Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Хочешь ли ты, чтобы Шамхат всегда была с тобою? – спросил он.

– В этом моя мечта. Но душа моя трепещет, когда я вижу, что недостоин стоять рядом с несравненной богиней.

– Она будет твоей, Энкиду. Бессмертные предназначили ее для тебя, сделав орудием своей воли. Они взывают к тебе: «Энкиду, соверши то, ради чего явился ты на свет». Разве дерзнешь ты противиться желанию богов? Они дарят тебе прекрасную Шамхат, но хотят, чтобы ты отдался им всею душою и телом. Ты нужен им, Энкиду, ибо в тебе заключены судьбы страны черноголовых.

– Чего же хотят от меня боги? – спросил Энкиду, озадаченный такими словами.

– Они хотят, чтобы в час, когда они призовут тебя, ты был готов исполнить их волю.

– А в чем она, эта воля? И когда настанет такой час?

– Ты узнаешь об этом в свое время.

Хозяин поднял голову и хлопнул в ладоши.

– Сейчас тебя отведут в место, где ты переночуешь и сменишь одежду, – сказал он. – Проводите нашего гостя к выходу, – велел он явившимся рабам.

Когда Энкиду удалился, Курлиль вздохнул, посидел немного в молчании, затем сказал, обращаясь куда-то в пустоту:

– Ну что же, старейшина? Каковы твои мысли?

Часть стены за его спиной дала трещину и выдвинулась вперед, оказавшись деревянной перегородкой, искусно раскрашенной под цвет комнаты. Из-за перегородки появился Гирбубу, глава Дома Пантеры.

– Полагаю, он сделает все, что мы ему скажем, – прогудел старейшина. – Любовь к этой девке вскружила ему голову.

Иннашагга погладила Гильгамеша по длинным волосам.

– Быть может, боги проверяют тебя на прочность. Ты должен быть крепок, чтобы доказать свою силу.

– Они обманули меня, – мрачно ответил вождь. – Отныне я не верю им.

Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. На бескровном лице его застыло выражение угрюмой обреченности и глубокой обиды. Рядом в курильницах тлели благовония, на медных подставках лежала нетронутая еда, стояли кувшины с сикерой.

– Не оскверняй своих уст богохульством, – строго произнесла супруга. – Ты не первый, кому бессмертные посылают страдания. Будь достоин своей доли и с честью пронеси ее.

Гильгамеш перевернулся на левый бок. Иннашагга посмотрела на него и сокрушенно вздохнула.

– Хочешь, я позову музыкантов? – предложила она. – Вчера на закате я слышала чудесную музыку, доносившуюся из святыни Дна. Давай пошлем туда человека, пусть разузнает, что за искусник играл ее. – Она сделала паузу, потом добавила: – Или, может, позвать акробатов на быках? Они всегда умели развлечь тебя.

– В преисподнюю их, – раздраженно произнес Гильгамеш. – Я не желаю их видеть.

– Что ж, – раздраженно поджала губы супруга. – Тогда и я удалюсь, не буду мешать твоему отчаянию.

– Нет! – выкрикнул Гильгамеш, хватая ее руки. – Не уходи, останься со мной. Лишь ты одна не вызываешь печали в моей душе.

Иннашагга наклонила голову.

– Ты не похож сейчас на вождя, – произнесла она с укоризной. – Ты ведешь себя как разнюнившееся дитя.

Гильгамеш промолчал. Жена продолжала неотрывно смотреть на него.

– В доме табличек^[39], – сказала она, – нам читали притчу о человеке, потерявшем веру в успех. Он был богат и знаменит, окружен большой семьей и верными друзьями. Все было у него, о чем только может мечтать простой смертный. Но однажды удача отвернулась от него. Имущество свое он растерял, пустившись в неудачные сделки, жена и дети покинули его, слуги начали дерзить ему, а прежние друзья насмехались над ним. От всех этих скорбей здоровье его пошатнулось, тело наполнилось хворями...

– Да-да, мне известна эта притча, – брюзгливо прервал ее Гильгамеш. – Охваченный отчаянием, он обратился к богам, каясь в своих прегрешениях, и те откликнулись на его мольбу. Боги вернули ему свое расположение, и стал он жить-поживать да добра наживать. Об этом ты хочешь мне рассказать?

