Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Неправда, – сурово ответил Гильгамеш. – Знание богов сокровенно и не предназначено для умов смертных. Я знаю лишь то, что боги считают нужным открыть мне, посылая свои знаки.

– А правда, что твой отец, божественный Лугальбанда, по мановению крыла Анзуда^[19] был наделен способностью в несколько дней одолевать путь до любой страны?

– Это правда. Как иначе он мог наведаться в Урук, когда наше войско стояло у стен Аратты?

Люди зашумели. Им понравились и речь Гильгамеша, и его ответы. Но многие, в особенности бойцы из отрядов Больших домов, еще сомневались.

– Скажи, что будет со старейшинами? – вопросил его откуда-то с другого конца площади могучий зычный голос. Гильгамеш окинул взглядом вопрошавшего, оценил сурово сомкнутые брови и мощную длань, лежавшую на ножнах, отметил про себя неколебимость позы, с которой воин стоял посреди людского волнения.

– Изменники, передавшиеся Забабе, будут сегодня вечером отданы на суд Эрешкигаль, – жестко отчеканил он. – Пусть богиня сама определит, куда их поместить. Остальные, не запятнавшие себя сношениями с врагом, будут сидеть в моем дворце, пока разум их не прояснится, а уши и глаза вновь не откроются для небесных знамений. Такова воля Инанны.

Люди загомонили пуще прежнего. Жестокость приговора смущала их, но ставить под сомнение прозорливость богини никто не решался. Удрученные свалившимся на них несчастьем, урукцы пребывали в растерянности и сокрушенно покачивали головами, скорбя о печальной участи старейшин. Толпа начала редеть, многие поспешили домой, желая в преддверии великих событий припрятать имущество. Иноземные торговцы, плотной кучкой стоявшие в стороне, заторопились к кораблям. Все пришло в движение. Людское море забурлило, закипело, пошло волнами. Гильгамешу стало зябко. Срывающимся от волнения голосом он проорал, потрясая кулаком:

– И знайте! Что бы ни решили вы сегодня, я все равно выйду на битву с Забабой. Пусть я погибну, но жизнь моя будет отдана во славу Инанны. Вам же останется лишь надеяться на милость Акки и снисхождение богов.

Эти слова как будто встряхнули людей. Растерянность в их глазах сменилась решимостью.

– Веди нас, праведный пастырь! Мы верим тебе! Да пошлет тебе Инанна победу! – откликнулось сразу несколько голосов.

– Готовы ли вы биться с Аккой? – взревел Гильгамеш.

– Готовы!

– Тогда к оружию, дети Инанны! Богиня смотрит на нас!

Толпа всколыхнулась, зашлась мелкой рябью. Словно по невидимому сигналу, тысячи глоток выдохнули из себя яростный клич, который океанским цунами покатился на Гильгамеша, взметнулся кверху, раскатисто погулял над головами и обрушился вниз оглушительным «Хэам!»^[20]. Гильгамеш покорно поднял ладони – он подчинялся решению народа. Какой-то дурман накатил на него. Сходя с возвышения, он чувствовал, что теряет сознание. Голоса людей сливались для него в мощный гул, перед глазами стояла рыжая пелена. Он не слышал, как люди восторженно повторяли «Вождь! Вождь!», не видел, как воины в воодушевлении гремели оружием, как потрясали кулаками ремесленники и купцы. Образ действительности расплылся перед ним, превратившись в мельтешение лихорадочно сменявшихся красок. Лишь когда возница помог ему взгромоздиться в колесницу и, раздвигая людей, поехал через площадь, откуда-то издалека до его слуха донесся звонкий ритмичный голос, показавшийся ему странно знакомым. В ускользающем сознании вспыхнуло воспоминание о певце из храма Нанше, но Гильгамеш уже не в силах был соотнести этот образ с голосом. Колесница увозила его прочь, подальше от беснующейся толпы. Вслед ему раздавались слова боевой песни, которую с каменного возвышения декламировал полуобнаженный певец с волосами, собранными в толстую косу:

Из тех, кто стоит, и тех, кто сидит,

Из тех, кто взращен с сынами владык,

Из тех, кому сердце молчать не велит,

Из тех, кто упорен и духом велик!

