Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Мне кажется, что я попал в Дильмун^[46], обитель праведников, – шепнул Гильгамеш Энкиду. – Все здесь исполнено радости и благочиния.

– Я тоже чувствую это, – тихо отозвался Энкиду. – Упоение пронизывает меня. Даже в лесу мне не приходилось испытывать подобного счастья.

Они ехали вдоль каналов и завороженно наблюдали за проплывающими мимо кораблями с разноцветными парусами, за земледельцами с медными лопатами в руках, за селянками с оловянными обручами на шеях. Гильгамеш ощутил зависть к этому богатому народу. «Отчего он купается в роскоши, когда Урук прозябает в нищете? – думал вождь. – Неужто Даган более щедр к своим детям, чем Инанна?» Ему не хотелось верить в это, но глаза не могли лгать. Боясь впасть в крамолу, он всячески убеждал себя, что богатства Урука ничуть не уступают великолепию и роскоши западных людей, и в то же время не мог избавиться от мысли, каким поистине неповторимым городом должна быть Эбла, если окрестности ее так необыкновенно привлекательны.

Однако ему не довелось увидеть сам город. Судьба уберегла его от нового потрясения. За день до того, как они должны были вступить в пределы великой столицы Дагана, караван остановился на постой в одной из деревень. Кроме них там гостили два красильщика тканей, направлявшиеся в поисках работы в Мари. Один из них, немного говоривший на языке черноголовых, распознал в Гильгамеше и Энкиду уроженцев тех мест и завел с ними беседу. Ему хотелось знать, много ли найдется на их родине мастеров, умеющих обращаться с краской, и хорошо ли оплачивается их ремесло. Отвечая, Гильгамеш случайно обмолвился, что они держат путь в сторону кедровых гор. Услыхав о кедровых горах, красильщик воодушевился.

– Вам несказанно повезло, друзья мои! – заявил он. – Мне случалось бывать в славном городе фенехитов Угарите, и я отлично знаю дорогу туда. Кедровые горы лежат как раз между Эблой и Угаритом. Если компания нищего красильщика не оскорбит ваших чувств, то за небольшую плату я берусь провести вас прямо к подножию этих гор, а если будет надо, то и дальше, в страну фенехитов.

– Что же хочешь ты за свои услуги? – спросил его Гильгамеш.

– О, мои желания скромны. Пообещайте мне один из тех медных ножей, что висят у вас на поясах, и я буду вполне доволен наградой.

– Что ж, желание твое не чрезмерно. Ты согласен со мной, Энкиду?

– Согласен, – кивнул близнец.

– Тогда по рукам. Отныне ты станешь нашим проводником. И да помогут нам боги без приключений закончить это долгое путешествие.

Они не стали заходить в Эблу, а прямо из деревни взяли путь к горам. Полные нетерпения, они без устали шагали целый день, лишь изредка останавливаясь, чтобы дать отдых измотанному красильщику. Непривыкший к таким переходам, провожатый ужасно страдал, но терпел, не желая сердить своих нанимателей. Гильгамеш и Энкиду с презрением смотрели на его немощь. Они спешили увидеть то, к чему так упорно стремились, и каждая остановка раздражала их. Загадочное чудовище было совсем рядом. Осталось сделать лишь последний шаг.

Глава вторая. Битва с чудовищем

Чем дальше на запад, тем необычней становилась природа. Степь постепенно отступала под натиском хвойных деревьев, земля теряла рыхлость, превращаясь в подобие мягкого валика, сплошь усыпанного кусочками древесной коры, шишками и иголками. Идти по этому настилу было приятно, но странновато. Путникам все время казалось, будто они проваливаются вниз, прямо в леденящие объятия богини смерти. Ощущение это усугублялось обилием болот, повсюду встречавшихся в лесу. Чавканье трясины представлялось им шевелением водных духов, голос кукушки отсчитывал последние годы. Даже Энкиду стало не по себе в этой странной чаще. Он все время тревожно озирался и в задумчивости похлопывал себя по левому боку, проверяя, не потерял ли топор. Это успокаивало его. Он чувствовал себя столь же чуждым этому лесу, как и Гильгамеш, никогда в жизни не забиравшийся в такие непроходимые дебри. Энкиду неотрывно прислушивался к окружающим звукам, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, но тщетно. Лес не принимал его. Он смеялся над ним, сбивал с толку своими тайнами. Можжевельник норовил уколоть его острыми иглами, сосны царапали ноги сучками, гибкие ветви молодых кленов больно хлестали по лицу. Вдобавок ко всем напастям на путешественников набросились тучи голодной мошкары. Окровавленные и опухшие, они упорно продвигались вперед, не желая уступать стихии.