Иннашагга поднялась, сурово сверкнув очами.

– Ты слишком язвителен сегодня, Гильгамеш. Горю твоему я сочувствую, но не могу слышать таких богохульств. Боюсь, мне все же придется оставить тебя. Надеюсь, в одиночестве ты сможешь обуздать свою злобу.

Она удалилась, а Гильгамеш остался лежать, уткнувшись зубами в шерстяной валик у изголовья. Некоторое время он не шевелился, потом медленно приподнялся на руках, достал пальцами кувшин и опрокинул его в рот. Напившись, покачался на одной руке, затем размахнулся и со всей силы жахнул кувшином о стену. После этого упал на ложе и больше уже не поднимался.

Инн. ашагга в гневе и негодовании спускалась по лестнице. Жалость к этому человеку боролась в ее душе с неприязнью. Она любила и презирала его сейчас. Как мог он, вождь великого города и победитель Акки, обратиться в такое ничтожество? Она не могла понять этого. Теряясь в догадках, она непроизвольно искала оправдания такому малодушию, но не находила его. Полная ожесточения, Иннашагга вышла к бассейну и неожиданно наткнулась на Шамхат. Служительница Иннаны сидела, болтая ногами в воде, запрокинув голову к солнцу. Лицо ее излучало совершенное счастье и довольство собой. Повелительница неслышно приблизилась к ней, удивленно осведомилась:

– Что ты тут делаешь, Шамхат? Разве санга не отправил тебя в деревню за зверочеловеком?

Женщина вскрикнула от испуга, вскочила на ноги и торопливо поправила полуспущенное субату.

– Ах, госпожа, – залепетала она. – Не гневайся на свою недостойную рабыню. Сегодня на рассвете я привезла зверочеловека в Урук. Люди санги забрали его, велев мне отправляться в храм и не покидать его до завтрашнего вечера. Но я так устала, а тело мое столь изнурено путешествием, что ноги сами принесли меня к водоему. О всесветлая госпожа, умоляю тебя, не говори о моем проступке санге, не сообщай ему, что видела меня здесь, пусть он пребывает в неведении. Рука его тяжела, а нрав беспощаден. Жестоко покарает он меня за ослушание.

– Успокойся, Шамхат, – ласково промолвила Иннашагга, прижимая ее голову к груди. – Санга ничего не узнает. Не тревожься. Если сюда явятся люди Курлиля, ты сможешь укрыться в моих покоях.

– О всеблагая госпожа, – с благодарностью воскликнула Шамхат, припадая к ее ногам. – Нет пределов милостям твоим.

– Поднимись, Шамхат, – с улыбкой сказала Иннашагга. – Поведай мне, где сейчас то существо, которое ты доставила в град Инанны?

– Этого я не знаю, госпожа. Его забрал Урабу, распорядитель скота. Он встретил нас на пристани и увел лесного человека с собой. Более мне ничего не известно.

– Жаль. Я хотела взглянуть на незнакомца. Он действительно так похож на вождя?

– Неотличим, госпожа. Если поставить их рядом, люди решат, будто в глазах раздвоилось.

– Ах, почему я не была вместе с вами на пристани! Мне так хотелось увидеть это чудо.

– Чудо, госпожа, воистину чудо! Самое удивительное из всех, что доводилось мне лицезреть.

Иннашагга вздохнула.

– Ну хорошо. Пусть я увижу его завтра. Ты же, Шамхат, оставайся здесь. Тебе нужен отдых.

Иннашагга вернулась в холодок коридора, поднялась этажом выше, хлопнула в ладоши.

– Вот что, человек, – сказала она прибежавшему невольнику. – Найди-ка мне Урабу, надзирающего за хлевами. Скажи, что госпожа ждет его в крыле Инанны.

Раб исчез. Иннашагга, задумчиво почесывая нос, прошла в женскую половину дворца, вышла в небольшой дворик с колодцем, засаженный по окружности апельсиновыми и лимонными деревьями. Расположившись в теньке на тонком покрывале, она стала ждать. Урабу долго не являлся. Повелительница уже начала выходить из себя, оскорбленная таким неуважением, но тут распорядитель скота наконец прибыл. Осторожно шагнув на солнцепек, он согнулся в три погибели и вопросил с оттенком равнодушия в голосе:

– Госпожа хотела меня видеть?