Поднимемся дружно, сметем всех врагов,

За родину каждый погибнуть готов.

Урук, сотворенный руками богов,

Скребут его стены края облаков.

Эанна – священный чертог мирозданья,

Там боги пируют, даруют нам знанья.

Сам Ан приготовил покои Эанны,

И ты, Гильгамеш, там всегда – гость желанный.

Веди же нас в бой, не уступим насилью,

Не будем терпеть мы Киша засилье.

Мы воины храбрые, в схватке не слабы,

А Киша отродье – сплошь трусы и бабы.

Отложим орудья труда ради битв.

Пришел час расплаты, суда и молитв,

Пускай только Акка к Уруку придет,

Достойный прием его армию ждет.

Сожмем же все крепко щиты и ножи,

Мы – воины бога. Ты ж, Акка, дрожи!

Глава третья. Гильгамеш в осаде

Дворец был погружен в молчание. Не слышались окрики надсмотрщиков, не раздавалась веселая перекличка стряпчих, не звучал заливистый смех наложниц, даже шелест невольничьих шагов стал как будто тише, превратившись в почти неосязаемое шуршание. Дворец замер. Все ходили на цыпочках, разговаривали шепотом, боясь потревожить повелителя, который был не в духе. Гильгамеш сидел в комнате для приемов, безучастно глядел перед собой и медленно цедил сикеру. Какие-то невеселые думы одолевали его, заставляя отрешенно покусывать рыбу и подолгу держать кубок у рта, не притрагиваясь к нему. Угрюмость не сходила с его лица. Стоявший за спиною раб, весь побледнев от страха, выпученными от усердия глазами неотрывно следил за каждым движением господина. Иногда вождь ставил кубок на стол, и тогда раб вытягивал шею, пытаясь угадать, стоит ли наливать сикеру или надо подождать. Пальцы его при этом нервно подрагивали, зубы судорожно стучали.

В коридоре раздался какой-то шум. Вождь оживился и опустил левую руку на ножны.

– Пришли начальники отрядов, повелитель, – доложил вошедший воин.

– Пусть войдут.

Первым в комнату вступил Забарадибунугга, приземистый и неулыбчивый командир храмовых воинов. Скрестив руки на груди, он сделал глубокий поклон, пробормотал неуклюжее приветствие и отступил в сторону, пропуская следующего. За ним вошел Бирхутурре, начальник портовых стражников. На мгновение ослепленный солнцем, он прищурился и непроизвольно поднял ладонь к лицу. Встретившись взглядом с вождем, почтительно поклонился. Вслед за ним по одному вошли командующие отрядами Больших домов. Кланяясь Гильгамешу, они рассаживались на стульях, деловито озирались. Многие из них попали сюда впервые. Обиталище внука Солнца вызывало у них робость, которую они скрывали под маской напускной невозмутимости. Неловко постукивая ножнами о стулья, они поправляли перевязи, смущенно сопели. Последним вошел Курлиль, сопровождаемый двумя воинами. Он подобострастно сложил ручки и пожелал вождю долгой жизни. Гильгамеш небрежно кивнул в ответ. Курлиль просеменил вперед и уселся в теньке, подальше от обжигающих лучей солнца. Воины встали по сторонам дверей. Недвижимые как статуи, они вытянулись возле стен, бессмысленными взглядами уставились в пространство.

Вбежавшие рабы поставили перед каждым угощение и кувшины с сикерой. Лица вошедших смягчились, напряжение отступило, руки потянулись к кубкам. Гильгамеш поднял тост за торжество Инанны и поражение Акки. Военачальники одобрительно загудели, задвигались, пили гулкими глотками, запрокинув головы, потом долго вытирали пальцами бороды и губы.

– Сила наша в духе, – наставительно произнес вождь. – Если вера пребудет в нас, боги пошлют нам победу. Если же утеряем мы веру, участь наша будет печальна. Не воины решают исход борьбы, но бессмертные властители мира. В их воле наделить могуществом одних и обратить в прах других. Помните об этом.

Военачальники закивали, соглашаясь с Гильгамешем.

– Пусть ваши души будут всегда полны ненависти к врагу, а мышцы тверды как камень, – добавил Гильгамеш.

