Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Разделался с предателем, – глухо ответил он.

– Ты отверг того, кто был верен тебе.

– Я покарал предателя, – упрямо повторил Гильгамеш.

– Какой демон вселился в тебя, что ты перестал доверять своим слугам?

Вождь с ненавистью посмотрел на нее.

– Уйди, – проговорил он, дергая щекой. – Уйди, пока я не приказал взять тебя под стражу.

Мать отшатнулась, с изумлением глядя на сына.

– Что творится с тобою, сын мой? Отчего ты так ожесточился? Лузина верно служил тебе. Он был лучшим сангой^[14] из всех. Кто теперь заменит его?

– Неужто ты думаешь, не найдется охотников? – криво усмехнулся Гильгамеш.

– Будут ли они так же верны тебе?

– Мне не нужна их верность. Собака служит за кость. Пока сила на моей стороне, они не оставят меня. – Гильгамеш отстранил мать и зашагал к лестнице.

– Смотри, как бы эти собаки не съели тебя! – крикнула Нинсун ему вслед.

Гильгамеш вздрогнул, но не обернулся. Взойдя по лестнице, он прошел в гостиную и громко хлопнул в ладоши. На зов явился старый раб.

– Позови сюда Курлиля, распорядителя амбаров. И разошли рабов по городу, пусть объявят жителям, что сегодня за час до захода солнца я буду говорить на площади.

Раб беззвучно отступил в коридор. Через некоторое время прибежал запыхавшийся Курлиль. Лицо его было бледно, руки заметно подрагивали.

– Господин хотел видеть меня? – пробормотал он, падая ниц.

– Встань, Курлиль, – покровительственно сказал ему Гильгамеш. – Отныне ты – санга. Старейшин, сидящих внизу, держи как пленников. Пусть едят ячменный чурек и лук, пьют одну воду. Воинов же корми вдвойне против прежнего. Закрой все ворота в Дом неба, поставь на стенах верных людей с оружием. Стражам и жителям, которые будут недовольны, скажи – я велел. Поставь по одному дозорному на крышах дворца и храма. Пусть сменяются каждый двойной час и немедленно сообщают, если заметят какое движение возле города. Мастерам, что работают для Инанны, увеличь довольствие и распусти по домам. С торговцами все дела прекрати. Запомнил?

– Я все запомнил, господин, – торопливо произнес Курлиль, не поднимая лица. – Все сделаю, как ты сказал. Пусть господин знает: я, как верный осел, пойду, куда мне скажут, и сделаю все, что велят. Боги да ниспошлют тебе долгую жизнь! Ибо как Солнце дарует всем тепло, так ты даруешь Уруку...

– Ладно, довольно, – нетерпеливо поморщился Гильгамеш. – Отправляйся.

Курлиль согнулся в поклоне и попятился к выходу, не распрямляя спины. Гильгамеш в задумчивости сделал круг по комнате, присел на циновку, еще раз хлопнул в ладоши.

– Сикеры мне, – приказал он вбежавшему рабу.

Откинувшись спиной к стене, он наблюдал через оконный проем в потолке, как по небесному океану медленно проплывают ослепительно-белые сгустки пены. Разум его постепенно освобождался от остатков жуткого видения. Что хотели открыть ему боги, посылая этот кошмар? Кто была та женщина, что рыдала на берегу Евфрата? И отчего отец его был похож на бесприютную душу? Эти вопросы неотступно преследовали Гильгамеша, заставляя его подозревать худшее.

Дождавшись сикеры, он прогнал раба и жадно припал к кувшину, захлебываясь пьянящим напитком. Живот его набух тяжестью, борода пропиталась пенными струйками, стекавшими по подбородку. Громко рыгнув, Гильгамеш отставил пустой кувшин в сторону, вытер рукой губы и закрыл глаза. Покой нашел на него, мир представился простым и понятным. «Я – орудие богов, – подумал он. – Мне не в чем каяться перед Эрешкигаль. Я исполняю волю Энлиля, который карает Киш моими руками». Но тут ему опять вспомнился страшный облик отца и объятый пожаром Урук. Тоска охватила Гильгамеша. Он снова и снова возвращался мыслями к событиям утра и думал – не напрасно ли все?

