Текст книги "Искатель, 2010 №3"

Автор книги: Данил Корецкий

Соавторы: Вадим Волобуев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Если тратиться на каждого горлопана, мы можем остаться без оружия, – проворчал вождь, с презрением глядя на оборванного стихотворца.

Они пошли дальше и наткнулись на веселое празднество. Над улицей был протянут длинный полог, стояли столы со свежей водой и сикерой, играли музыканты, плясали бойкие парни с раскрасневшимися девушками. Вокруг сновали ватаги ребятишек, ходили разморенные стражники, неспешно прогуливались богачи с разодетыми в пух и прах женами. Не смолкал громкий смех, звучала разудалая песня.

Идя по улице, Гильгамеш и Энкиду замечали следы разрушений, оставленные армиями Ура и Киша. Хотя следы эти были немногочисленны, на фоне всеобщего благоденствия они особенно бросались в глаза. Опытный взгляд Гильгамеша выхватывал глубокие рубцы на стенах домов, копоть от пожарищ, искромсанные деревья и втоптанный в землю кустарник. Лучше, чем самый достоверный свидетель, приметы эти говорили ему об ожесточении боя. Читая по ним, Гильгамеш заключил, что воины Месанепадды не смогли прорваться в город через ворота и поэтому направили главный удар на пристань. Высадившись с кораблей, они принялись теснить ратников Акки к центру, загоняя их в Горный дом. Скорее всего, на улицах действовали наиболее боеспособные отряды Ура, составленные из лучников, пращников и щитоносцев, в то время как сутии отвлекали главные силы, штурмуя стены. Обложив со всех сторон незащищенное укреплениями святилище Энлиля, захватчики принудили воинов Киша к сдаче, угрожая в противном случае поголовной резней. По всей видимости, храмовые служители находились в сговоре с урским вождем, иначе Месанепадда никогда бы не пошел на такое святотатство.

Созерцая свидетельства упадка Киша, Гильгамеш скрипел зубами от досады. Лишь сейчас он вполне осознал, насколько был близок к торжеству над Аккой. Если бы после отражения атаки он направился к Ниппуру, а не стал тратить время и силы на возведение неприступной крепости, то сейчас по улицам великого города ходили бы его воины, а в святилище Энлиля служители возносили бы молитвы за его удачу. Но боги не подсказали ему этой мысли, он увлекся иными делами и теперь мог лишь кусать локти от зависти к расторопному соседу, сумевшему сполна воспользоваться плодами его победы.

От неприятных чувств его отвлекла забавная сцена, разыгравшаяся на одной из улиц. Несколько десятков человек преследовали всклокоченного козла, который, очумев от страха, метался между стенами и жалобно блеял, умоляя о пощаде. Люди награждали несчастное животное пинками, били по мягким бокам кулаками, таскали за рога, швырялись камнями и осыпали ругательствами. Остолбенев от удивления, Гильгамеш и Энкиду некоторое время наблюдали за странным действом, потом вождь осмелился подойти к одному из участников и полюбопытствовал у него, чем провинился этот зверь.

– Наверно, вы прибыли из дальних мест, коли не знаете наших обычаев, – ответствовал тот. – Этот козел с позволения всемогущих богов обратился ныне во вместилище наших проступков. Тот, кто успеет в сей день выместить на нем свое прегрешение перед бессмертными, воистину очистится от скверны. Такую милость даровал нам всеблагой Энлиль, податель жизни.

– Клянусь булавой Энлиля, мне нравится этот обычай! – воскликнул Гильгамеш. – В нем проявилась вся мудрость великого сына Ана. – Он обратился к Энкиду: – Не желаешь ли смыть с себя все грехи, нареченный брат мой? Боги даруют нам неповторимую возможность.

– А что есть грех? – спросил Энкиду. – Мне неведомо это слово.

– Грехом речется отступление от воли богов. Тот, кто в дерзновении своем и ослеплении забывает о желаниях всемогущих вершителей мира, совершает грех.

– Тогда я безгрешен. Ибо все случившееся со мною произошло по воле богов. Они направляли мою жизнь, я же беспрекословно подчинялся их указаниям.

– Ты счастливый человек, Энкиду. Но я не столь беспорочен.

С этими словами Гильгамеш схватил валявшуюся на дороге палку и бросился вдогонку за толпой.

– Встретимся на корабле, – прокричал он напоследок.