– Мы готовы хоть сейчас Выйти на бой с Аккой, господин, – преданно взвизгнул Курлиль, сжав кулаки.

Гильгамеш важно кивнул.

– Готовы ли ваши бойцы отбивать натиск Киша с прежним рвением? – спросил он, обводя взглядом напряженные лица военачальников. – Не подточила ли осада их упорство?

– Они преисполнены решимости и отваги, – ответил за всех За-барадибунугга. – Умирая, они со спокойным сердцем отправляются во владения Эрешкигаль, ибо знают, что погибли не зря.

– А что поделывает враг? – спросил Гильгамеш. – Не готовит ли он штурма?

– Если кишцы пойдут на штурм, то все как один лягут у наших стен. Войско Акки слишком слабо для взятия Урука. Не в силах одолеть нашей твердыни, оно будет брать нас измором. Уже сейчас воины Киша грабят наши сады и выгоняют из домов земледельцев.

– Хм, – недовольно пробурчал Гильгамеш. – И как долго мы можем продержаться?

– Мне неизвестно, каковы наши запасы, повелитель. Об этом следует спросить у санги. Я отвечаю лишь за воинов. – Забарадибунугга независимо скрестил руки на груди.

Гильгамеш помолчал, постукивая длинными ногтями по кубку. Потом спросил:

– А что сброд? Ропщет?

– Ропщет, господин, – сказал начальник храмового отряда. – Мужичье твердит, что урожай загублен, зерна из священных закромов не хватит на новый посев и будет голод.

– Поменьше слушай болтовню всяких торговок, – зло промолвил Гильгамеш.

– Торговки крутятся рядом с воинами, господин, – пожал плечами военачальник. – А от мужичья проходу нет. Стеклись сюда со всех окрестных сел.

– Они – наши люди. Мы не можем отдать их на милость Акки.

– Толку от них никакого, – проворчал Забарадибунугга. – Только ячмень жрут. Если уж прибежали, пускай что-нибудь делают. Я давно предлагал раздать черни оружие. Помощь, может, не ахти какая, зато руки заняты. К тому же защищают свои поля. Это придаст им мужества...

– Твоя забота – воины, Забарадибунугга, – оборвал его Гильгамеш. – Не забывай об этом. – Он зыркнул из-под насупленных бровей на зарвавшегося военачальника, помолчал, сверля его взглядом, потом спросил: – Что произошло у ворот Дома неба?

– Господин, – торопливо встрял Бирхутурре, облизывая губы, – мои воины направлялись в храм Нинурты, но люди санги не пропустили их.

– Они не знали тайного слова! – выкрикнул Курлиль.

– Откуда им было знать, когда ты не сказал его?

– Повелитель, – простонал санга, молитвенно сложив ладони, – я лишь выполняю твой приказ. Если весь город будет знать тайное слово, к чему тогда охрана? Злоумышленники и так проникнут во дворец.

– Командирам оно должно быть известно, – настаивал Бирхутурре. – Иначе как нам предупредить господина, если что-то случится?

– У меня есть верные люди, которые зорко следят за всем, что творится вокруг, – сказал Курлиль.

– Кажется, один из них приставал сегодня к служительнице Нанше, – неприязненно произнес начальник стражников. – А другого я видел вдрызг пьяного у южных ворот.

– Клевета! – возопил санга. – Этого не может быть. Я лично проверяю все посты. Кто они? Назови мне их имена.

– Сам разбирайся со своими людьми, – огрызнулся Бирхутурре.

Гильгамеш зарычал, хлопнул кулаком по полу:

– Тихо! Что за базар! Раскудахтались как куры. – Он отхлебнул из кубка и помолчал, успокаиваясь. – Вы храбрые воины, но ничего не смыслите в хитрости. Город кишмя кишит лазутчиками. Каждое мгновение нас подстерегает отравленная стрела или удар дубинки. Гибель любого из вас вызовет замешательство в войске. Акка немедленно воспользуется этим. Если кишцы проникнут в город, то мы укроемся в Доме неба и оттуда будем руководить действиями наших отрядов. Тайное слово – это не знак недоверия к вам, но предосторожность, необходимая для защиты Урука. Достаточно того, что его знаю я, знает санга и знает дежурная смена. Остальным его знать ни к чему.