– Вот что, Урабу. Сегодня должен был прибыть корабль со зверочеловеком. Мне известно, что санга поручил тебе встречать его. Где это существо? Куда ты проводил его?

– Госпожа ошибается, – мягко ответил служитель. – Санта ничего не поручал мне.

Иннашагга сдвинула брови, устремила на дерзкого испепеляющий взгляд.

– Неужто ты думаешь, Урабу, – с убийственным спокойствием произнесла она, – что твой хозяин сумеет охранить тебя от ярости вождя? Или забыл ты, – возвысила она голос, – о судьбе Лузины, осмелившегося перечить внуку Солнца?

Служитель чуть побледнел.

– Клянусь, госпожу ввели в заблуждение, – пробормотал он, опустив глаза. – Я ничего не знаю об этом деле.

Иннашагга встала. Не сводя с лжеца пылающего взора, она подступила к нему, скрестила руки.

– Запомни, Урабу, – холодящим шепотом сказала она. – Ни ты, ни твой хозяин не в силах оторвать меня от вождя. Я могу вознести вас или бросить на дно зловонной ямы. Выбирай, что тебе ближе.

Служитель метнул на нее осторожный взгляд, облизнул губы.

– Зверочеловек в святилище, госпожа, – произнес он, пугливо озираясь. – Санга не велел мне говорить об этом, грозя ужасными карами. Не серчай на меня, прекрасноликая дочь Инанны, я всего лишь исполняю чужую волю.

– Приведи его сюда, – приказала Иннашагга.

– Госпожа хочет погубить меня!

– Не трепещи, служитель, санга ничего не узнает. Я хочу видеть это существо – безотлагательно, сейчас.

– Я могу провести госпожу к месту, где оно пребывает.

– Мне нужно, чтобы ты привел его сюда.

– Госпожа хочет навлечь на меня гнев санги! Разве высокородный Курлиль не обещал представить его завтра вождю?

– Я не хочу ждать до завтра.

– Госпожа немилосердна...

– Исполняй, презренный червь, или тебя постигнет страшная кара за пререкания с хозяйкой Дома неба.

– Я подчиняюсь, несравненная госпожа.

Устрашенный служитель отступил в полумрак коридора, а Иннашагга вернулась под тень дерева и, самодовольно усмехаясь, прилегла на мягкой траве. Ощущение своего могущества слегка опьянило ее. Нежась в ласковых лучах солнца, она с упоением думала о том, какой бесценный подарок преподнесет мужу и как он будет восхищен, увидев собственного двойника. Это должно будет вывести его из состояния мрачной безысходности, в которое он погрузился после известия о падении Ниппура. Пронизанная сладостным предвкушением, Иннашагга прикрыла глаза и потянулась, застонав от наслаждения. Постепенно теплый ветерок и приятный шелест листьев сморили ее. Погрузившись в сон, она увидела перед собой двойника мужа, который насильно овладел ею и, торжествующе хохоча, изгнал Гильгамеша из дворца. К своему ужасу, она не только не была возмущена этим, но пришла в неописуемый восторг при виде унижения супруга. Подпрыгивая как базарная девка, она подзуживала наглого захватчика: «Растопчи его! Смешай с прахом!» Низвергнутый вождь ползал в ее ногах, умоляя о пощаде, но она была неумолима. Странный сон еще продолжался, когда кто-то осторожно тронул ее за плечо, вырвав из объятий духов ночи. Резко поднявшись, она испуганно уставилась на склонившегося перед нею начальника хлевов. Нерассеявшееся видение туманной дымкой висело перед глазами, страшно путая мысли. В проеме входа недвижимой статуей торчал Гильгамеш. В глазах его был страх. «Неужели этот слизняк привел вождя?» – с удивлением подумала Иннашагга. Она забегала глазами, пытаясь понять, что происходит. Оцепеневшие мысли тягуче проплывали в голове, силясь пролезть сквозь сузившуюся горловину восприятия. Нахмурившись, она устремила взгляд на Гильгамеша. Тот по-прежнему стоял недвижимо, явно смущенный нелюбезным приемом.

– Зверочеловек перед тобой, госпожа, – прошуршал Урабу, выгибая колесом спину.