В тот же вечер они отчалили из Ниппура. Тринадцать дней добирались до Сиппара. Проходя Киш, Гильгамеш и Энкиду забрались в трюм, чтобы люди Акки не заметили их. Впрочем, страхи эти оказались напрасными. Кишский вождь настолько упал духом после потери Ниппура, что не удосужился даже выставить на реке заставу, дабы упредить возможное приближение вражеского флота. Лишь вдалеке, на другой стороне Евфрата, возле убогих домишек забытого богами городка Кадингирры, Гильгамеш заметил неверные дымки костров, зажженных кишскими дозорами. Пристально вглядываясь в расположение воинов, вождь не мог сдержать злорадной ухмылки – разуверившиеся в своей удаче кишцы даже не попытались остановить корабль, проходящий у них под носом. Как видно, войско Акки разложилось до такой степени, что перестало страшиться гнева своего повелителя.

Развеселило Гильгамеша и необузданное тщеславие вождей Кадингирры. Поистине, нужно было обладать непомерным честолюбием, чтобы назвать утопающий в пыли поселок Вратами богов^[42]. Возможно, он представлялся таковым диким сутиям, обитавшим в его окрестностях, но для внука Солнца, видевшего святилища Урука и Ниппура, эта напыщенность выглядела попросту смешной.

В Сиппаре вновь сделали остановку. Купец запасался провизией, торговал у кочевников шерсть, скот и кремень, выменивая их на зерно, вяленую рыбу, изделия из металлов и камня. За всеми этими занятиями прошло три дня. Гильгамеш и Энкиду осмотрели город, посетили храмы, проведали лавки оружейников и ювелиров, заглянули на знаменитое торжище сутиев, раскинувшееся вокруг Сиппара. Каждое племя имело здесь свою стоянку, отличавшуюся от прочих цветом шатров, окружавших ее. Благодаря этому можно было определить, из какой части пустыни прибыли дикари и какой товар они предлагают. Купцы со всех городов и из дальних стран стекались сюда, чтобы заключить с кочевниками выгодные сделки или договориться о безопасном проходе своих караванов. Здесь, в Сиппаре, решались вопросы войны и мира, сюда слали послов государи и священнослужители. Гильгамеш никогда не был в этих местах, но много слышал об удивительном смешении языков и обычаев, отличавшем Сиппар от всех прочих городов страны черноголовых. На его улицах можно было встретить темнолицых длинноволосых эламитов в изящных субату, горбоносых хурритов в овечьих шкурах, курчавых длиннобородых фенехитов в пурпурных одеждах, тонкогубых, бритых наголо обитателей страны Маган^[43], и множество других народов, прибывших из самых отдаленных земель. От всего этого мельтешения красок у Гильгамеша закружилась голова. До сих пор он и представить себе не мог, насколько разнообразны и непохожи друг на друга бывают люди. Энкиду тоже стало неуютно в этой сутолоке. Перед ним вдруг открылся необъятный мир, в сравнении с которым его лес выглядел ничтожной песчинкой. Это пугало и изумляло его. Он чувствовал себя бессильным перед этой внезапно нахлынувшей стихией. Боясь потеряться в ней, Энкиду часто хватал Гильгамеша за руку и, словно ребенок, семенил за ним, затравленно озираясь вокруг. Такое простодушие забавляло вождя. Потешаясь над страхами повелителя леса, он заводил его в лавки сладостей и, притворяясь заботливой мамашей, выспрашивал, какое лакомство ему больше по вкусу. Энкиду не распознавал игры, искренне радовался такому вниманию и целыми днями жевал сладкую патоку, чем еще больше веселил Гильгамеша.

Наконец все дела в Сиппаре были улажены, и они двинулись дальше. Путь их пролегал через бесплодные степи и плоскогорья, лишенные даже намека на какое-либо жилье. Лишь привычные ко всему сутии кочевали здесь на своих верблюдах, перемещаясь от источника к источнику, да группки переселенцев уныло брели под палящим солнцем, направляясь в далекий и неведомый Харран. Тихо и тоскливо было в этой негостеприимной земле, как будто нарочно созданной богами для того, чтобы напомнить людям о стране мертвых.

Но вскоре окружающая местность изменилась. Растительность стала гуще, спекшаяся корка исчезла, уступив место безбрежному зеленому морю. Появились небольшие озерца, в которых плавали утки и плескались водяные крысы. Скупые рощицы пальм и тополей сменились лесами, наполненными звериными воплями и птичьим чириканьем. Энкиду оживился, слыша знакомые звуки.