Он снова обвел взглядом военачальников. Те были невозмутимы. Но Гильгамеш понимал, что они недовольны возвышением санги. Получив постоянное место в военном совете, Курлиль лишил командиров ряда привилегий – в частности, свободного доступа в Дом неба. Такое неуважение было оскорбительно. Вождя, впрочем, не очень заботили их обиды. Он знал, что ни Забарадибунугга, ни Бирхутурре никогда не предадут его. Куда больше беспокоили его начальники отрядов Больших домов, которые почти все имели зуб на Гильгамеша из-за своих старейшин. Собственно, именно опасение бунта и подтолкнуло его придумать всю эту мороку с тайным словом. Но если бы он сказал об этом храмовым военачальникам, командиры отрядов Больших домов мигом бы смекнули, что дело нечисто. Приходилось держаться особняком ото всех, кроме санги. По правде говоря, ему он доверял меньше всего. Гильгамеш нисколько не сомневался, что этот презренный мелкий червяк, которого он возвеличил и облек невиданной властью, переметнется на сторону врага сразу, как только почует слабину. Поэтому вождь старался быть очень осторожным. Исподволь он давал понять Курлилю, что держит его на особом счету, и в то же время не упускал случая напомнить санге о незавидной судьбе его предшественника. Кроме того, Гильгамеш поручил служанкам из окружения своей матери присматривать за Кур-лилем и сообщать ему обо всех людях, с которыми встречается санга. Сделать это было тем легче, что дворец и храм пронизывались большим количеством отдушин, через которые легко можно было прослушивать каждое слово. Очевидно, санга догадывался о чем-то подобном, потому что Гильгамеш не раз уже замечал на его лице какой-то странный рассеянный взгляд, которым служитель как бы невзначай скользил по стенам. Видно, он тоже страшился отравленной стрелы, но не от соглядатаев Акки, а от верных слуг вождя.

– Что с пищей? – спросил Гильгамеш.

– Пищи хватит на сто лет осады, повелитель, – бодро доложил Курлиль. – Воды у нас вдоволь, рыбы – тоже. Люди Акки, плавая на кораблях, пытались отогнать наших рыбаков от реки, но когда на пристань явились лучники, они убрались восвояси. Ячменя, фиников и сикеры у нас запасено на месяц, лука и чеснока – на два. С мясом хуже. Люди Акки захватили много скота, мы успели спасти всего двести коров, около пятисот баранов, столько же коз и овец. Зато есть немного вина. И ездовые ослы. В случае чего их тоже можно... – Курлиль робко посмотрел на Гильгамеша.

– Это все? – сухо осведомился вождь.

– Еще есть сушеная рыба. И соль.

– Все? – повторил Гильгамеш.

– Все. – Санга испуганно заморгал.

Повисло молчание. Вождь мрачно размышлял над докладом Кур-лиля, остальные ждали.

– Зачем я назначил тебя сангой, Курлиль? – проговорил наконец Гильгамеш. – Следовало отправить тебя чистить стойла. Пользы было бы больше.

Санга побледнел.

– Одни неприятности от тебя, – продолжал вождь. – Препираешься с моими воинами, упустил скот...

– Господин, войско Акки нахлынуло как разлив Евфрата. Земледельцы бежали в город, мои люди с большим трудом навели порядок. Если бы нам помогали воины Больших домов и святилища Инанны...

– Пока ты воевал с простолюдинами, мы бились на пристани! – воскликнул Уршуанна, начальник отряда Дома Орла. – Мы проливали свою кровь, отражая натиск Киша. А ты в это время колотил палками безоружный сброд.

– Этот безоружный сброд едва не снес ворота в Дом неба!

– Жаль, что не снес, – буркнул Бирхутурре. – Тогда твои люди сражались бы вместе с нами на стенах, а не маялись от безделья, пререкаясь с моими воинами.

Гильгамеш яростно хлопнул в ладоши.

– Что за галдеж?

Спорщики замолкли. Явившийся на хлопок раб растерянно остановился, ожидая приказания. Стражники шустро выпихнули его обратно. Гильгамеш обвел всех тяжелым взглядом и вздохнул:

– Базар...

– Господин, – обратился к нему Бирхутурре, – позволь мне сказать слово.

– Говори.