Потрясенная Инашагга покачнулась и сделала шаг вперед. Ей хотелось подойти поближе к диковинному существу, но какая-то невидимая преграда заставила ее остаться на месте. Невероятное сходство лесного жителя с вождем сбило ее с толку. Все еще не веря своим глазам и втайне подозревая какой-то подвох, она все же решилась подступить к зверочеловеку, заглянуть ему в очи.

– Это чудо, поистине чудо, – прошептала она, заходя существу за спину.

Прикоснувшись к его плечу, она ощутила, как гость вздрогнул. Легкий озноб пробежал по ее руке, всколыхнул сердце.

– Он умеет говорить? – спросила она у служителя.

– Он умеет все, госпожа, – прохрипел Урабу.

Иннашагга вновь зашла спереди, взялась двумя пальцами за подбородок человека.

– Как зовут тебя, чужестранец? – поинтересовалась она, приподнимая его лицо.

– Энкиду, – прогудел тот, бешено поводя зрачками.

– Откуда ты?

– Из страны повелителя Дома неба, – ответил Энкиду как его учили.

Иннашагга обернулась к служителю Инанны:

– Я поражена. Этот человек и впрямь неотличим от нашего великого вождя.

Урабу заискивающе улыбнулся.

– Как прикажешь поступить с ним, госпожа?

Иннашагга немного подумала.

– Я возьму его под свое крыло. Ты можешь быть свободен, Урабу.

– Но, госпожа, – тихо вскричал служитель, – этот дикарь может быть опасен. Я не могу оставить тебя с ним наедине.

– Ступай, – металлическим голосом приказала Иннашагга. – Я не нуждаюсь в твоей защите.

Урабу всплеснул руками, но спорить не стал. Низко поклонившись, он попятился к выходу. Иннашагга еще раз с любопытством оглядела удивительного гостя.

– Сейчас ты предстанешь перед хозяином Урука, – сказала она. – Он пребывает ныне в печали, и твой облик заставит его забыть о треволнениях.

Она поманила Энкиду за собой и направилась в опочивальню.

Вождь лежал, уткнув взор в потолок. На лице его были горечь и досада. Кажется, он еще злился на жену за ее слова и не повернул головы, когда она вошла. Но столь детское выражение своих чувств лишь рассмешило Иннашаггу. Она приблизилась к ложу и сказала с улыбкой:

– Хватит кручиниться, Гильгамеш. Обрати свой лик и узри великое диво.

Гильгамеш скосил на нее глаза.

– О чем говоришь ты? Неужели боги подстроили мне новую пакость?

Иннашагга раздраженно фыркнула и отступила в сторону, открывая взору вождя сгорбленного Энкиду.

– Взгляни, ты узнаешь этого человека?

Гильгамеш приподнялся на локте, глаза его расширились. Прошептав какое-то проклятие, он соскочил с кровати и подошел вплотную к сыну леса. Некоторое время он созерцал его, потом вытянул ладонь и осторожно опустил ее на плечо Энкиду, как бы удостоверяясь в подлинности зрительного образа. Провел ладонью до локтя, плавно отнял руку и, вышагивая как петух, обошел гостя вокруг.

– Что это? – недоуменно обратился он к жене.

– Разве не видишь ты? – весело отозвалась она. – Это твой названый брат, похожий на тебя как две капли воды. Имя его – Энкиду.

Гильгамеш вытер вспотевший лоб, еще раз посмотрел на двойника.

– Братья мои пребывают во храмах, вознося молитвы богам. Этот человек незнаком мне. Откуда он взялся?

– Моя родина – лес, – неожиданно отозвался Энкиду. – Там был я господином, там был рожден и провел первые дни своей жизни. Животные поклонялись мне, а люди трепетали предо мною. Власть моя была безгранична, как твоя власть в этом граде, но я отринул ее, ибо Шамхат, чаровница из Урука, изменила мою суть, пробудила дремлющие чувства, заставила ощутить себя человеком. Она привезла меня сюда, в твою обитель, дабы утешить печень твоей несравненной супруги и вселить радость в твои мысли.

Гильгамеш и Иннашагга застыли в изумлении. Для них было непостижимо и странно услышать столь слаженную речь из уст дикаря. Какой-то испуг охватил обоих, когда они поняли, что пришелец из леса совсем не глупее их. Гильгамеш первым очнулся от оцепенения.