– Вот свистит щегол, – сообщал он Гильгамешу. – Призывает подругу, говорит, что принес угощение.

– А о Хуваве ничего не слышно? – интересовался вождь, обмахиваясь пальмовым листком.

Энкиду навострял уши, испускал какую-то сложную трель и качал головой.

– Нет. Ничего не слышно.

Он замирал на какое-то время, удрученно глядя в воду, потом вновь оживлялся и восторженно толкал Гильгамеша в бок.

– Слышишь рык зверя? Гепард завалил лань.

Гильгамеш поворачивал ухо к лесу, но ничего не различал, кроме стука дятла и шелеста ветра в кронах. Его начинало угнетать это нескончаемое путешествие. Особенно удручало то, что в Мари могло не оказаться корабля, плывущего в Харран. В этом случае пришлось бы договариваться с каким-нибудь торговым караваном и идти прямиком в Эблу, минуя бескрайние пустыни и степи. Это растянуло бы путешествие еще по крайней мере на два месяца. Но даже когда они доберутся до Эблы или Харрана, это будет лишь половина дела, ибо оттуда еще предстоит идти к великим горам страны Кинаххи^[44], где обитает страшное чудовище Хувава, а потом неизвестно сколько рыскать по дремучим косогорам, ища логово зверя. По правде сказать, Гильгамеш не имел ни малейшего представления о том, каким образом они сумеют найти заветную гору. Ему оставалось лишь полагаться на удивительные способности Энкиду и уповать на помощь богов, которые не бросят его в трудное мгновение.

Так прошел месяц. Несколько раз на крутых изгибах реки их подстерегали засады разбойников, пытавшихся поживиться имуществом торговца. Однажды реку целый день пересекала громадная орда сутиев, и они пристали к берегу, ожидая, пока переправится последний верблюд. Иногда случались неожиданные отмели, с которых приходилось вручную снимать судно. Гильгамеш и Энкиду не оставались в стороне от этих неприятностей, оказывая хозяину посильную помощь. У вождя даже зародилось подозрение, что купец неспроста взял их на борт. Учитывая многочисленные опасности, поджидавшие их в пути, дополнительная охрана была ему совсем не в тягость, особенно если она сама платила за свое содержание.

Ближе к Мари природа вновь посуровела. Исчезли озера, поредели леса, сплошной травяной покров сменился проплешинами каменистой почвы. Зато появились поселки земледельцев, местность приобрела обжитой вид. Энкиду опять приуныл, не видя более милого его сердцу леса, Гильгамеш же, напротив, воспрянул духом. Незнакомые дали манили его, обещая новые приключения. Он понимал, что больше не вернется сюда, и жадно вглядывался вперед, с нетерпением ожидая, когда из-за горизонта покажутся храмовые башни Мари.

Но застать этот волнующий момент ему не привелось. Они причалили к пристани утром, когда вождь еще спал. Разбуженный купцом, он сел, в недоумении потер глаза.

– Наш путь окончен, доблестный воин, – сказал торговец, приветливо улыбаясь.

– Разве мы уже прибыли? – удивленно спросил Гильгамеш, прислушиваясь к необычному шуму с берега.

– Воистину так. Добро пожаловать в великий город Мари, мою отчизну, где соединились красота востока и очарование запада.

Гильгамеш растолкал Энкиду, и вместе они поднялись на палубу. То, что он увидел, не вселило в него радости. Его взору предстала небольшая замызганная пристань, до краев заполненная народом и нестерпимо вонявшая рыбой и тухлятиной. Слышалась разноязыкая речь, возле гостей крутились потаскухи, бродили немытые кочевники с верблюдами, стражники волокли какого-то пьянчугу, земледельцы неспешно вели на поводу тяжело груженных ослов. С громким грохотом по сходням летали невольники, шмякались на землю тюки с товаром, скрипели канаты. Раздавался свист бича и грубые окрики. Картина эта до мелочей напомнила Гильгамешу родной Урук, с той лишь разницей, что в его городе не крутилось столько сутиев. Он обернулся к Энкиду и качнул головой:

– Пойдем, названый брат мой.