– Санга хочет уверить тебя, что все идет хорошо. Но он заблуждается. На самом деле все идет очень плохо. Мои воины недовольны, что в Эанне заправляют какие-то непонятные люди, набранные Курлилем. Им нельзя доверять, господин. Они служат за паек и уйдут к тому, кто предложит больше...

– Это служители Инанны! – возмутился санга. – Они преданы своей владычице, и твои слова, доблестный Бирхутурре, обидны для них.

– Кроме того, – невозмутимо продолжал военачальник, – мне не верится, что запасов пищи, которые сделал санга, хватит на целый месяц или даже больше. Воины пока получают обычную долю, но вот селяне, как я слышал, уже переведены на половинную.

– Как? – удивился Гильгамеш. – Почему ты не сказал мне об этом, Курлиль?

– Повелитель, я посчитал излишним беспокоить тебя столь мелкими заботами. Деревенщина все равно ничего не делает, хватит с нее и половины доли.

– И тем не менее ты сообщай мне о таких вещах.

– Слушаюсь, господин.

– Говори дальше, Бирхутурре.

– Кроме того, даже этой обычной доли, которую сейчас получают воины, им не хватает для поддержания сил. Финики, сикера и ячменный чурек – очень скудный паек для людей, что проливают свою кровь. Скоро они начнут падать от усталости. Раньше мы доставали еду на рынке. Но теперь цены взлетели, и пища стала нам недоступна. Поэтому я предлагаю выгнать всех селян из города и отдать их долю бойцам. Или же дать решительный бой Акке. Это все, что я хотел сказать, господин.

Повисло тягостное молчание.

– Кто еще хочет сказать? – угрюмо спросил Гильгамеш.

– Господин, – осторожно подал голос Уршуанна. – Наши бойцы начинают негодовать, что старейшины по-прежнему сидят взаперти. Они хотят, чтобы ты выпустил их.

Гильгамеш бросил на него мимолетный взгляд.

– Кто еще? – спросил он, опустив голову и закусив губу.

– В моем отряде много недовольных, господин, – нерешительно пробурчал предводитель отряда Дома Пантеры. – Они не верят, что Гирбубу передался Забабе. Говорят, что демоны затуманили твой разум, заставив облыжно обвинить старейшину.

– У меня тоже так говорят, – хмуро бросил его сосед, возглавлявший воинов Дома Буйвола.

– Кто еще? – повторил Гильгамеш, неотрывно глядя в пол.

Но никто не произнес ни звука. Военачальники смотрели на вождя и напряженно ждали ответа.

– Итак, вы хотите дать свободу старейшинам и сразиться с Аккой в открытом поле, – процедил Гильгамеш. Он поднял глаза и вдруг заорал: – Вы все – сборище лентяев и глупцов. Вам нужно пасти овец, а не распоряжаться воинами. Чем я прогневил богов, что они дали мне таких помощников? Убирайтесь прочь с глаз моих. Вон! Вон! И ты, Курлиль, тоже проваливай. Я сердит на тебя сегодня.

Командиры поспешно потянулись к выходу.

– Все, все! – кричал вождь, бешено выкатив глаза. – Чтоб ноги вашей здесь не было. Дом неба отныне закрыт для вас. Любого, кто ослушается, я лично отправлю на свидание с Эрешкигаль. На стены, махать топорами! Только на это вы и годны. Скорпионы! Ослы!..

Пинками выпроводив стражников, он швырнул им вслед пустой кувшин, в ярости забегал по комнате, с силой поддевая все, что попадалось под ноги. Затем схватил стоявший в углу жбан с сикерой, наполовину опорожнил его и прорычал, локтем вытирая рот:

– Двух человек в комнату для наслаждений.

Послышался легкий вздох, какие-то приглушенные голоса, потом на пороге появилось распростертое тело раба.

– Господин желает рабынь или рабов?

– И тех, и других.

Тело испарилось. Гильгамеш вышел из комнаты, поднялся по лестнице на крышу, обозрел окрестности. С запада, севера и юга город окружали изломанные вереницы грязных серых палаток, между которыми в тучах пыли бродили воины. Горели костры, слышалась кишская речь и песни. Громадные стада ослов паслись на полях урукских земледельцев, вытаптывая урожай. Возле берега покачивался длинный ряд больших грузовых кораблей с высокими бортами.

– Я доберусь до тебя, Акка! – неистово проорал вождь, потрясая кулаком. – Ты будешь хлебать помои и спать в хлеву.

Несколько врагов, услышав его проклятья, принялись издевательски кривляться и светить голыми задницами. Урукцы выпустили по ним несколько стрел, что-то закричали в ответ, но люди Акки, отбежав подальше, продолжали смеяться и показывать непристойные жесты.

Бледный от гнева, вождь спустился вниз. Зайдя в гостиную, он еще раз хлебнул сикеры, прочистил горло, смачно сплюнул на пол и направился в комнату для наслаждений.

Охотник присел на корточки и внимательно осмотрел след. Кабан прошел здесь совсем недавно, всего полчаса назад. Солнце с тех пор не успело сделать и одного шага. Должно быть, зверь возвращался с водопоя. Охотник поудобнее перехватил копье и осторожно пошел по следу. Листья финиковых пальм, оцепенев от зноя, плотной завесой стояли над головой. В багровых зарослях тамариска сухим шорохом трещали кузнечики, неумолчным звоном висел над запревшей землей вездесущий гнус, жаркими испарениями дышали тихие болотца со склонившимися над ними ветками ив. В камышах шелестели мыши, изредка поквакивали лягушки. Вспугнутый человеком хохлатый ткачик выпорхнул из-под ног, пробуравил крыльями загустевший воздух, скрылся в чаще. Охотник вытер пот со лба. Он старался дышать как можно тише, чтобы не выдать себя, но невыносимое пекло заставляло широко открывать рот, распирая грудь жаром. Ладони были влажными, копье скользило в них.

Кабан вел себя странно. Вместо того чтобы бежать прямо к озерцу, лежавшему шагах в ста по тропе, он стал делать какие-то невообразимые зигзаги, яростно крутиться на месте, словно одолеваемый блохами, и подолгу замирал, настороженно прислушиваясь. Можно было подумать, что он обнаружил присутствие человека и пытается сбить его со следа. Но в рощице не было ветра и учуять охотника зверь не мог. Непонятные его метания были вызваны чем-то другим – шаловливыми духами леса или напавшей чесоткой. Повторяя все его движения, охотник вымотался и одурел от жары. Тяжело дыша, он то и дело останавливался, шептал ругательства, тщетно пытаясь унять нарастающее беспокойство. Внезапно след исчез. Оборвался на краю крохотной лужицы и больше не появился. Оторопевший охотник застыл на месте и непроизвольно подергал веревочку от висевшего на шее амулета.

– Демон леса водит, – пробормотал он, подозрительно косясь. – Великий Сумукан^[21], охрани от злых чар.

До его слуха донесся громкий хруст веток. Кто-то пер на него, не разбирая дороги. Охотник присел, выставив вперед копье. Вскоре в листве показалась рогатая голова оленя. Замерев от неожиданности, охотник уставился на рыжую морду. Несколько мгновений зверь и человек изумленно созерцали друг друга, потом лицо охотника просияло от счастья, глаза зажглись хищным огнем. Он медленно поднялся, осторожно замахнулся копьем и швырнул его в зверя. Олень шарахнулся в сторону, пропал в зарослях кустарника. Зарычав от досады, охотник с громким треском вломился в паутину ветвей, выдрал вонзившееся в податливую землю копье и понесся следом. Догнать в густом лесу оленя было нетрудно. Убегая, зверь ломал ветви, рыхлил копытами землю, сеял опавшую листву, оставлял клочья шерсти на кустах. Среди коряг, рытвин и сухостоя маленький юркий человек двигался куда быстрее, чем массивный житель равнин. Охотник заверещал, прорываясь сквозь бурьян, перескочил через пару больших корней, выскочил на поляну и вдруг опять потерял след. Не в силах поверить в это, он завертелся на месте, забегал глазами по траве, испуганно засопел. Олень пропал, словно его и не было. Некоторое время охотник прислушивался к окружающим звукам, затем пролепетал в растерянности:

– Великий Сумукан...

Суеверный страх напал на него. Он понял, что попал в ловушку лесных духов. Человек достал оберег, сотворил заклинание против демонов и понуро побрел обратно.

– Ведь я же принес тебе рыбы и хлеба, – укорял он своего бога-хранителя. – Я дал тебе чистой холодной воды из колодца. Чего же больше? Быть может, ты желаешь, чтобы я каждодневно закалывал в твою честь овцу? Лучше уж мне уйти к другому богу, не такому жадному, как ты.

Рассуждая таким образом, охотник выбрался из рощицы, миновал заросли орешника и вышел к небольшому мелкому болотцу, сплошь заросшему тростником. По болотцу ходило несколько выпей. Они ловко хватали длинными клювами лягушек и, задирая головы, проталкивали их себе в брюхо. Охотник замер, осторожно потянул со спины лук. Берясь за тетиву, он присел и случайно задел локтем куст бузины. Потревоженные шумом, выпи взмахнули крыльями и улетели. Охотник в сердцах ударил ладонью по колену. «Не будет мне сегодня удачи. Не иначе, кто-то сглазил», – решил он. Человек приблизился к болотцу, устало присел на бережку. Пахло сыростью и гнилью, над водой жужжали стрекозы. Слышался скорый перестук дятла, уханье кукушки. В воде плескалась выдра. Охотник снял лук и колчан, положил их возле копья. Потом поднялся, спустился к ручью, что журчал неподалеку, напился и умыл вспотевшее лицо. Прохладная влага подействовала на него ободряюще. Охота была провалена, но надежда на лучшее еще жила в нем. Он хотел прийти сюда завтра и опять попытать счастья. Охотник разогнул спину, отнял мокрые руки от лица и вдруг уперся в чей-то пристальный взгляд. Серые глаза смотрели на него не мигая, привораживали своей неподвижностью, околдовывали переливами огромных зрачков. Человек ощутил, как по коже его бегут мурашки. Глаза были шагах в двадцати от него, обычные человеческие глаза, окруженные морщинистыми серыми складками. Охотник медленно сел, повел рукой вдоль пояса, нащупывая кожаный чехол топора. Глаза проследили за его движением, покачнулись, словно на выдохе, на мгновение пропали, но тут же появились вновь, уже ближе. Охотник застучал зубами от ужаса. Теперь он мог подробно рассмотреть обладателя таинственных глаз. Это было волосатое, покрытое грязной коростой существо, ростом с человека. Оно сидело на корточках и, подобно обезьяне, упиралось в землю огромными мускулистыми руками. Морда его была скрыта под спутанной копной длинных черных волос, сквозь которые зловещими огоньками посверкивали зрачки. Существо слегка покачивало голым задом, словно хотело прыгнуть. Хвоста у него не было, редкая шерсть едва прикрывала коричневатую кожу. Скованный страхом, охотник неотрывно смотрел на лесное создание и не мог пошевелиться. Они некоторое время разглядывали друг друга, потом существо начало урчать, закачалось, задвигалось и вдруг метнулось в сторону рощи. Перемещаясь на четырех конечностях, оно доскакало до ближайшего дерева, схватилось за лиану и исчезло в листве. Сверху донесся легкий шелест, потом все стихло. Охотник обалдело встряхнул головой. «Демон, – стучало у него в висках. – Лесной бог, призрак...» Вдруг его осенило: вот кто издевался над ним, уводя из-под носа добычу. Сам владыка гор Сумукан явился ему, дабы отвадить от своей рощи. Изумленный догадкой, охотник вскочил как ужаленный и бросился наутек. Он мчался, не разбирая дороги, бежал через ковыльные поляны, перемахивал через канавы, карабкался по буеракам. Выскочив к ячменному полю, он припустил напрямик, несясь во весь опор к своей деревне. Истошно голося, с ногами, иссеченными острыми колосьями, он промчался по улице мимо десятка глинобитных хижин, ворвался в свой дом и, забившись в угол, затрясся как в лихорадке.

Вскоре возле его хижины собрались женщины. Они стали бурно обсуждать произошедшее, но внутрь не входили, ждали старейшин и мужей, работавших в поле. На шум приковылял самый старый дед. Важно протиснувшись вперед, он начал что-то вещать, указывая перстом в небо. Сперва его слушали с интересом, потом утомились и продолжили прежние разговоры.