– Что ж, тебе удалось вывести меня из уныния, лесной человек. Ты вернул мне веру в благосклонность богов. Если они посылают мне такое чудо, то, уж наверное, не собираются оставлять мою страну без призрения. – Он обернулся к жене: – Передай прекрасной Шамхат, что я доволен ею. Она развеяла мою печаль и достойна величайшей награды. Пусть санга выдаст ей пять субату из тончайшего льна и двадцать золотых браслетов. На каждом из них пусть граверы выбьют благодарственную надпись, дабы память об этом благодеянии не умерла в веках.

– Я передам Шамхат все, что ты сказал, Гильгамеш. Но не забудь и о награде для своего верного санги. Это он послал Шамхат за лесным человеком. Ему ты обязан тем, что душа твоя возродилась к жизни.

– Клянусь перстнем Энлиля, этот человек мне дороже меди! Воистину, я не прогадал, поставив его сангой. Уже в который раз он выручает меня, вытаскивая из пучины отчаяния. Счастлив вождь, имеющий таких слуг. Эй, рабы, позовите ко мне достопочтенного Курлиля! Я хочу лично отблагодарить того, кто неотступно радеет о благе Дома неба.

Санга не заставил себя ждать. Словно демон из подземного мира, он возник на пороге, увидел Энкиду и позеленел от страха. Губы его затряслись, борода заходила ходуном, тело пронзила мелкая дрожь. Забыв об учтивости, Курлиль неотрывно смотрел на дикаря и не произносил ни звука. Урабу с перекошенным лицом маячил за его спиной, испуганно моргая глазками.

– Санга уже здесь, Гильгамеш, – произнесла Иннашагга, осклабясь.

Вождь обернулся, тремя шагами пересек комнату и заключил сангу в объятия.

– Я воздаю тебе хвалу, Курлиль. Ты утешил меня в печали и вернул к жизни. За это я дарую тебе право собирать урожай с плодороднейшего поля в угодьях Инанны – да будет оно навеки принадлежать твоему роду. Пусть писцы внесут твое имя в список родовитейших старейшин – отныне ты один из них. И да обрушится проклятье Эрешкигаль на любого, кто осмелится попрекнуть тебя низким происхождением.

Санга все еще ничего не понимал и лишь бессмысленно хлопал глазами. Смертельная бледность не сходила с его лица. Гильгамеш заметил странное состояние своего слуги и расхохотался.

– Я вижу, награда лишила тебя дара речи. Что ж, привыкай к своему новому положению, санга. Не каждому выпадает такая удача.

– Он не подозревал, что ты так рано узнаешь о подарке, – смеясь, произнесла Инннашагга. – Мы условились предъявить тебе его завтра, после утренней трапезы. Но печаль твоя была столь безутешна, что я решила нарушить договор с сангой. Надеюсь, благочестивый Курлиль не держит на меня зла за этот маленький проступок.

– О нет, госпожа! – выдавил тот из себя. – Как могу я, презренный смертный, держать зло на живое воплощение Инанны? Душа моя ликует, видя радость на лице вождя. Счастье внука Солнца – мое счастье, и я преисполнен восторгом при мысли, что оказался причастным к этому.

Гильгамеш повернулся к Энкиду и взял его под локоть.

– Пойдем, я покажу тебя матери.

Они поднялись на верхний этаж, прошли в женскую половину дворца и заглянули в покои Нинсун. Мать куда-то отлучилась, поэтому Гильгамеш разослал рабов по зданию найти ее. Вскоре она явилась. В окружении рабынь и храмовых служительниц Нинсун вошла в комнату, полная удивления и тревоги. В последние дни она не находила себе места от тревоги за сына. Несмываемый налет печали опустился на ее чело, обострил скулы, загнул вниз уголки губ. Весть о том, что Гильгамеш зовет ее, обрадовала Нинсун, но в то же время и обеспокоила. Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Едва войдя в комнату, она замерла, в растерянности переводя взгляд с Энкиду на Гильгамеша и обратно. Лик ее побелел, дыхание участилось, в глазах отразился ужас. Схватившись за сердце, она стала медленно оседать. Стоявшие позади служанки подхватили ее, помогли устоять на ногах, медленно подвели к стоявшему у стены стулу с высокой спинкой. Гильгамеш в испуге подскочил к матери, но та движением руки отстранила его. Опустившись на табурет, она с изумлением уставилась на него и Энкиду.