Так он просидел, наверно, целый час. Ладья Уту зависла над оконным проемом, любопытствующий бог с интересом заглядывал туда, наблюдая за своим потомком. Гильгамеш ощутил легкое жжение на коже, взглянул на солнечные зайчики, прыгавшие по стене, и вдруг вскочил как ошпаренный.

– Баба! Плакса! – заорал он, с силой поддевая кувшин. – Сопляк! Нюни распустил...

Он вышел из гостиной, пинком разбудил прикорнувшего раба.

– Осла мне, быстро!

Раб, схватившись за ушибленный бок, торопливо захромал к лестнице. Гильгамеш спустился в спальню и приказал слугам переодеть себя в праздничное одеяние.

Глава вторая. Гильгамеш в городе

Он решил встретиться с Энхедуанной, прорицательницей храма Нанше^[15]. Святилище богини находилось возле Дома неба, вплотную примыкая к его юго-восточной стене. От дворца его отделяло не более двух веревок^[16], но Гильгамеш решил отправиться туда на осле, чтобы не являться пред светлые очи богини пешком, подобно неотесанному мужлану. Вождь облачился в самые торжественные одежды, послал рабов за финиками, хлебом, сикерой и свежайшей колодезной водой. Спустившись во двор, он придирчиво осмотрел ездового осла: обошел его со всех сторон, проверил зубы, заглянул под брюхо. Тщательно оглядел уздечку и седло. Осмотр удовлетворил его. Даже если богиня не разбиралась в ослах, то золотые удила и кашемировую вышивку на седле она должна была оценить. Он запрыгнул на спину животному, подбоченился и коротко скомандовал стражникам:

– Тронулись.

Один из воинов взял осла под уздцы и повел его к воротам, двое других затопали сзади. Рабы подхватили корзины с подарками богине и устремились следом, взбивая пятками раскаленную землю.

Ворота Гильгамешу открыли какие-то незнакомые люди в одежде служителей Инанны, вооруженные пиками и булавами. Вождь внимательно, не без внутренней радости оглядел их, отметив про себя безупречную исполнительность нового санги. Выехав за ворота, он насторожился. Его изумила необычная пустота улиц. Не было видно рабов с поклажей, исчезли возившиеся в пыли дети, даже бездельники, дни напролет сидевшие под навесами с кубками сикеры, попрятались по домам, спугнутые вестью о скорой войне. Лишь разомлевшие от жары собаки, высунув языки, лежали в теньке чахлых кустов анчара, окруженные тучами мух, да хлебал из помойной лужи чей-то осел.

Гильгамеш проехал пару коротких, беспорядочно застроенных улочек, миновал перекресток с колодцем и, свернув в один из тупиков, оказался перед храмом Нанше. Трехэтажный ступенчатый дом без окон, стоявший на террасе высотой в человеческий рост, имел вид хотя и внушительный, но запущенный. Углы его выветрились, пошли щербинами, основание террасы разъела трава, штукатурка местами осыпалась, обнажив ровные ряды сырцовых кирпичей. Ступени, ведущие к деревянной двери, потрескались, зияли щелями, дверь рассохлась, краска с нее слезла. Не впервые созерцая это убогое зрелище, Гильгамеш в который раз задавался вопросом: действительно ли обитель богини сновидений прозябает в нищете или это всего лишь уловка, чтобы скрыть от глаз ревнивой Инанны подлинные богатства ее предприимчивой сестрицы? Вряд ли служители Нанше так уж бедствовали. Перед храмом всегда можно было видеть толпу страждущих, несущих богине разные яства и подарки. Скорее всего, люди из храма просто прибеднялись, выставляя напоказ мнимую нужду, дабы отвести от своей госпожи гнев всемогущей Инанны. Вождь давно подозревал это, хотя не имел возможности проверить.

Сегодня улочка перед храмом Нанше была пуста. Перекатывалась забытая кем-то корзинка, в пыли валялись ошметки какого-то тряпья. Один из воинов, сопровождавших Гильгамеша, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Некоторое время стояла тишина, потом изнутри донесся неприятный голос старухи:

– Сегодня толкований не будет. Богиня устала и жаждет отдохновения.

– Пусть богиня откроет внуку Солнца, – проревел Гильгамеш. – За ее благосклонность он щедро отблагодарит прекрасную сестру матери Инанны.

За дверью послышался испуганный вздох, загремели засовы. Громкий скрип петель рассек каменное безмолвие. Дверь приоткрылась, в образовавшуюся щель просунулась безобразная голова старухи-привратницы. Оттолкнув ее, внутрь ступил воин. Гильгамеш соскочил с осла, лихо взбежал по ступенькам. Возле входа он обернулся и сказал стражникам:

– Ждите здесь. Если явится гонец от санги или с пристани, стучите в дверь.

Воину, вошедшему в храм, он велел:

– Стой здесь и никого не выпускай. Услышишь стук – отопри. Будет гонец – приведи его ко мне.

Воин молча кивнул. Гильгамеш повернулся к старухе:

– Веди, женщина.

Бабка засеменила по коридору, то и дело боязливо оглядываясь, словно испытывая суеверный ужас перед вождем. Рабы пыхтящей потной вереницей следовали сзади. Привратница вывела Гильгамеша во внутренний дворик с неглубоким бассейном, окруженным высаженными вдоль стен тюльпанами. Изгибаясь дряхлым телом, прошамкала:

– Подожди здесь, о владыка! Я сообщу богине о тебе.

Гильгамеш опустился на разогретый солнцем керамический край бассейна. Рабы выстроились поодаль в неровную шеренгу, поставили корзины перед собой. Вождь ждал, лениво озираясь вокруг. Тишина, стоявшая во дворе, успокоительно действовала на него. Тревоги уходили, разум становился ясен и безмятежен. Слабый шум лепестков, волнуемых редкими порывами горячего степного ветра, настраивал Гильгамеша на мирный лад. Он думал о грядущем урожае, о закупке кедра для храма Инанны, о расширении пристани, о других повседневных заботах. Надвигающаяся война перестала тревожить его. На какой-то миг он словно выпал из внешнего мира и наслаждался отдохновением, безучастный ко всему вокруг. Затем появилась старуха и проскрипела:

– Богиня готова принять тебя, господин.

Она провела его в просторную светлую комнату, сплошь разрисованную змеями. Гильгамеш заметил изображения безобидных светло-коричневых ужей, страшных серых кобр, огромных бурых питонов, крохотных зеленых гадюк и еще множества разных ползучих. Змеи были повсюду. Они раскрывали пасти, сворачивались кольцами, переплетались телами; их золотые и серебряные подобия свешивались с потолка; возле стен стояли мраморные женщины-змеи с раздвоенными чешуйчатыми хвостами вместо ног, а в углах комнаты шипящими клубками копошились живые гады, ядовито переливаясь красками. Часть противоположной стены закрывала леопардовая шкура – там был вход в соседнее помещение. Гильгамеш слегка оробел. Он приказал рабам сложить подарки в середине комнаты, уселся на циновку и замер в томительном ожидании.

Выскочившие из-за шкуры девушки подхватили корзинки и бесшумно упорхнули обратно. Прошло несколько мгновений, затем шкура вновь затопорщилась, пошла буграми, и к Гильгамешу выплыла Энхедуанна. Она неслышно ступила в комнату, мягко опустилась на пол в двух шагах от него и уперлась взглядом в его глаза. Вождь почувствовал настороженность и усталость в ее взоре. Волосы богини, уложенные в аккуратное черное каре и обсыпанные лепестками цветов, отчего-то казались похожими на первозданную бездну Апсу; в ушах сотнями блесток отсвечивали тяжелые золотые серьги с драгоценными самоцветами; глаза, окруженные глубокими тенями, сверкали подобно каплям воды в лучах солнца, а густо напомаженные губы походили на два окровавленных лезвия. Гильгамеш ощутил, как по спине его бегут мурашки. Непроницаемый взгляд богини холодил его душу, заставлял учащенно биться сердце. Даже солнце, казалось, померкло, уступив место мрачному величию Нанше.

– Что привело тебя сюда, о владыка Урука? – спросила Энхедуанна высоким чистым голосом. – Желаешь ли ты найти здесь утешение или ищешь ответы на свои вопросы? А может, демоны ночи преследуют тебя? Ответь мне, открой свои мысли небожительнице Нанше.

– Видение было мне, о милосердная сестра матери Инанны, – глухо ответил Гильгамеш, не сводя взора с пронзительных глаз прорицательницы. – Оно вселило в меня беспокойство. Объясни мне его, о госпожа сновидений, ибо разум мой смятен, а уши не могут отличить, что есть правда, а что – ложь.