– Отцу надо сказать, – предложил кто-то.

– Верно. Эй, мальчишки, сбегайте-ка за Нарахи. Он вроде на реке сегодня, рыбу удит.

Кто-то из детворы, сверкая голыми пятками, умчался за рыбаком, а женщины, осмелев, начали осторожно приближаться к хижине. Самая отчаянная заглянула внутрь, но тут же отскочила обратно, испуганно вереща:

– Убьет! Убьет! Ой, спасайте мою душеньку. Зарубит!..

Из дома вылетел топор, с глухим стуком упал посреди дороги. Селянки с визгом бросились врассыпную.

– Уйди! Прочь! Прочь, демон! – донесся из хижины надорванный голос.

Женщины попрятались по домам. Спустя некоторое время любопытство взяло верх, и они опять, оглядываясь и трепеща, начали выдвигаться к нехорошему дому.

– Ой, бабы, что я видела, – захлебываясь, рассказывала потерпевшая, стоя в кругу товарок. – Сидит, на свет белый не смотрит, лицо руками прикрыл и весь дрожит как в лихорадке. Меня увидал – как вскочит, да топор – хвать. Уж страху-то было, чуть не родила я там...

Вскорости пришли мужчины. Впереди всех шел Нарахи. Он хмуро выслушал сбивчивый рассказ женщин, поднял с земли топор и вступил в хижину. Люди сгрудились у входа, затаили дыхание.

Охотник сидел возле дальней стены и гулко глотал сикеру. Лицо его было бледнее луны, загрубелые красные руки дрожали, глаза дико смотрели в пространство.

– Ты что это пить вздумал? – грозно осведомился Нарахи, кидая топор в тростниковую корзину.

Охотник поднял взор на отца, просиял и, дрогнув лицом, бросился перед ним на колени.

– Отец мой, отец! – исступленно повторял он, возя ладонями по его ногам.

– Что еще стряслось? – Нарахи рывком поднял сына с пола, посмотрел в его внезапно постаревшее лицо.

– Я видел демона, отец. Он был черен и волосат. Он водил меня по лесу и насылал на меня порчу.

– Демона? А не выполз ли этот демон из твоего кувшина с сике-рой?

– Нет, отец! Клянусь Инанной и Эмкиду, это был настоящий демон. Он заставлял меня блуждать по лесу, заманивал добычей. Я видел его на опушке, возле болота. Он вышел из зарослей тростника, голый, как Сумукан. Его взгляд пронзил меня насквозь, лишив сил.

Нарахи озадаченно почесал щеку.

– Что ж, придется идти к колдуну. Только он избавит тебя от проклятья.

Рыбак усадил сына на циновку, убрал подальше кувшин и начал говорить успокоительные речи. Охотник же продолжал заливаться слезами, оплакивая свою незавидную судьбу. Лишь ближе к ночи, выпив сонного настоя, он провалился в тяжелое забытье.

Гильгамеш сидел возле одиноко коптящего светильника и неотрывно смотрел на огонь. По низкому потолку скакали причудливые тени. Из коридора тянуло холодом. Вождь зябко поеживался, в нетерпении покусывая губы. Здесь, в маленькой и стылой каморке, никому не пришло бы в голову искать его. Ни один лазутчик, сколь бы отчаян он ни был, не посмеет сунуть сюда нос, ибо рядом было святилище предков, где обитали духи-защитники. Это успокаивало Гильгамеша. Он знал, что может довериться этим стенам.

Вошел раб и доложил, что прибыли Забарадибунугга и Бирхутурре.

– Пусть войдут, – сказал Гильгамеш.

Командиры вступили внутрь и чинно поприветствовали вождя. Гильгамеш кивнул им в ответ.

– Садитесь здесь, – сказал он, показав им на циновки возле светильника.

Военачальники опустились на колени, выжидательно уставились на повелителя. Гильгамеш движением руки отпустил раба и произнес:

– Сегодня днем в святилище сиятельной Инанны я молился о спасении нашего города. Мольба моя была услышана. Богиня подсказала мне, как победить Акку.

Военачальники зашевелились, наклоняясь вперед. Глаза их загорелись жадным огнем, рты приоткрылись в священном трепете. Вождь покачал кулаками, упертыми в колени, сжал губы.