– Не пугайся, матушка, – успокоил ее Гильгамеш. – Человек, что предстал перед твоими очами, не призрак. Он уроженец леса, предводитель зверей, наводивший ужас на охотников. Имя ему – Энкиду. Он жил как дикарь, пока знаменитая Шамхат своей красотой не пробудила в нем человеческую сущность, заставив выйти к людям. Совершив сие чудо, она по велению санги привезла его в Урук, дабы развлечь и удивить меня. Ты видишь, матушка? Этот человек – знак богов, который послан мне в утешение. Бессмертные не отвернулись от града Инанны, они по-прежнему опекают его, провозвещая грядущее процветание. Как слеп я был, когда усомнился в этом! Мне нет прощения. Лишь богатыми жертвами могу я искупить вину перед Творцами.

Нинсун ожила, ободренная этими словами. Краска вернулась на ее лицо, глаза заблистали любопытством. Поднявшись, она приблизилась к Энкиду, провела мягкой ладонью по его волосам и щеке.

– Значит, твое имя – Энкиду?

– Да, госпожа, – ответил житель леса.

Он глядел на нее сверху вниз, не отводя взора. Такая неотесанность развеселила Нинсун, пробудив в ней теплое чувство. Его поразительная похожесть на сына и непривычная чуждость условностей вызвали в ней странное ощущение, будто этот человек крепко повязан с Гильгамешем общностью судеб. Охваченная прозрением, она сказала:

– Ликом и телом ты неотличим от вождя, да и удел ваш столь же сходен. Всевышние боги поставили вас над другими, дали право карать и миловать, облекли могуществом. Ныне ты утерял свою власть, но лишь для того, чтобы встретить моего сына. В этом вижу я божий промысел. Не случайно боги свели вас друг с другом, не случайно слепили по одной форме. Соединенные вместе, вы обречены высшим наказом совершить великое дело.

– Да-да, матушка, я тоже чувствую это! – воскликнул Гильгамеш. – Все это не случайно. Боги хотят сказать что-то мне, но я не могу пока распознать их намек.

– Загляни в свою душу, и ты поймешь, о чем толкуют тебе Творцы.

– Душа моя бурлит от необузданных страстей. Разнообразные желания переполняют ее, заставляя искать великих свершений, кои прославили бы мое имя и сделали его бессмертным.

– Мечта, достойная великого вождя. Но отчего ты не стремишься к ней, а пребываешь в бездействии?

– Оттого, что Киш утратил величие и цель, к которой я стремился, пропала. Пока Акка был могуч и непобедим, торжество над ним вселяло в меня силы. Но теперь, когда город Забабы унижен, борьба с ним перестала вдохновлять меня.

– Найди себе иную цель. В мире так много дел, требующих твоего участия.

– Все это дела, заботящие лишь простых смертных. Люди забудут обо мне, как только я разрешу их трудности.

– Но быть вождем – это не только сражаться на стенах. Кто, кроме тебя, расчистит каналы, кто выроет колодцы, кто обустроит пристань и возведет новый храм?

– Я знаю это, матушка, но все это не то...

– Ты хочешь стать знаменитым? – вдруг вопросил Энкиду, искоса поглядывая на Гильгамеша.

Вождь удивленно посмотрел на него. Никому не позволено встревать в разговор повелителя с его матерью. И уж верхом неучтивости было обращение к владыке Урука как к равному. За эти проступки дерзкий мог поплатиться жизнью. Но лесного человека извиняло то, что он прибыл из деревни, где не имеют представления о манерах.

– Да, – неохотно бросил Гильгамеш. – В этом моя мечта.

– Я подскажу тебе способ.

– Ты? – удивился вождь.

– Да.

Гильгамеш с кривой улыбкой посмотрел на него.

– Ну что ж, открой мне свой способ. Быть может, он вернет мне вкус к жизни.