– Расскажи мне о своем видении, Гильгамеш, – попросила богиня. – Быть может, я внесу успокоение в твою душу.

Вождь на мгновение опустил глаза, потер вспотевшие ладони о колени. Воспоминание о видении болью кольнуло его печень, тревогой прожгло живот. Говорить о нем было неприятно, как неприятно было признаваться в собственной трусости. Молнией сверкнула мысль: «Может, Забаба пугал меня? Придя сюда, я лишь выдаю свой страх». Но уже спустя мгновение пришла решимость – рассказать богине все без утайки, и будь что будет. Какая-то обреченность напала на него. С непостижимым для себя хладнокровием он поведал прорицательнице обо всем, что видел в святилище. Голос его был бесстрастен, ни одна жилка не дрогнула на лице, пока он описывал богине свое видение. Закончив рассказ, он сомкнул губы и с суровой непреклонностью посмотрел на прорицательницу. Лик его выражал готовность принять любую правду, сколь бы тяжела она ни была. Богиня сидела, не произнося ни звука. Потом сказала:

– Видение твое было тебе послано в назидание. Объяснить его будет непросто. Отдохни в покоях моих рабов, внук Солнца, я вскоре призову тебя.

Гильгамеш поднялся и медленно вышел из комнаты, с трудом переставляя затекшие ноги. Привратница семенила перед ним, лебезя и заискивая, бормотала что-то заботливо-успокоительное, гримасничала, комкая иссохшее лицо. Гильгамеш шел за ней, ни о чем не думая, ничего не слыша. Краем глаза, обрывком сознания он замечал какие-то перекошенные от напряжения лица, какие-то предупредительные руки, открывавшие перед ним двери, какие-то отдаленные голоса, мужские и женские, похожие на перекличку бестелесных духов. Все это проплывало перед ним, не оставляя ни малейшего следа в памяти. Наконец старуха привела его в небольшую, богато обставленную комнату, и он очнулся от забытья.

– Побудь здесь, господин. Богиня скоро даст тебе ответ, – произнесла бабка, согнувшись в низком поклоне.

Она убралась, шаркая потрепанными сандалиями, а на смену ей явилось несколько рабов, выставивших перед Гильгамешем изысканные яства и окуривших помещение ароматным дымом. Потом рабов сменили два музыканта с лютней и барабаном и певец в короткой набедренной повязке. У певца были подведены глаза, волосы заплетены в толстую косу. Музыканты расположились по углам, певец уселся посредине, скрестил ноги и почтительно осведомился:

– Угодно ли будет господину выслушать несколько песен?

Гильгамеш смерил его хмурым взглядом, потом неохотно ответил:

– Угодно...

– О чем хочет услышать господин? – еще более почтительно спросил певец. – О богах, о героях, о демонах подземного мира?

Гильгамеш поднял кубок с сикерой.

– Развесели меня, певец, – рассеянно ответил он. – Изгони печаль из моей души.

Певец немного подумал, обернулся к музыкантам, пошептался с ними и снова поклонился Гильгамешу:

– Господин, я спою тебе песню, которую услышал на севере от торговцев древесиной и медью. Ее поют тамошние жители, обращаясь к владыке небес Ану. Я надеюсь, что эта песня развеет твою тоску.

По его знаку музыканты грянули что-то торжественное, певец заголосил:

О верховный вседержитель,

Тверди с небом сотворитель,

Созидатель бела света,

Утвердивший час рассвета!

Ты скрепил основы мира,

Ты исторгнул свет из тьмы!

К Господу взываем мы,

Пусть же громче звучит лира...

Гильгамеш яростно ахнул кубком о пол. Сикера расплескалась, капли ее попали на голые ноги певца. Тот осекся.

– Господину не нравится моя песня? – пролепетал он.

– Я просил развеселить меня, а не напоминать о небожителях, – прорычал вождь, с ненавистью глядя на певца.

– Раз... развеселить? – заикаясь, повторил певец.

– Да. Отогнать демонов страха, тоски и уныния. Неужели ты слишком глуп, чтобы понять это?

– Я з-знаю веселые песни, господин, – торопливо уверил его певец. – Я м-могу спеть тебе их.

– Так отчего же не поешь?

– Господин, я всего лишь презренный смертный. Как могу я исполнять задорные песни в обители, полной величавости и целомудрия? Гнев Нанше страшит меня.

– Вздор, – отрезал Гильгамеш, одним глотком опорожняя кубок, предупредительно поданный ему рабом. – Разве не для того существуют певцы, чтобы нести людям утешение? Давай делай свое дело, или, клянусь боевой сетью Нинурты, я размозжу тебе голову кувшином.

Певец искательно улыбнулся и произнес:

– Господин, я исполню тебе песню, которую поют наши крестьяне, возвращаясь с полей. Пусть дух твой преисполнится тем же ликованием, какое испытывают они, собирая урожай для твоих закромов.

Он бросил несколько слов музыкантам, и те заиграли что-то легкое. Певец загорланил, хлопая себя ладонями по ляжкам и присвистывая:

Шагает бык, блестят бока,

И труд вершит он на века.

Корми царя и царский дом,

Трудись, трудись, Энлиля сын,

Черноголовых господин!

Пройду без хитрости в душе

Я к матушке моей Нанше.

Я с поля соберу росу

И ей напиться принесу.

И будет волею судеб

Готов взращенный мною хлеб.

Селянин! Вволю ешь и пей!

Недаром мне кричал: «Эгей!» —

И понукал к труду меня

С зари и до заката дня.

И догоняет он быка

И с ним вступает в разговор:

– Моя работа нелегка, —

Промолвил бык, – но до сих пор

На морде шерсть моя густа,

Спина, как в юности, чиста.

Так объясни мне выбор свой.

Ты несмышленыш глупый мой.

Когда-то под твоим ярмом

Во имя сытости земли

Мы плуг тяжелый волокли.

Весь день у неба на виду

Плетьми хозяин Эмкиду^[17]

Благословляет нас к труду.

Бык – земледельцу, не спеша:

– Поля благие орошай,

Пусть даже не падут дожди,

Земля для нас зерно родит.

Эгей! Живей

Быка гони,

Святое поле борони

И у Энлиля на виду

Веди святую борозду.

И бог Нинурта, наш пастух,

Поднимет добрым пивом дух^[18].

– Эхей! – воскликнул Гильгамеш. – Клянусь всеми демонами, эта песня мне по вкусу. Ты развеял мою печаль, певец. Но не останавливайся, а то вновь рассердишь меня.

Он схватил третий кубок и с жадностью приник к нему. Певец озабоченно посмотрел на стремительно пустеющий кувшин. Облизнув губы, он робко поинтересовался:

– Не желает ли господин отгадать загадку?

– Загадку? – нахмурился Гильгамеш. – Я не люблю загадок. Но если она окажется под стать твоей песне, я награжу тебя. Говори.

Певец поежился, тревожно следя за рабом, наливавшим вождю очередной кубок. Под едва слышное бренчание лютни он проблеял:

Пастушок говорит:

«Ри-ди-ик, ри-ди-ик».

Гребешочком прыг да скок,

Шейкою блеснул – и шмыг,

За хохлушкою бежит...

– Знаю, знаю, – радостно завопил Гильгамеш. – Это петух.

– Верно, господин.

– Во имя Ануннаков, ты отвлек меня от горестных дум! Как зовут тебя, певец?

– Ур-Нин, повелитель.

– Ур-Нин, я дарю тебе медную подставку. Инанна да хранит тебя! Гильгамеш обернулся, шаря вокруг себя рукой, потом хлопнул себя по лбу:

– Ах да! Ведь я же в доме Нанше. Ничего, ты подождешь меня у двери, и мы вместе поедем в Дом неба.

Ур-Нин пал ниц и произнес, не поднимая головы:

– Слава о твоих благодеяниях гремит во всех частях света, господин.

Гильгамеш отпил из кубка и задумчиво промолвил:

– Спой мне еще что-нибудь, Ур-Нин.

Певец подмигнул музыкантам. Вскочив на ноги, он зачеканил, сопровождая каждое свое слово замысловатыми телодвижениями:

Голова как мотыга, а зубы как гребень,

Кости как ель, а хвост – словно стебель,

Плащу Думузи подобен желудок,

А жало как гвоздь – не коснись, будет худо!

В руки возьмешь – его кожа гладка,

Рыбина эта – мечта рыбака.