Первым не выдержал провожатый. Споткнувшись однажды о корень дуба, он горько застонал и отказался идти дальше. Гильгамеш как следует встряхнул его, приводя в чувство, но тот лишь заплакал.

– Отпустите меня, умоляю вас, – всхлипывал он. – Продолжать этот путь выше моих сил. Пусть даже я не получу ножа, дальше я не пойду. Этот лес сожрет меня.

– Почему же ты говорил, что не раз бывал здесь? – произнес Гильгамеш с негодованием. – Как же ты добирался до страны фене-хитов, если не можешь даже преодолеть этот лес?

– Видит Даган, я не обманывал вас. Так было. Но сейчас что-то изменилось. Духи этой земли разгневались на нас. Они не хотят пропускать нас к горам.

– Слизняк, – презрительно бросил вождь, глядя на него. – Дохлая курица. Если ты сейчас же не встанешь, то, клянусь первозданной бездной, я перережу тебе глотку.

– Оставь его, – неожиданно сказал Энкиду. – Видишь, он обессилел. Мы доберемся до цели и без него. Птицы и звери помогут нам.

Понимая, что теперь этот человек превратился в обузу для них, вождь отдал ему обещанный нож, и дальше они продолжили путь вдвоем. Деревья все теснее смыкались вокруг, мхи зловеще переливались в полумраке, нестерпимая испарина обжигала грудь. Путешественников неотступно преследовала жажда. Несмотря на влажность, питьевой воды в лесу не было. Единственным источником влаги служили болота, но к ним напарники предпочитали не приближаться. Одуряющий, сводящий с ума зной и огромные скопища гнуса превращали путь в беспрерывную пытку. Лишь ночью наступало некоторое облегчение, но взамен дневных тягот приходили ночные. Пробуждались совы, отправлялись на охоту леопарды, трясина оглашалась душераздирающими стонами – все это вселяло ужас в изнуренных странников, заставляя их целую ночь не смыкать очей. Вдобавок лес оказался кишащим светляками, так что по ночам усталым путникам приходилось созерцать тысячи скачущих огоньков, до боли напоминающих глаза темных духов. Лес словно глумился над ними, пугая несуществующими призраками. Когда они наконец добрели до подножия гор, то походили скорее на двух оборванных нищих, чем на доблестных воинов.

Склоны горной гряды уступами взбирались в небо. Подножие их тонуло в зарослях дикой оливы и лавра, выше начиналась сплошная стена кедрового леса. Карабкаться по этим склонам было занятием не из легких, но после угрюмых дебрей соснового бурелома залитые солнцем кедровые и оливковые рощи казались им цветущим садом. К счастью, Энкиду вновь обрел здесь способность понимать язык зверей и птиц. Выяснилось, что логово Хувавы лежит далеко на юге, в нескольких днях пути. Это слегка обескуражило их. Сделав небольшой привал, странники двинулись вдоль по склону. Первый день прошел без приключений. Энкиду пересвистывался со стрижами и жаворонками, вождь разглядывал окрестности, прикидывая, сколько кораблей можно понастроить из растущего здесь кедра. О предстоящем бое он не думал. Ему даже начинало казаться, что басня о Хуваве нарочно придумана местными жителями, дабы отвадить чужестранцев от этих деревьев. Окружающая обстановка настолько не сочеталась в его сознании с образом страшного зверя, что он невольно впал в легкомысленную расслабленность. Встреча с ужасным демоном перестала выглядеть в его глазах чем-то неотвратимым.

Однако первая же ночь вернула страх в его душу. Во сне ему привиделось, будто Хувава – это огромный дракон с когтистыми лапами и шипастым хвостом. Он шел на Гильгамеша, выдыхая из ноздрей едкий дым и плюясь огненными шарами. Вождь пятился назад, пока не уперся спиной во что-то твердое. В ужасе он выставил вперед булаву, готовясь дорого продать свою жизнь, но чудище даже не заметило ее. Громадное, как храм, оно нависло над Гильгамешем, с необозримой высоты мерцая красными глазищами. Медленно-медленно Хувава наклонил к нему уродливую голову, обдал своим обжигающим дыханием, распахнул зубастую пасть. «Неужели я умру? – подумал Гильгамеш. – Неужели жизнь моя закончена?» Он не хотел, не мог поверить в это, неприятие смерти и стремление убежать от всевидящего ока чудовища заставили его дергаться в разные стороны, ища спасения, но чешуйчатая лапа твари уже сомкнулась вокруг него, с силой вдавив ребра в плоть. «Не хочу, не хочу, не хочу!» – застонал Гильгамеш, глотая слезы. Собственный крик разбудил его. Он уставился в небо, с трудом приходя в себя. Неумолчно стрекотали цикады, яркие звезды крупой рассыпались вкруг холодного лика Нанны. Энкиду, встревоженный его стонами, повернул к Гильгамешу голову.

– Тебе приснился кошмар? – спросил он.

– Да, – ответил Гильгамеш.

– Это Хувава пугает нас, стремясь не подпустить к своему логову.

Вождь не ответил. Он смотрел на застывшие кроны деревьев, судорожно глотая выступившую слюну. Щеки его намокли. Он уже забыл, когда плакал последний раз. Кажется, это было в глубоком детстве, когда отец не взял его на войну. Но тогда он рыдал от обиды, теперь же – от страха. Забытое чувство ужаса перед чужим и враждебным миром исподволь начало всплывать в нем, заставляя плотно сомкнуть зубы. Он не хотел, чтобы напарник заметил его страх. Гильгамеш поспешно закрыл глаза и вскоре заснул. В эту ночь сны ему больше не снились.

Зато они стали посещать его с завидным постоянством позднее. Каждый раз видение было иным, но всегда оно несло в себе какую-то отчетливую, хотя и тщательно скрываемую боязнь. Однажды, например, Гильгамешу приснилось, будто он явился на городскую площадь, чтобы обратиться к народу с речью, и вдруг в последний момент обнаружил, что стоит перед людьми совершенно голый. Горожане покатывались со смеху, а он не знал, куда деть глаза. В другой раз ему привиделось, будто он тяжело захворал. Вокруг суетились лекари, они говорили какие-то успокоительные слова, а он лежал, весь покрытый язвами, и дрожал губами от бессилия. Ноги и руки его отнялись, онемевший язык с трудом ворочался во рту, а грудь через силу продолжала вбирать в себя воздух, гоняя его по распухшему горлу. Был еще сон, в котором Гильгамеш просил милостыню. Грязный и голодный, он ходил по домам, умоляя о горсти фиников, но хозяева отовсюду прогоняли его, не желая связываться с нищим. Какая-то сердобольная женщина, чем-то похожая на Иннашаггу, сжалилась над ним и вынесла жареную гусиную печень. Он жадно набросился на нее, спеша протолкнуть в утробу, но тут со всех сторон к нему потянулись скрюченные пальцы, а уродливые лица зашептали: «Дай! Дай!» Гильгамеш завыл от обиды. Крутясь волчком, он пытался спасти свое сокровище, но не смог. Вскоре от его угощения остались одни крохи. Бездомные, посмеиваясь и урча, расползались по закоулкам. Гильгамеш в отчаянии катался по пыльной земле, проклиная свою печальную участь, а жители города брезгливо сторонились его, и кто-то сочувственно обронил: «Это наш бывший вождь». На этом видение обрывалось.

В следующем сне Гильгамеш стоял над ложем умирающей матери. Исхудавшая и бледная, Нинсун протягивала к нему слабые руки, пытаясь что-то сказать, но он не слышал ее. Потрясенный болезнью матери, вождь обреченно повторял про себя: «За что, за что мне это несчастье?» Почему-то он знал наверняка, что мать умрет, но главной причиной его горя была не эта смерть, а гибель жены. Он помнил, что Иннашагга тоже скончалась, совсем недавно, они даже не успели справить по ней поминальный обряд. И вот – новая скорбь. Раздавленный ударами судьбы, он стоял как истукан и ждал, когда все закончится. Никаких чувств не осталось в нем, все они выгорели в пламени прежних бедствий. Это было одно из самых тяжелых видений Гильгамеша.

Иногда ему снилось одиночество. Он попадал в опустевший Урук, шел по улицам, звал людей, но никто не отзывался, все жители переселились в другое место, оставив его одного. Странно и невыносимо тоскливо было бродить по безмолвным улицам, заходить в оставленные дома, взбираться на вершину безжизненного храма Инанны и оттуда взирать на заброшенные поля и полузасыпанные каналы. Гильгамеш обращался к богам, моля их вновь наполнить городские улицы людьми, но боги оставались глухи к его призывам. Тогда он спускался в свою опочивальню и падал на ложе, в ярости вонзая зубы в костяшки пальцев. Ему вспоминались минувшие дни, когда Дом неба гудел от сонма вечно суетящихся служителей, а возле причала покачивались торговые корабли. Те времена безвозвратно ушли, и теперь город Звезды Восхода медленно заносился песком, неуклонно погружаясь в забвение.

И еще одно видение преследовало Гильгамеша в эти ночи. Ему представлялся мрачный душный подвал, люди с какими-то металлическими орудиями устрашающего вида, жаркий огонь на полу и он сам, висящий над огнем в чрезвычайно мучительной позе. Стонали вывернутые суставы, языки пламени лизали обожженный живот, из отверстых ран капала кровь, а разъятый в крике рот хрипел и булькал, не в силах выдавить даже мольбу о пощаде. Гильгамеш видел, что палачи наслаждаются его болью, и чем сильнее он страдал, тем большее удовольствие они получали. Он хотел смерти, хотел избавиться от невыносимой боли, но сильное тело упрямо противилось гибели и продлевало страшную пытку. Затопленный отчаянием, он начинал дергаться в своих путах и просыпался.

Все эти сны еженощно донимали его, изматывая хуже блужданий по горам. Он не находил себе покоя, терзаемый тревогой за родных и за судьбу оставленного им города. Видения казались ему божественными предзнаменованиями, напоминающими о стране и всеведущих властителях мира. Изнуренный бесконечными кошмарами, Гильгамеш стал бояться ночи. Каждый вечер он со страхом вглядывался в закат, гадая, какие мучения подстерегают его на этот раз. Лицо его осунулось, под глазами набухли желваки. Тело беспрерывно тряслось в лихорадке, ноги подламывались, дрожащие руки не могли донести до рта кусок пищи. Нрав его стал мнителен и капризен. Он то принимался распевать веселые песни и торжествующе размахивать булавой, то впадал в мрачную безысходность и надолго замолкал. Иногда тоска так одолевала его, что он начинал рыдать, ничуть не стесняясь своих чувств. Сквозь слезы он просил Энкиду отпустить его, не мучить бесконечными скитаниями. Тогда напарник взваливал его на спину и тащил, пока Гильгамеш не унимался.

Самому же Энкиду никакие кошмары не являлись. Он с удивлением взирал на вождя, не зная, чем объяснить его подавленность. Иногда ему начинало казаться, что Гильгамеша подменили. Владыка Урука настолько упал духом, что трепетал как лист при любом подозрительном шорохе. Энкиду все чаще приходилось кричать на него, чтобы заставить сдвинуться с места. Они как бы поменялись местами: теперь лесной человек чувствовал себя хозяином положения, а Гильгамеш понуро плелся за ним, словно покорный раб.

Хуже всего стало на пятый день пути. Гильгамеш вдруг охнул и упал на землю, исторгая нечленораздельные вопли. Напарник подскочил к нему, ударил по щекам, привел в чувство. Вождь успокоился, но остался в какой-то полудреме. Как слепой, он смотрел на Энкиду, не узнавая его, и глупо улыбался. Пришлось взять его за руку и вести за собой, как ребенка. В течение дня вождь еще несколько раз падал и бился в истерике, пока Энкиду не напоил его холодной водой. Сознание на короткое время вернулось к Гильгамешу, он окинул лес прояснившимся взором и сказал:

– Видения, что преследовали меня ночью, отныне приходят наяву. Бороться с ними выше моих сил. Они разъедают мое тело, подчиняют разум. Ужасные призраки окружают меня и рвут на части мою душу. Я гибну, Энкиду.

– Не вешай нос, Гильгамеш, – панибратски ответил ему товарищ. – Мы уже почти достигли цели. Скоро Хувава во всем своем обличье предстанет перед нами.

– Но кто будет сражаться с ним? Тело мое изнурено и неспособно к бою.

– Я сам уничтожу его, да будет на то воля богов.

– Что ж, Энкиду, пусть бессмертные помогут тебе. Я уступаю тебе эту честь.

Так они решили. Отныне Энкиду превратился в героя, Гильгамеш же стал его помощником.

Следующие две ночи вождь беспрерывно метался в тяжелом бреду. Энкиду не сомкнул очей, отпаивая его холодной водой, но сознание к Гильгамешу не возвращалось. Разум его стремительно разрушался. Он уже почти не узнавал напарника, непрестанно закатывался в плаче и не понимал, что происходит. В редкие мгновения просветления Гильгамеш умолял, чтобы его убили. Боясь, что он наложит на себя руки, Энкиду отобрал у него оружие и на ночь прятал его в укромных местах. Он не спал, охраняя товарища, и к седьмому дню похода был измучен не меньше, чем Гильгамеш. Они брели, не видя ничего вокруг, раздавленные усталостью и болью.

– Сегодня мы увидим его, – сказал Энкиду утром восьмого дня.

Гильгамеш не ответил. Пустыми глазами взирал он на товарища и ждал, когда тот поднимет его на ноги. Молчаливый и безответный, он уже мало чем отличался от животного. Энкиду тоже выдохся. Утомленный ходьбой и бессонницей, он едва передвигал ноги. Окружающий мир являлся ему как во сне, почти неотличимый от грезы. Сил его теперь хватало лишь на то, чтобы волочь за собой напарника и не сбиваться с пути. Иногда он слабым свистом переговаривался с птицами, но быстро умолкал и плелся дальше, безучастный ко всему происходящему.

В полдень они набрели на широкую нору, вырытую под корнем старого раскидистого кедра. Поскольку раньше им не встречалось ничего подобного, Энкиду на всякий случай остановился и заглянул внутрь. На него дыхнуло затхлостью и холодом. Он отошел назад, окинул взором ближайшие деревья. Заметив на одном из них пару белобрюхих щеглов, Энкиду сложил губы дудочкой и отпустил пару трелей. Птицы оживились, запрыгали по ветке, зачирикали в ответ. Внимательно выслушав их, Энкиду удивленно поднял брови и повторил свою песнь. Птицы отозвались тем же прерывистым свистом.

– Вот мы и дошли, Гильгамеш, – обернулся он к безмолвному собрату. – Если верить этим птахам, перед нами логово Хувавы. – Он присмотрелся к вождю и покачал головой. – Пожалуй, тебе лучше посидеть в сторонке. Не ровен час, объявится хозяин норы.

Он отвел Гильгамеша в тень могучего дуба и вернулся к логову. Почесав затылок, Энкиду поднял с земли длинную сухую ветку, поводил ею в норе. Оттуда донеслось отчетливое шипение. Энкиду предусмотрительно отскочил, затем снова заглянул внутрь. Ему показалось, что на него смотрят чьи-то глаза. Ободренный нерешительностью чудовища, Энкиду собрал вокруг норы гору хвороста и запалил костер. Затрещали ветки, закурился сизый дым. Энкиду вытащил нож, встал сбоку от входа и стал ждать, когда чудище полезет наружу. Он хотел рубануть его по спине, пока оно не успело напасть первым. Так и получилось. В норе что-то зашуршало, посыпалась земля, и из логова показалась небольшая буроватая змейка. Сворачиваясь кольцами и треща раздвоенным языком, она заметалась в разные стороны, ища спасения. Энкиду поначалу застыл в изумлении, но быстро собрался и обрушил на Хуваву град ударов. Спустя мгновение отрубленная голова чудовища отлетела в сторону. Тело, извиваясь, сгорало в пламени. Энкиду подхватил крохотную головку, торжествующе помахал ею в воздухе.