Они спустились на пристань, прошли через площадь и оказались на узкой грязной улочке. Разузнав у прохожего, где находится постоялый двор, направились туда, заплатили хозяину на день вперед и пошли гулять по городу. Мари не впечатлил их. Повсюду тянулись неказистые потрескавшиеся дома, шлялись какие-то оборванцы, из-под стен пробивался чахлый кустарник с пожелтевшими листьями. Все это наводило тоску. Они вернулись на пристань и стали выспрашивать у кормчих, не собирается ли кто-нибудь идти в Харран. Им повезло – нашелся человек, который вез туда груз сердолика и мрамора. За небольшую плату, всего в пятьдесят сиклей, он взялся доставить их до места назначения и даже пообещал свести с купцом, который водит караваны в страну фенехитов. Когда приятно удивленный Гильгамеш спросил его, чем вызвана подобная щедрость, торговец не стал кривить душой.

– Бене-ямины, – ответил он, морщась от отвращения. – Сущее бедствие. Налетают средь бела дня, грабят, а потом через десятые руки продают нам похищенное у нас же добро.

– Бене-ямины? – переспросил Гильгамеш. – Разбойники?

– Хуже. Отрасль сутиев, пришедшая из степи и расселившаяся вблизи города. Самые мерзкие подонки во всем этом мерзком народе. Живут по эту сторону реки, потому и зовутся «сынами правого берега». А с той стороны кочуют бене-симали, «сыны левого берега», тоже сволочи изрядные.

– Я вижу, вы не очень-то ладите с соседями, – заметил Гильгамеш.

– Это верно, с ними не поладишь. Пробрались в наш город из своей вонючей пустыни и теперь наводят свои порядки. Ненавижу мерзавцев!

– Так отчего же вы не гоните их прочь? Отчего терпите это?

– Оттого, что народ труслив, а правители непостоянны. Оттого, что боги прогневались на нас, лишив сил и наслав это бедствие. Будь моя воля, я бы давно вымел всю эту нечисть из города.

Следующим утром они отплыли в Харран.

Первый день пути прошел спокойно. Погода стояла безветренная, над землей висело душное марево, по обоим берегам реки тянулись деревни и возделанные поля. Природа постепенно скудела. Исчезли луга, озера превратились в вязкие лужи, одиночные деревья сменились островками сухого кустарника. К вечеру, когда за кормой осталась последняя деревня, степь окончательно уступила место каменистому нагорью.

– Теперь смотрите внимательно, – предупредил путешественников кормчий. – Эти демоны обычно прячутся за холмами. Не успеете глазом моргнуть, как окажетесь в петле или со стрелой в глотке.

Гильгамеш тревожно обежал глазами местность.

– Ты видишь что-нибудь? – спросил он Энкиду.

– Мне незачем глядеть, – беззаботно откликнулся его товарищ. – Лучше всяких глаз об опасности мне сообщат стервятники, что кружат в небе. Они видят всю землю от моря до моря и не преминут слететься, если где-нибудь намечается смертоубийство.

– Тогда следи за ними, урукец, зорко следи! – сказал кормчий, услышав их разговор. – Быть может, это спасет наши жизни.

Ночь минула без происшествий. В непроглядной мгле сияли звезды, шуршали мыши, гулко ухал филин. Зарождавшийся месяц слабо поблескивал изогнутым серпом. Но когда следующим утром корабль отчалил от берега, Энкиду поднял тревогу.

– Смотрите, – показал он на безоблачное небо, где в невообразимой вышине нарезала круги стая птиц. – Грифы учуяли поживу. Впереди нас ждет засада.

– Ты прав, урукец, – сказал корабельщик. – Здесь удобное место для нападения. Будем держаться середины реки и не сбавлять хода.

Полдня они напряженно вглядывались в проплывающие мимо скалы, каждое мгновение ожидая атаки. Но все было тихо, лишь падальщики спускались все ниже, оглашая окрестности жуткими воплями. К середине дня уставшие гребцы едва поднимали весла, и никакие бичи надсмотрщиков не способны были вдохнуть в них новые силы. Судно неуклонно теряло скорость. Кормчий ходил мрачнее тучи. На всякий случай он приказал воинам приготовить луки и вытащить на палубу весь запас стрел, чтобы в разгар боя не пришлось бегать за ними в трюм. Гильгамеш и Энкиду перекусили на скорую руку, проверили оружие, положили рядом с собой боевое облачение. Теперь уже никто не сомневался, что впереди затаились грабители, каждый был сосредоточен и молчалив.

Нападение произошло во втором часу пополудни. Из небольшой пересыхающей речушки, с юга впадавшей в Евфрат, вылетели три челна, битком набитые вооруженными людьми. