь мне в последний раз насладиться покоем.

Гильгамеш покорно отступил на несколько шагов. Понурив голову, он стоял и смотрел, как Бирхутурре бросает последний взор на небесных овец^[27]. Лицо ратника постепенно каменело, глаза превращались в янтарные капли. Наконец он испустил дух. Вождь приказал вырыть для него глубокую яму, положить туда оружие, фаянсовую посуду, несколько корзин ячменя, два кувшина с водой и драгоценную медную подставку. Когда все это было выполнено, рабы опустили в могилу завернутое в циновку тело почившего военачальника. На месте погребения Гильгамеш заколол десять быков и устроил поминальный пир, на который пригласил всех военачальников и старейшин Больших домов, выпущенных по случаю победы из заточения. Каждый воин получил от него по невольнику, а командиры – богатые земельные угодья. Празднества продолжались три дня.

Полутемная прихожая клубилась духотой, источала въевшийся запах потных тел и известковой пыли. Красноватый зигзагообразный узор тускло поблескивал на стенах, в дальних углах виднелись тростниковые корзины, на полу лежали истрепанные циновки. Возле входа скорчилась девочка-служка. Она дремала, прислонившись щекой к рельефному изображению Инанны на стене. Нарахи приблизился к ней, тронул за плечо.

– Я пришел к Шамхат, – сказал он. – Может ли несравненная дочь Звезды Восхода принять меня?

Девчушка хлопнула огромными глазищами, вскочила с тростникового табурета и умчалась в коридор. Нарахи остался ждать. Он побродил по прихожей, выглянул на улицу, покачал головой. В городе ему не нравилось. Слишком пыльно, слишком шумно, слишком много странных людей. Даже на постоялом дворе, где он снял каморку, всюду шныряли какие-то непонятные типы, прятавшие что-то под одеждой и вполголоса разговаривавшие с хозяином. Оставлять там онагров было, пожалуй, небезопасно. Нарахи хотел побыстрее уладить все дела и с первой зарей вернуться домой.

К нему вышла женщина, очень красивая, в туго перетянутой льняной тунике и кожаных сандалиях. Молочная чистота ее лица, густо натертого белилами, подчеркивалась мерцающей чернотой выкрашенных углем зубов. Изящно подведенные глаза переливались сине-фиолетовым светом. В ушах покачивались тяжелые золотые серьги с самоцветами, короткие черные волосы, уложенные в пышное каре, переплетались желтыми, красными и голубыми ленточками. Каждое ее движение сопровождалось легким перезвоном многочисленных браслетов на запястьях и лодыжках, на выступающей груди покоилось изумительное жемчужное ожерелье. Тело ее распространяло чудный запах, ударявший в голову и заставлявший сердце биться гулко и призывно. Ошарашенный красотой вошедшей, Нарахи стоял, не в силах вымолвить ни слова. Видя его растерянность, женщина улыбнулась, сказала:

– Мир тебе, гость святилища Инанны! Ты звал Шамхат?

– Да, прекраснейшая из смертных, – ответил Нарахи. – Я звал тебя.

– О нет, я не Шамхат. Мое имя – Геме-Тирари. Как и Шамхат, я посвятила душу и тело нашей владычице Инанне. Могу ли я заменить тебе предмет твоих желаний?

– Увы, – ответил селянин, чуть поколебавшись. – Мне нужна только Шамхат.

– Что ж, – непринужденно ответила женщина, – тогда тебе придется подождать. Посиди здесь, рабы вынесут фиников и сикеры. Впрочем, ты можешь попросить Шамхат о дне и часе встречи, когда она будет свободна только для тебя. Что выбираешь?

– Я не могу ждать другого дня, восхитительная Геме-Тирари. Передай Шамхат, что я отдам трех волов и десять мешков ячменя за встречу с ней. Передай ей это, о прелестница, угодная Инанне, и пусть печень ее растопится для Нарахи, земледельца из Дома Орла.

– Хорошо, я передам ей это. – Женщина еще раз улыбнулась чернозубой улыбкой и ушла, позвякивая браслетами.

Нарахи как зачарованный смотрел ей вслед, потом тихо выдохнул и опустился на циновку. Две маленькие рабыни вынесли ему кувшин сикеры и блюдо фиников, но селянин даже не притронулся к ним. Предстоящая встреча тревожила его. Мысль, подсказанная ему стариками и выглядевшая поначалу столь соблазнительной, теперь казалась все более странной и нелепой. Возможно, на него так подействовал город с его диковинными обычаями и незнакомыми людьми. Он тосковал по деревне, по тому миру, где все было просто и незатейливо. Дом неба подавлял его своей громадой. Ему казалось, что каждый камешек здесь, каждая пылинка дышат присутствием Инанны. Это был отголосок давней детской мечты о чуде, той мечты, что живет в нас всю жизнь, являясь во снах, приходя в моменты любви и одиночества. Поглощенный этими переживаниями, селянин не заметил, как заснул. Тело его, утомленное дневными заботами, незаметно расслабилось в прохладе храма, руки безвольно упали, отяжелевшие веки опустились вниз. Спал он без сновидений, целиком растворенный в пучине беспамятства. Спустя некоторое время его разбудил веселый женский голос. Нарахи очнулся и испуганно заморгал. Ему понадобилось несколько мгйовений, чтобы вспомнить, где он находится.

– Ты – Нарахи? – спрашивала его высокая стройная девушка, сверкая ослепительной улыбкой. У нее были неряшливо распущенные русые волосы, маленький нос и большие голубые глаза. По всей видимости, она была не местной. Сглаженность скул и светлые волосы указывали, что родина ее находится далеко на севере, среди бескрайних лесов и снежных гор. Красота ее показалась Нарахи какой-то блеклой, особенно в сравнении с точеным великолепием Геме-Тирари. Выгоревшая на солнце кожа пергаментом обтягивала тощее тело, нечесаные волосы спутанными космами низвергались на плечи. Если это и была пресловутая Шамхат, облик ее глубоко разочаровал Нарахи. Поистине, странны и непонятны были вкусы горожан, восторгавшихся столь неприглядным товаром.

– Я – Нарахи, – подтвердил селянин, поднимаясь.

– А я – Шамхат, – весело откликнулась девушка. – Пойдем, – она резво схватила его за руку и потянула в коридор.

Нарахи устремился за ней, онемев от изумления. Служительница Инанны скакала подобно горной козе, она мчалась вперед, словно молодая антилопа, упиваясь быстротой своих ног и совершенством тела. Движения ее были порывисты и резки, голос – звенящий и радостный, словно трели весенних птиц. Крепко держась своей мягкой теплой ладонью за огромную мозолистую лапу Нарахи, девушка как будто передавала ему свое настроение. Селянин почувствовал, что его тоже захлестывает волна необыкновенного счастья, ему захотелось плясать и петь, прославляя очарование жизни. Но вскоре он начал задыхаться. В боку его закололо, перед глазами пошли круги.

– Быстрее, быстрее, – подбадривала его Шамхат, чувствуя, что он замедляет ход. – Не отставай, селянин. Инанна ждет нас.

– Не могу, – признался Нарахи, останавливаясь. – Прости, лучезарная Шамхат. Ноги мои не так резвы, как раньше, тело не так сильно. Пощади бедного земледельца, не погуби его своей прытью.

– У, бедный, – посочувствовала ему девушка. – Работа отняла у тебя силу. – Она лукаво посмотрела на него. – Но главной силы Инанна тебя не лишила?

Нарахи не успел ответить. Шамхат расхохоталась и вдруг закружилась в танцующем вихре. Плавно изгибаясь то в одну, то в другую сторону, она поплыла по невидимой реке, уносившей ее в неизвестность, и тихонько пела неведомый мотив:

– На-на-на-на-на... на-на-на-на...

Селянин шел за ее голосом – ослепленный обожанием, исступленно алчущий прикосновения к ней. Омут наслаждений манил его, теребил воображение. Овладеть этой женщиной – здесь, сейчас, насытить свою стонущую плоть – вот о чем думал он. Вожделение засасывало его, разум отступал под напором бешеного желания. Волшебный образ русоволосой дочери Инанны покорил его, отнял волю, опутал паутиной соблазнов. Нарахи был как в дурмане. Он уже ничего не видел, кроме этого образа, ничего не слышал, кроме удаляющегося женского голоса, беззаботно напевавшего:

– На-на-на-на-на... на-на-на-на...

Но глаза продолжали предательски отмечать обстановку, разрушая целостность впечатления. Ноги его ступали по холодным известковым плитам, ноздри дрожали от всепроникающего аромата мирра и ладана. Ритмический красный узор на стенах околдовывал сознание, привораживал взор. Где-то сбоку то и дело возникали причудливые картины, полные обнаженных тел, сладострастно закаченных глаз и сплетенных в змеином клубке рук и ног. Слышались блаженные стоны, всхлипывания, вздохи.

Шамхат пропала на мгновение, но вскоре обнаружилась в одной из боковых комнат. Скинув тунику, она лежала на львиной шкуре, соблазнительно изогнувшись телом. Во взгляде ее, устремленном на вошедшего Нарахи, было что-то пугающее. Как будто раскаленное железо коснулось лица земледельца, мгновенно отрезвив его. Он вдруг заметил дымок, исходивший от стоявших по углам кедровых и сандаловых курильниц, ощутил сладковатый привкус на языке. Ужасная догадка осенила его. Ну конечно! Этот приторный запах, эти прозрачно-сероватые ошметки, летавшие повсюду, – все свидетельствовало о том, что причиной его странного забытья были одуряющие травы, в избытке курившиеся в храме. Опьянение его сменилось брезгливостью. Он зашатался, едва не падая от тошноты, но быстро овладел собой и произнес холодным голосом:

– Прикрой свою наготу, сиятельная дочь Инанны. Я пришел поговорить о деле.

Недоверие пробежало по лицу Шамхат. Сев на колени, она спросила:

– Ты не хочешь соединиться со мной?

– Ан – свидетель, я жажду этого, – вырвалось у Нарахи. – Но имущество мое слишком мало, чтобы оскорблять его ничтожеством твою красоту.

– Зачем же ты явился сюда? – гневно воскликнула служительница Инанны, набрасывая тунику. – Ты – лживый грязекопатель, известно ли тебе, что полагается обманувшему богиню? Сейчас на мой зов явятся стражи святилища. Они проучат тебя, каково смеяться над той, кому судьбою даровано разговаривать с небожительницей.

– Не сердись на меня, о грозная Шамхат, – взмолился земледелец, падая на колени. – Не смеяться я пришел, но просить о помощи. Трех волов и десять мешков ячменя отдаст наша деревня непреклонной Инанне за избавление от лесного демона, что поселился в нашей роще. О великая, знаменитая Шамхат, прекрасная ликом, чистая мыслями, спаси наши стада и поля от злых чар, насланных Забабой! Соверши благодеяние, кудесница, приближенная к богине, и да разнесется молва о твоей красоте от Урука до самых отдаленных стран.

– Чем же могу я помочь вам? – недовольно спросила красавица, поднимаясь на ноги.

Нарахи вытер вспотевший лоб. Можно было перевести дух.