– Далеко-далеко на западе есть кедровая гора, где живет страшное чудовище Хувава. Всех, кто приближается к ней, пронизывает неодолимый ужас, прогоняющий их прочь. Люди и звери обходят эту гору стороной и трепещут, когда слышат вой Хувавы. Не было доныне героя, отважившегося взойти на гору. Тот, кому удастся сделать это и поразить чудовище своей секирой, наделен будет славой и почетом во веки веков. Но если смельчак погибнет, он обречет на смерть весь свой род и землю, в которой был рожден.

– Я знаю эту легенду, – снисходительно отозвался Гильгамеш. – Истины в ней не больше, чем в сплетнях торговок.

– Это не легенда. Когда я жил в лесу, перелетные лебеди рассказывали, что видели эту гору собственными глазами и слышали вой Хувавы. Этот звук настолько перепугал их, что они немедля свернули с пути, хотя летели высоко над землей.

– Выходит, ты понимаешь язык зверей? – воскликнул Гильгамеш.

– Понимаю. И берусь провести тебя к этой горе, если печень твоя пламенеет к подвигу.

Вождь повернулся к матери.

– Посоветуй, матушка, как мне быть? Стоит ли мне довериться пришельцу из леса или надо сперва довести до конца то, что я начал?

– Тебе решать, сын мой. Есть разные способы остаться в памяти потомков. Кто-то поражает чудовищ, кто-то возводит новые храмы. Я не могу дать тебе совет. Выбирай сам, что тебе ближе.

Гильгамеш опасливо посмотрел на Энкиду, в волнении заходил по комнате, потирая кулаки. Потом резко остановился, покачался на ступнях.

– Если я возведу стену, – медленно проговорил он, – жители Урука будут славить меня как благодетеля. А если уничтожу Хуваву, вся страна черноголовых преклонится предо мною. – Он повернулся к Энкиду: – Веди меня, лесной человек. Я верю, тебя послали боги, дабы я выбрал эту стезю. Победа наша предрешена, и слава о нас будет греметь, покуда растут травы и солнце всходит на небосклоне. – Заметив, что мать горестно качает головой, он обернулся и спросил ее с радостным недоумением: – Разве ты не рада моему выбору?

– Не мне судить, какой выбор лучше. Бессмертные боги определяют наши судьбы, взвешивая их на мировых весах. Но почто они наделили тебя столь беспокойным нравом?

– Ах, матушка! – весело воскликнул Гильгамеш. – В этом счастье мое. Разве лучше бы было, если б твой сын вырос трусливой мышью?

Нинсун устало улыбнулась, безнадежно махнув рукой. Гильгамеш похлопал Энкиду по спине и вышел с ним из покоев матери.

Часть третья. Путь в вечность

Глава первая. Путешествие к кедровой горе

Они отплыли на другой день. Купец из Мари за сто сиклей^[40] серебра согласился доставить их в свой город. Гильгамеш скрыл от него свое настоящее имя, чтобы хитрый делец не заломил чрезмерную цену. К счастью, среди людей торговца не нашлось никого, кто знал бы урукского вождя в лицо, поэтому Гильгамеш мог со спокойной душой отправляться в путь, не опасаясь, что возле Киша ушлый пройдоха продаст его людям Акки.

Покидая Урук, он поручил Курлилю и Забарадибунугге достроить стену. На прощание мать благословила обоих искателей приключений, дав каждому по оберегу. «Заботьтесь друг о друге, – поучала она их. – Не бросайте в беде. Вы теперь как две части единого целого. Если один будет страдать от ран и болезней, то и другому жизнь станет не мила». Вооруженные этим наставлением, они поздним вечером, под покровом темноты, покинули Дом неба.

Пятнадцать дней плыли до Ниппура. Погода стояла жаркая, с окрестных степей дул горячий ветер, принося тучи пыли и песка. По обе стороны реки тянулась бесконечная серая равнина, изредка нарушаемая чахлыми зарослями полыни и шалфея. По голой спекшейся земле бегали суслики, бродили дикие ослы, лениво переворачивались кустистые шары перекати-поля. Белыми пятнами блестели солонцы. Иногда попадались рощи финиковых пальм и тополей, окруженные ковыльными лугами. Берега покрывала осока, летали стрекозы и бабочки, в стеблях слышался плеск воды и глухое рычание. Сурова и бесприютна была земля эдена^[41], обитель великого народа черноголовых.