Ур-Нин остановился, разгоряченно глядя на вождя.

– Ну и что это такое? – недовольно спросил Гильгамеш. – Мотыги, гвозди... Что все это значит?

– Это загадка, повелитель, – испуганно ответил певец.

– Вижу, что загадка, – пробурчал вождь. – Да больно уж мудрена. Глупую загадку ты мне загадал, Ур-Нин. Ничего не понятно.

– Глупую, господин, – покорно согласился певец.

– Вот-вот. Ты за кого меня принимаешь? Я тебе не пьянчуга из харчевни. Слышишь меня?

– Слышу, господин.

– Вот так. И слушай. Ничего я в твоей паршивой загадке не уразумел. Что это: жало, плащ Думузи? Как такое может быть?

– Это скат, господин.

– Что? Какой еще скат? Разве скат такой? – Гильгамеш распалился, лицо его пошло пятнами. – Где у ската гребень, а? Почему молчишь?

– Это только сравнение, господин, – пробормотал певец севшим голосом.

– Что? Ты смеешь мне перечить? Напрасно я подарил тебе подставку. Ведешь себя как скотина. Я тебе доверял, а ты? Отвечай!

– Я могу спеть тебе еще одну песню, повелитель, – торопливо пролепетал Ур-Нин, понурив голову.

– Дались тебе эти песни, – проворчал Гильгамеш. – Ты что же, задобрить меня хочешь?

– Я знаю песню про великий город Урук.

– Про Урук? – повторил вождь. – Про Урук – это хорошо. – Гильгамеш, прищурившись, оглядел комнату. Ему показалось, что она наполнилась легкой дымкой; очертания смазывались, повсюду шныряли какие-то зыбкие тени. Все звуки доносились словно сквозь толстое полотно. Он потер глаза, встряхнул головой. – Давай... про Урук, – медленно выговорил он, с трудом ворочая языком.

Музыканты вновь грянули что-то торжественное. Ур-Нин оглушительно завопил:

О город! Лик твой внушает страх!

Стены ужас сеют в богах!

За ними – гул и воинов кличи,

Улицы – сеть, ловушка для дичи,

Пусть только враг подступиться рискнет,

Он в западню прямиком попадет...

– Да, в западню! – неожиданно рявкнул Гильгамеш, срываясь с места. – В западню, не будь я внук Солнца!

Из опрокинутого светильника полилось дорогое масло. Музыканты замерли. Оцепенев от ужаса, они наблюдали, как вождь обвел всех мутным взором, усмехнулся чему-то, затем смачно плюнул на раскрашенный пол.

– Ну, чего замолчали, отродье гиены?

Потеряв головы от страха, музыканты заиграли что-то лихое и разнузданное. У Гильгамеша взбурлила кровь, ноги сами пошли в пляс.

– Вот так! Оп-ля! Ай да мы, – приговаривал он, по-обезьяньи кривляясь и выделывая несусветные коленца.

Ур-Нин испуганно выбежал из комнаты. Музыканты продолжали отчаянно наяривать плясовую. Откуда ни возьмись, в комнате появились две полуобнаженные акробатки. Похотливо извиваясь, они закружились вокруг Гильгамеша, гибкие, как пантеры, и прекрасные, как лани. Охваченный звериным влечением, вождь сорвал с одной из них короткую юбку, швырнул рабыню на пол. Девушка ахнула, больно ударившись спиной. Гильгамеш потянул с себя одежду, в сладострастном ослеплении навалился на акробатку, обхватил ее тонкое тело и блаженно заурчал. Рядом продолжала изгибаться в танце вторая рабыня; музыканты, вконец обезумев, играли свой бешеный мотив, а Гильгамеш, рыча от возбуждения, возил по полу окаменевшее в судороге тело акробатки и чувствовал, как темная злая сила, захлестнувшая его утром и подвигнувшая расправиться с Лузиной, вновь подчиняет себе его мысли и чувства. Ему хотелось крушить и убивать, хотелось ощутить вкус крови на губах, хотелось, чтобы люди в страхе ползали у его ног, а он играючи разбивал им головы медной булавой.

Девушка перестала шевелиться. Закатив глаза, она лежала под ним бездыханным трупом. Гильгамеш потерял к ней интерес. Он поднялся и плотоядно посмотрел на вторую акробатку. Музыканты оборвали мелодию, побросали свои инструменты и выскочили в коридор. Рабыня остановилась и отступила к стене. Гильгамеш медленно приблизился к ней, словно голодный лев к загнанной косуле. С животным хрипом он прижал акробатку к стене, схватил за край юбки, но вдруг некая сила потянула его обратно, заставив взвыть от бешенства. Он забился в чьих-то неразъемных объятиях, вперив вожделеющий взгляд в вытаращенные глаза рабыни.

– Слуги! Воины! – заорал он исступленно. – Ко мне! Убейте всех в этом доме. Вырежьте им печени, окропите их кровью алтари!..

Ругательства полились из его уст; грязные, непристойные, они извергались, словно поток нечистот из помойного корыта. Ему было горько и унизительно ощущать свою беспомощность. Он, внук Солнца, не может получить желаемого в собственном городе! Кто этот дерзкий, что осмелился бросить ему вызов?

– Богиня готова дать тебе ответ, повелитель, – произнес ему в ухо спокойный голос, обдав его нос запахом недоваренного лука.

Этот голос отрезвил его. Гильгамеш сразу обмяк и перестал сопротивляться. Безумие, слепая ярость оставили его, сменившись опустошением. Казалось, будто тяжелая пелена сползла с его глаз. Он озирался, не узнавая комнаты. Он видел распростертое тело танцовщицы, лежавшее перед ним с бесстыдно раскинутыми ногами, видел ее подругу, вжавшуюся в стену, глотающую частые слезы, видел храмовых стражников, заглядывающих в дверной проем, но все это не вязалось у него с реальностью. В остывающем сознании мелькали какие-то образы, голоса, звуки. Гильгамеш медленно опустился на циновку и закрыл глаза руками.

– Я сейчас выйду к богине, – глухо промолвил он.

В коридоре негромко заговорили чьи-то голоса, затем послышался топот ног. Стражники вынесли беспамятную рабыню, оставив вождя наедине с его мыслями. Гильгамеш хмуро огляделся, полный самых мрачных предчувствий. «Богиня отомстит мне, – подумал он. – Она не простит кощунства». Смежив веки, он зашептал про себя молитву Инанне и медленно упал на спину.

Когда вождь вышел из комнаты, взгляд его был спокоен, брови сомкнуты в резком изгибе.

– Веди меня к богине, старуха, – сурово приказал он склонившейся привратнице.

Бочком-бочком, словно опасаясь удара в спину, старуха повела его переходами храма. Она то и дело оглядывалась, омерзительно улыбаясь слюнявой беззубой улыбкой, и как будто спрашивала: «Ну что, натешился? Больше не будешь буянить?» Гильгамеш следовал за ней, набухая свирепостью, делая вид, что не замечает этого липкого взгляда.

Прорицательница ждала его. Едва он вошел в змеиную комнату, она тягуче выгнула спину и произнесла, слегка покачиваясь в такт словам:

– Боги открыли мне смысл твоего видения, повелитель Урука. Но прежде я требую от тебя ответа за те бесчинства, что ты устроил в моем доме.

– Демон Ала закрыл мне глаза и уши, – угрюмо ответил Гильгамеш. – Слова богов не достигали моего разума. Демон Тиу овладел моим рассудком. Он принуждал меня совершать злое.

– Оправдания не помогут тебе. Ты обесчестил священное место, надругавшись над его служителями.

– Я заслужил твой гнев, богиня. Скажи, чем мне искупить вину?

– Дом мой находится в небрежении. Пришли сюда работников обмазать стены и прочистить колодец. Пусть они также обновят амбар и стойла для скота. Еще пришли девять коров и тридцать коз, дабы мои слуги не страдали от голода. Если ты выполнишь это, гнев мой уйдет.

– Я сделаю, как ты просишь, Нанше.

Прорицательница удовлетворенно покачала головой.

– А теперь слушай, что хотели сказать тебе боги, посылая видение. Горестный облик твоего отца – это предчувствие твоей судьбы, если не будешь ты следовать слову богов и уступишь город Инанны грязному воинству Забабы. Рассыпавшееся в прах тело его – это пепел твоей души, спаленной огненным дыханием бога войны. Подобно тому, как ветер носит его по свету, превращая в пыль память о людях и странах, так развеет он и твою славу, если покоришься ты Акке. Пылающий город за твоей спиной – это Урук, преданный его повелителем и обреченный на уничтожение. А рыдающая женщина на пристани – это сама Инанна, увидевшая гибель своего чада. Понятны ли тебе мои слова, Гильгамеш?