Глава шестая. Праздник жизни

Детства своего Энкиду не помнил. Все его воспоминания начинались с того дня, когда он появился в лесу. Он возник как-то сразу, вдруг, – существо без прошлого, но с четким осознанием своего места в этом мире. Он был хозяином леса и покровителем животных. Ему не пришлось завоевывать это право, оно утвердилось за ним в тот момент, когда он обрел память. Он не был похож на остальных зверей. Шерсть его не отличалась густотой, когти были короткие и ломкие, а хвоста и вовсе не было. Последнее обстоятельство причиняло ему большие неудобства и служило источником постоянного недоумения, в котором он с некоторых пор пребывал. Он чувствовал, что еда и сон не доставляют ему прежнего удовольствия. Тело его жаждало новых впечатлений. Будучи господином леса, он спасал зверей от безволосых, что приходили извне со смертоносными орудиями и приносили запах дыма и пищи; он лечил их от ран и болезней, разрешал их споры, водил их на водопой и предводительствовал на охоте. Но он был одинок. Чувство одиночества посетило его недавно, несколько дней назад. Оно пришло вместе с непонятной тревогой, поразив его смутными терзаниями, которые были тем сильнее, чем чаще он задумывался над их причиной. Во сне ему стали являться страшные призраки, которые окружали его, смеялись над ним и готовились сожрать. Просыпаясь в холодном поту, он с испугом озирался вокруг, боясь, что сон повторится наяву. Он стал мнителен. Ему казалось, что кто-то неотступно следует за ним, повторяя каждый его шаг. Он взял в привычку оглядываться на ходу, путать следы, менять место ночлега. Но страх не уходил. Напротив, он становился все сильнее, занозой сидя в печени. Стремясь отогнать это противное чувство, Энкиду стал куролесить – валить деревья, менять русла рек, осушать болота, нападать почем зря на быков и львов. Но все было тщетно. Кто-то невидимый словно потешался над ним, ввергая в исступление своей недосягаемостью. Энкиду озлобился. Он прогнал от себя всех зверей и стал в одиночестве бродить по лесу. Никто не осмеливался подойти к нему. Даже цикады затихли, боясь рассердить повелителя.

И тут он услышал пение. Это были не привычные его уху переливчатые трели лесных птах, а растянутые, грубые звуки, которые как будто гудели в пространстве, вливаясь в уши скрежещущим водопадом. Они завораживали своей безыскусностью и какой-то непостижимой красотой. Энкиду удивленно прислушался. С тех пор как он себя помнил, ему не доводилось слышать ничего подобного. Больше всего пение напоминало стон выпи и уханье совы, но звонкость, наполнявшая его, рождала какую-то поразительную, неведомую доселе притягательность. К своему изумлению, Энкиду заметил, что понимает слова песни.

Близость супруга – женщине радость,

Облик его – медовая сладость.

Львиная сила – женщине радость,

Облик супруга – медовая сладость.

Гильгамеш был великолепен. Узорчатая юбка с бахромой, расшитая золотыми нитями и жемчугом, прикрывала его ноги до самых щиколоток. Кожаный пояс с массивной серебряной пряжкой и медными бляхами туго перетягивал талию, подчеркивая упругую покатость мышц. Волосы, завитые в аккуратные черные колечки, локонами рассыпались по плечам. На груди его висело несколько бронзовых оберегов, инкрустированных драгоценными камнями. Тело, тщательно вымытое и натертое мирровым маслом, блистало на солнце тысячами веселых бликов. В правой руке он держал ветви тамариска с восьмилепестковыми розетками^[28], в левой сжимал поводья от колесницы, разукрашенные разноцветными лентами. Толпа, стоявшая вокруг, бесновалась в пляске, оглушительно славя Инанну и ее божественного мужа – пастуха Думузи. Дорогу, по которой должен был проехать вождь, устилали цветы, с крыш домов сыпались спелые финики и ячмень. Стоявший позади вождя храмовый хор под звуки свирелей и литавр старательно выводил торжественный гимн небесной покровительнице Урука:

Сокровище богов, жемчужина восхода!

Прекрасен лик твой, избранная дочь!

Великая богиня, любимица народа,

Лишь ты из всех богов превозмогаешь ночь!

Гильгамеш тронул поводья, и колесница медленно поехала. Люди восторженно заревели, из толпы полетели пожелания и просьбы. «Принеси нам урожай, вождь» «Фиников, полбы побольше...» «Вода чтоб не уходила!» «И скоту приплод...» «Детишкам здоровье...» Ахор все не унимался:

Сильнейшая из сильных, юнейшая из юных!

Мы молимся тебе, да не оставишь нас!

Суровой непреклонностью ты усмиряешь буйных.

Все ходим мы под взглядом твоих неспящих глаз.