Несколько раз налетал шквал, поднимал большие волны, заставляя торговца приставать к берегу и пережидать стихию. Однажды ночью разразилась гроза. Сверкала молния, хлестал беспощадный ливень, размокшая земля кусками сползала в реку. Ближе к утру гроза утихла, но установился такой холод, что все стучали зубами, не в силах согреться. Затем выглянуло солнце, и берега задымились испариной.

Без остановки миновав Шуруппак и Исин, они сделали краткую остановку в Ниппуре. Купец должен был встретиться здесь с торговым посредником, который вел его дела с храмом Энлиля. Гильгамеш воспользовался случаем, чтобы показать Энкиду город.

Столица страны черноголовых произвела на бывшего хозяина леса ошеломляющее впечатление. Даже блистательный Урук померк рядом с великолепием Энлиля. Особенно восхитителен был храм – огромный, вознесенный на невероятную высоту, дышащий мощью и мрачным величием. Жители Ниппура называли его Горным домом – парящий в поднебесье, он и в самом деле казался выстроенным на горе. Словно зачарованный, Энкиду смотрел на него, размышляя про себя, насколько же грозен и могуч должен быть бог, если святилище его столь изумительно.

Внутри храма шло богослужение. Вышагивали степенные служители в раззолоченных одеждах, бряцали двулезвийными топорами главы Больших домов, били поклоны старосты кварталов и богатейшие лица города. Слаженно бухали кимвалы, неистово заливались дудки, раскатисто гремели литавры. Хор из нескольких десятков голосов торжественно возносил хвалу божественному покровителю Ниппура:

О Энлиль, судеб вершитель,

Всех земель распорядитель,

Бог, чье слово непреклонно,

Чьим указам все покорны,

Оком ты скользишь по свету,

Наблюдаешь всю планету,

Твой престол высок и ясен,

Твой закон чист и прекрасен,

Боги пред тобой смиренны,

О владыка несравненный!

Уши Энкиду заныли от непривычного шума, в глазах зарябило от самоцветов, покрывавших убранство храма и одежды людей. Гильгамеш поспешил вывести его из святилища, чтобы зверочеловек не упал в обморок.

Улицы Ниппура были не менее впечатляющи. Ровные, с плавными изгибами, они кольцами расходились от центра, нанизанные на несколько поперечных кварталов, которые брали свое начало за городскими сценами и упирались прямо в подножие Горного дома. По кварталам ездили колесницы, развозя важных сановников и купцов. Их сопровождали воины на ослах, нещадно хлеставшие плетьми зазевавшихся прохожих. Вдоль домов росли абрикосы и мандарины, в кронах деревьев пели птицы, у стен, развалясь в прохладной тени, резались в кости старики. В некоторых местах на обочинах улиц стояли истощенные люди с горящими глазами и громко, нараспев читали стихи. Некоторые из них взбирались на невысокие, тщательно обтесанные камни, чтобы окружающие могли лучше видеть их. Перед ними бегали полуголые дети с корзинами, приставали к каждому встречному, выпрашивая горсть зерна или серебряный сикль. Энкиду остановился возле одного из таких декламаторов, прислушался.

В вышине его престол,

Изобилен божий стол,

На горе Экур священной,

В месте чистом и нетленном.

Храм Энлиля – твердь небес,

Столь незыблем он и вечен.

А обряд – зеленый лес,

Бесконечен, безупречен.

Словно бездны первозданной

Скрыты с глаз его законы,

Как святынь тайник желанный,

Божья суть – зенит бездонный.

Его речи – то молитвы,

Слово бога – заклинанье,

Ритуал превыше битвы,

Когда бог глаголет с нами.

Со стола его стекают

Молоко, вода и жир,

Все утробы наполняют,

Веселится земной мир.

Энкиду так понравились эти стихи, что он в восторге захлопал в ладоши и принялся шарить по своей одежде, ища, чем бы отблагодарить ниппурского златоуста. Но увы, при нем было только оружие и пара амулетов. С досады он вытащил из чехла медный нож и положил его в корзину.

– Зачем ты сделал это? – спросил Гильгамеш, пораженный его щедростью.

– Этот человек заслужил награду своим искусством, – ответил Энкиду.