– Понятны, о мудрейшая из богинь.

Казалось, крылья выросли на спине Гильгамеша. Он легко вскочил на ноги и провозгласил:

– Отныне глаза мои открыты для истины. С чистой душой я вступаю на эту стезю. За твои пророчества, о ясноокая, я пришлю тебе двадцать коров и пятьдесят коз. И пусть никогда более ни ты, ни твои слуги не знают нужды.

Прорицательница томно прикрыла ресницы. Губы ее тронула улыбка. Вождь радостно вздохнул и вышел из комнаты.

—...И потому я, Гильгамеш, богопомазанный повелитель сего места, во имя Дна и Инанны обращаюсь к вам, жители Урука: встаньте стеной на защиту своих домов и угодий! Не дайте свершиться злодеянию, за которое вас проклянут ваши потомки. Отразите натиск Киша, дабы пролилось на вас изобилие всех плодов земных, а души ваши по смерти телесной нашли достойное упокоение в чертогах благословенной Эрешкигаль.

Гильгамеш замолчал. Он стоял на высокой каменной площадке, облаченный в тяжелый воинский доспех, а перед ним колыхалось шумливое людское море. Весь Урук был здесь: богатые купцы с разряженными женами и пропыленные камнетесы в грязных фартуках, осанистые служители храмов в валикообразных париках и взъерошенные писаря с тонкими заостренными палочками за ушами, почерневшие от солнца дубильщики кожи и мелкие лавочники с корзинами за спинами. Между ними шныряли какие-то темные личности с гнилым оскалом на небритых лицах, ходили площадные девки, призывно покачивая бедрами. Люди самых разных занятий и возрастов, разного достатка и положения пришли на площадь, чтобы послушать вождя и высказать свое мнение. Немало было в толпе и воинов из дружин Больших домов. Насупленные, они стояли отдельно, с настороженностью глядя на Гильгамеша и грозно бряцая оружием. Весть о том, что старейшины взяты под стражу, заставляла их гневно стискивать зубы, в ярости сжимая рукоятки ножей на поясах. Их было так много, что Гильгамеш невольно холодел всякий раз, когда обращал на них свой взор. Достаточно одному из них бросить клич, и вся эта орава ринется на него, сметая тонкую цепочку храмовых стражников, что выстроилась возле постамента. Любой ценой нужно было убедить этих людей, что кара, постигшая их старейшин, была справедлива. Поэтому вождь не скупился на черные краски, описывая недостойное поведение больших людей Урука, грозил отступникам божьими карами, но одновременно сулил богатые награды всем, кто проявит доблесть при обороне города. Действуя таким образом, он сумел поколебать прежнюю враждебность бойцов и вселить в их души сомнение. Гильгамеш видел, что воины уже не пылают прежней ненавистью к нему, что злобный задор их сменяется неуверенностью. Видя столь ошеломляющее действие своих речей, Гильгамеш приободрился, голос его зазвучал тверже, глаза заблистали. Он уже чувствовал себя победителем. В какой-то момент ему даже захотелось отпустить тяжелую колесницу, что дежурила возле каменной площадки на случай возможного бегства. Но он тут же отбросил эту мысль. Собрание было еще не закончено, и события могли принять любой оборот.

Завершив свою речь, Гильгамеш тревожно обежал взглядом лица людей, пытаясь угадать, что думают они о его словах. Удалось ли ему подвигнуть их на битву или красноречие его пропало втуне, внеся лишь разлад в эти темные души? Кто может сказать, что на уме у всех этих проигравшихся в пух и прах торговцев, замордованных жизнью земледельцев, спившихся ремесленников и блудливых священнослужителей? Разделяют ли они хотя бы краешком своих изувеченных душ заботу о величии Урука или давно уже положились на авось, прожигая в веселье и беспутстве оставшиеся годы? Как угадать их устремления?

– Скажи, повелитель, – обратился к нему один из воинов. – Правду говорят, что Инанна еженощно нисходит к тебе, пророчествуя о грядущем?