– Мы поразили зверя, Гильгамеш! Отныне молва о нас не умрет.

– Эхей, названый брат мой! – воскликнул вождь. – Ты совершил величайший подвиг.

Смерть чудовища в мгновение ока вернула ему прежний вид. Как будто не было тех ужасных дней, когда он трясся от страха и умолял убить себя. Теперь это был прежний Гильгамеш, доблестный вождь великого народа. Он подступил к Энкиду, с удивлением уставился на змеиную головку в его пальцах.

– Так это и есть непобедимый Хувава? Сколь смешон был наш ужас перед ним. Неужто это ничтожное создание заставляло трепетать перед собою весь род человеческий? – Он заметил две крохотные ранки на запястье Энкиду и обеспокоился. – Я вижу кровь на твоей руке, Энкиду. Неужели чудовище успело ранить тебя?

– Пустяки, – беззаботно откликнулся товарищ, разглядывая запястье. – Его укус мне не страшен, ибо чары чудовища разрушены и заклятья больше нет.

– Давай же веселиться, Энкиду! В сей день ты избавил людей от величайшего страха.

Однако радость их была преждевременна. Ближе к вечеру Энкиду почувствовал себя плохо. У него закружилась голова, запылало снедаемое жаром тело, под ногтями выступили фиолетовые точки. К ночи он уже не вставал. Гильгамеш в испуге бросился искать целебные травы, безостановочно твердя заклинание против демонов болезни.

Он рыскал по окрестностям в поисках боярышника или облепихи, но все усилия его были напрасны. Ничего не росло в этом лесу, кроме дикого бурьяна. Гильгамеш то бросался к захворавшему товарищу, то опять принимался искать спасительное средство, то в изнеможении падал на землю и, сцепив зубы, выл от горя. Между тем Энкиду становилось все хуже. Он впал в забытье и хрипел, широко разевая спекшийся рот. Пятнышки под его ногтями растеклись и почернели. Из носа тонкими струйками потекла тягучая зеленовато-желтая жижа. Зрачки укатились вверх, глаза прорезались красными прожилками. Пылающее лицо покрылось странными бугорками, щеки ввалились и странно вибрировали. Гильгамеш приник к его груди, обнял за плечи, исступленно шептал:

– Не покидай меня, лесной человек. В сей час торжества и радости – как можешь ты умереть? Боги не допустят такой несправедливости. Молись, молись, Энкиду, и я буду молиться с тобою.

Он сел на колени, возвел очи к небу. Бледный лик Нанны осветил его фигуру, протянул долгую тень к опустевшему логову Хувавы. Поднявшийся ветер взволновал кроны деревьев. Шелестящие листья кленов как будто пытались сказать ему что-то, но он не понимал их языка. Покачиваясь из стороны в сторону, он тихо стонал и неотрывно глядел на Луну. Какая-то мысль упорно билась в нем, сверкала слабой лучиной, шевелилась крошечным комком в душе. Холодный свет полного месяца озарял его лицо, проливал лучи на укутанную мраком землю. «Нанна – вот кто поможет мне, – решил Гильгамеш. – Кому как не повелителю ночи рассеивать чары духов тьмы». Он воздел руки к ночному светилу и срывающимся голосом запел:

О, пастух коров небесных,

Обладатель стад чудесных,

Нанна – бог, чья мать в Ниппуре

Молится с вершин Экура,

Вознося хвалу тому,

Кто насытил всю страну,

Оградив приплод коров

От болезней и воров.

Молоко коров священных

Возливал ты вдохновенно,

Чтобы боги веселились,

Благодатный дождь пролили.

Ты – любимый сын Энлиля,

Разгонитель дум тяжелых,

Тысячи лучей излили

Свет, когда ты в мир пришел.

Все желания исполнит

Твой отец, лишь попроси.

Счастьем он сердца наполнит.

Щедро счастье то неси!

Упоенный восторгом, он смотрел на небо и ждал, когда бог отзовется на его просьбу. Но время шло, а ничего не происходило. Все так же неумолчно стрекотали цикады, задувал слабый ветерок, облака грязными пятнами проплывали по серебристому диску луны. Изнемогший от нетерпения, Гильгамеш в ярости пропахал ногтями землю, сжал кулаки, заскрипел зубами. Собственное бессилие раздражало его. Он вскочил, забегал вокруг, вырывая с корнем кусты. Почему-то ему привиделось, что они таят в себе какую-то угрозу. Проредив густые заросли и выплеснув жажду разрушения, он вернулся к Энкиду, припал ухом к его груди. Сердце напарника уже почти не билось. Мучительно застонав, Гильгамеш обратил взгляд на Луну.

– Где же оно, твое хваленое могущество? – прокричал он, потрясая кулаком. – Неужто спасовало перед роем визгливых духов?

Он упал на колени и закатился в судорожном смехе.

– Как же ничтожны вы, боги. Вся ваша сила заключена в нашем страхе. Стоит отбросить его, и вы теряете свою мощь. – Он вдруг схватился за живот и нелепо изогнулся. Устремив взгляд куда-то в сторону, лихорадочно забормотал: – Инанна, ты – продажная девка. Я отрекаюсь от тебя. Ты толкнула меня на это безумство. Ты лишила меня покоя и сна. Неуемная в жажде восхвалений, ты всегда обрекала меня на страдания. Ради тебя я сражался с Аккой и возводил великую стену, ради тебя терпел лишения и шел на смерть. Я хотел возвеличить тебя, но взамен получил одну лишь боль. Из-за тебя ныне погибает мой товарищ. Чем заслужила ты мою верность? Непостоянная и заносчивая, ты не думала о своих рабах. Наши чувства, наши желания – лишь пустой звук для тебя. Но отныне ты не будешь играть нашими жизнями. Я проклинаю тебя. Я изгоняю тебя из моей души.

Он выхватил из-за пояса топор и пошел крушить ближайшие кедры. Он знал, что эти деревья особенно любезны сердцу богини. Уничтожая их, он убивал в себе трепет перед ней. Когда первый бешеный порыв его иссяк, он вернулся к Энкиду. Посмотрел в его водянистые глаза, приложил руку ко лбу и окаменел. Кожа зверочеловека уже похолодела и приобрела сероватый отлив. Гильгамеш торопливо нагнулся, поводил ладонью перед его лицом, приник ухом к груди. Он сидел не шевелясь, пытаясь уловить хоть малейший стук, но тело Энкиду было мертво. Не желая верить этому, Гильгамеш еще долго сидел и вслушивался в пустоту. Потом медленно обмяк и сполз на землю. Зажмурив веки, он прижал к глазам кулаки и издал истошный вопль, камнепадом прокатившийся по молчаливому лесу. Взлетела с ветки вспугнутая сова, забегали встревоженные мыши, протопал, громко сопя, деловитый еж, а где-то далеко, в самой низине, тоскливо завыл одинокий волк. Некому было разделить боль Гильгамеша. Одна лишь природа вторила ему.

Гильгамеш похоронил Энкиду в разворошенной норе Хувавы. Ему нечем было выкопать могилу, поэтому он просто расширил стенки логова ножом. Засыпав тело друга землей, он долго еще сидел на краю погребения и безутешно вздыхал. Небо начало светлеть, звезды померкли, горизонт подернулся слабым сиянием. Приближалось утро. Над растущим неподалеку кустом терновника разлилось зыбкое свечение. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но свечение становилось все ярче. Оно расходилось короткими лучами, озаряя неверным светом пространство вокруг себя. В конце концов вождь заметил его. Озадаченный странным явлением, он приблизился к кусту и остановился в нерешительности. Поднявшийся зябкий ветер как будто нашептывал ему: «Не подходи! Не подходи!» Гильгамеш недоуменно оглянулся и присел на корточки. Ему почудилось, что он слышит голос. Это не был звук человеческой речи, доносимый издалека загулявшим ветром. Голос звучал где-то рядом, он был насыщен и густ, но в то же время бесплотен. Казалось, сам воздух исторгал его, заворачиваясь в тончайшие струны.

– Здравствуй, Гильгамеш!

Вождь вздрогнул и резко поднялся, дико озираясь.

– Кто говорит со мной? Покажись, чтобы я видел твой облик.

– Я пред тобою, Гильгамеш. Ты осязаешь мое прикосновение, чувствуешь мое дыхание. Протяни руку – и ты коснешься меня. Плоть моя разлита над землею, я повсюду, в каждом косном теле, в каждой травинке, в каждом муравье. Я – сама жизнь.

– Господь Энлиль, не ты ли беседуешь со мною?

– Истинно так, Гильгамеш.

Вождь побледнел и бухнулся на колени.

– Отчего же не приходил ты так долго? Отчего позволил совершиться несправедливости? – воскликнул он с укоризной.

– Негоже богам мешаться в дела людские, когда дела эти не колеблют основ мироздания. Чем был бы разум человеческий, если бы небожители неотступно следовали за смертными в их трудах и заботах?

– Мне тяжко слышать это, Энлиль. Выходит, наши мольбы напрасны?

– Тебя огорчает это?

Гильгамеш поник головой.

– Я скорблю по смерти друга, который мог бы жить, если б ты протянул ему спасительную длань.

– Ты слишком самонадеян, Гильгамеш. Гордыня лишает тебя благодарности. Вспомни, откуда пришел Энкиду в этот мир.

Вождь непонимающе нахмурился.

– К чему ты клонишь, боже?

– Думал ли ты когда-нибудь, почему он так похож на тебя?

– Видно, богам было так угодно, – пожал плечами вождь.

– Я открою тебе правду. Владыка гор Сумукан сотворил Энкиду неотличимым от тебя, дабы свести вас вместе. Инанна, владычица твоего города, подвигла его на это, желая вернуть Дому неба утерянное величие. Она всегда помогала тебе, спасая от стрел врагов и козней злопыхателей. В тебе она увидела возрождение древней урукской мощи. Но ты слаб и непостоянен, сомнения гложут твою душу. Ты ищешь утешения у близких, не зная, что близкие твои столь же слабы, а временами – своекорыстны. Поэтому она решила создать Энкиду, чтобы он стал верной опорой тебе. Вы как двулезвийный топор должны были рассечь оковы, тяготевшие над Уруком, и восторжествовать над теми, кто противится его славе. Но теперь Хувава повержен, имя твое воссияет в невиданном блеске, и нужда в зверочеловеке отпала. Отныне ты сам способен вершить великие дела. Дерзай, Гильгамеш!

– Выходит, Энкиду был обречен?

– С того мгновения, как нога его ступила на урукскую пристань, над ним неотступно кружились демоны смерти. Такова судьба, Гильгамеш, и даже мы, боги, бессильны против нее.

– Неужто нет способа воскресить его?

– Тот, кто однажды попал в подземный мир, уже никогда не увидит солнечного света. Таково непреложное правило, которое никто не смеет нарушить.

– Ах, зачем вы создали мир таким несправедливым? Зачем мы должны неустанно думать о смерти и оплакивать безвременно ушедших?

– Есть силы, которые выше нас. Всемогущие ме, хранимые в обители Энки, распоряжаются законами бытия. Мы не можем их преступить. Но нам по силам обратить их во благо или во зло человечеству.

– Не верю! Я не верю тебе! Ведь даровали же вы бессмертие Зиусудре, единственному выжившему во время потопа. Так отчего Энкиду лишен такой милости? Отчего мы все не знаем бессмертия?

– Оттого, что люди, наделенные бессмертием, суть боги. Такими вас слепил Энки. Во всем вы схожи с нами, кроме двух вещей: знания о природе мира и обладания бессмертием.

– Выходит, Зиусудра стал богом, получив бессмертие?

– О нет! Понимание добра и зла – эта величайшая тайна мироздания – закрыто для него.

– Тогда почему вы не хотите даровать бессмертие еще одному человеку? Разве я прошу так много? Я не стремлюсь уподобиться богам. Мое желание: чтобы Энкиду был жив.

– Я могу помочь тебе добыть бессмертие. Но удержишь ли ты его? Вечная жизнь – опасная находка.

– Сделай эту милость, боже, и я ни о чем больше не попрошу тебя!

– Тогда готовься к полету.

Поднявшийся сильный ветер заставил Гильгамеша зажмуриться. Протерев запорошенные пылью глаза, он увидел странное создание: телом и лапами оно походило на невероятных размеров орла, но начиная с груди превращалось в мохнатого льва.