Звенели свирели, прыгали акробатки, четверка ослов в шерстяных попонах неспешно тянула колесницу. Гильгамеш горделиво поводил головой, красуясь своим неповторимым нарядом. Сегодня он был не просто вождем, но воплощением Думузи, возлюбленным мужем прекрасной и грозной Инанны. От его умения угодить ненасытной богине зависело благосостояние страны. Он, источник горя и вожделения могущественной Звезды Восхода, решал сегодня, поспеет ли в срок урожай, уродится ли скот и сколько будущих воинов принесут на свет урукские женщины. Ощущение это, знакомое ему по прошлым церемониям, ныне дополнялось каким-то новым чувством, обретенным после победы над Аккой. Это было чувство покоя, умиротворенное осознание собственного величия. Оно давало вождю убеждение, что на его стороне высшая правда, что боги благоволят ему, а значит, все совершенное им прежде произошло во исполнение их воли. Уверенность в этом наполняла Гильгамеша восторгом. Никто, ни один самый ужасный враг не был ему страшен, пока на его стороне был небесный совет богов. Пусть досадуют завистники из Ура и Киша, пусть строят свои козни и плетут заговоры, отныне он недосягаем для них, ибо его путь – это путь Творцов.

Энкиду во весь дух мчался через рощу, спеша увидеть ту, что своей песней вызвала в нем это странное, сладостное в своей неиспытанности дрожание в теле и легкое кружение головы. Почему-то он знал наверняка, что это женщина, самка в самом расцвете сил и молодости. Он знал это так же точно, как и то, что если не овладеет ею, то умрет. Умрет от разочарования, от невозможности постичь неизведанное, от того, наконец, что лес со всей своей свободой и неколебимым покоем опостылел ему. Он хотел заново разжечь в себе угасающий огонь, хотел вновь ощутить дразнящее чувство постижения тайны. Внимая голосу незнакомки, он с восхищением думал, что огонь этот опять набирает силу, что он пылает все ярче и ярче и скоро вспыхнет ослепительным пламенем, столь же могучим и жарким, как в первые дни его существования. Перескочив через поваленный ствол дерева и смахнув ненароком двух спаривающихся ящериц, Энкиду выбежал на опушку. Именно здесь, на берегу журчащего ручейка, он встретил когда-то существо с равнины. Оно явилось в лес, чтобы ловить и убивать его братьев, но жестоко обманулось в своих ожиданиях. Энкиду завлек его в самые дебри пущи, напугал и лишил сил. Ввергнутое в отчаяние, существо в страхе бежало от него. Здесь, возле тихого болотца, заросшего камышом и осокой, оно умывалось студеной водой, нерасчетливо оставив в стороне орудия убийства. Энкиду наблюдал за ним из зарослей тростника. Что-то заставило его подойти поближе к пришельцу. Он и сам не заметил, как оказался подле него. Существо чем-то заинтересовало хозяина леса. Он ощутил необоримую потребность коснуться его, потрогать странную безволосую шкуру, заглянуть в глаза. Но когда равнинный убийца заметил Энкиду, он вперил в него такой взгляд, что у повелителя зверей дыбом встала шерсть, а лапы заныли в пронзительной боли. Охваченный ужасом, Энкиду бросился наутек. Он примчался в свое логово, забился в самую его глубь и пролежал там до самого вечера. Лишь ближе к ночи он осмелился вылезти наружу. С тех пор страх неотступно преследовал его. Засыпая, Энкиду вновь и вновь видел перед собой этот взгляд, и даже на охоте, сворачивая шеи быкам, он с содроганием думал о его парализующей силе, заставляющей даже самых бесстрашных замирать в оцепенении. Ныне, вновь оказавшись на месте роковой встречи, Энкиду застыл в страшном предчувствии. Он настороженно оглядел заросли куги, готовый при малейшей опасности скрыться в пальмах. Но заросли были тихи, лишь деловито шуршали водяные крысы да неумолчно стрекотали кузнечики. Это подбодрило Энкиду. Сопя от ужаса и вожделения, он раздвинул камыши и замер.

Брачное ложе, священное ложе

Мы для вождя и богини разложим,

Чтобы Инанна на нем возлегла,

Семя Думузи в себя приняла.

Так пели девушки из храма Инанны, готовя постель для своей госпожи. Десять прекраснейших избранниц Больших домов бабочками порхали по комнате, взбивая подушки, окуривая помещение ароматным дымом и рассыпая повсюду лепестки цветов. За ними присматривала надзирательница – строгая черноволосая женщина с нарумяненным лицом и тонким серебряным обручем на шее. Талию ее обтягивал широкий кожаный пояс, в волосах поблескивала золотая пыль. То и дело она бросала проницательный взгляд в соседнюю комнату, где рабыни умащали маслами тело богини и шептали над ней заклинания. Сыпались веселые шутки, звенел смех и радостные песни.

Траву нумун на ложе мы бросим,

Что побывала в кедровом куренье.

Дать людям благо богиню мы просим,

Да не отвергнет она приношенье!

Надсмотрщица подняла руки и громко хлопнула в ладоши.

– Вы хорошо послужили богине, о девы Урука. Владычица довольна вами. – Она тонко улыбнулась, заговорщицки понизив голос. – А теперь бегите на кухню. Там вас ждет угощение.

Девушки выбежали из комнаты. Надзирательница еще раз окинула взглядом спальню, прошлась вдоль стен, проверяя наличие масла в светильниках, потом приблизилась к ложу. Постояла немного, отрешенно поводя ладонью по благоуханному покрывалу. Ей вспомнилось, как двадцать лет назад на этом самом месте лежал невысокий коренастый человек с изуродованным ухом и глубоким шрамом через бедро. Он лежал, приоткрыв слюнявый щербатый рот, и смотрел на нее жадным пронизывающим взором похотливого зверя. Желтые белки его глаз с красноватыми прожилками слезились, он часто моргал, силясь разглядеть ее в неверном пламени светильников. Пальцы на его мощных дланях слегка подрагивали, обвислый живот поднимался и опускался в тяжелом дыхании. Он был похож на постаревшего тигра – силы уже не те, да и шкура облезла, но тело полно страсти и желания. Таким предстал перед нею божественный пастух Думузи в образе воителя Лугальбанды. Глядя на этого краснолицего, немолодого уже и совсем некрасивого человека, она с горечью думала о своих повергнутых в прах надеждах, о растоптанной мечте, о том, что злая мачеха-судьба подсунула ей вместо прекрасного витязя гадкого вонючего старика, чей облик вызвал бы отвращение даже у непритязательной рыночной шлюхи. Разве могла несравненная Инанна обожать такого Думузи? Никогда! Она с гневом отвергла бы его, превратила в паука, в жука-навозника, обреченного до конца своих дней копаться в отходах и питаться падалью. Такие мысли охватили ее, когда она увидела своего суженого. Он принял ее колебания за робость. Раздвинув губы в сладострастной улыбке, произнес:

– Иди сюда, моя маленькая Инанна.

С колотящимся сердцем она легла рядом с ним. То, что было дальше, вспоминалось ей как один нескончаемый кошмар. Этот Думузи не любил свою Инанну, он презирал ее. Он глумился над ней. Он хотел унизить ее. Он творил с ней невообразимые вещи, и Инанна не выдержала. Слезы горя и разочарования потекли по ее щекам. Она плакала по утерянной чистоте, по растоптанной грезе, по невозможности вернуть былое счастье, а вождь продолжал упиваться ею, марая тело богини слюнями и потом...

В коридоре послышался шум, и женщина обернулась. В спальню вступила богиня. Ее сопровождали четыре невольницы.

– Готовы ли мои покои для встречи супруга? – надменно осведомилась она, подняв накрашенные сажей брови.

– Готовы, госпожа, – склонилась перед ней надзирательница.

Она взяла из блюда, стоявшего рядом с ложем, связку фиников, почтительно приблизилась к Инанне и надела эти бусы на ее смуглую, с медным отливом шею. Затем сделала шаг назад, воздела руки и торжественно пропела:

Маслом кедровым богиня натерлась,

В ложе супруга она возлегла.

Над спящей землею заря распростерлась,

Рассвета звезда на небе взошла!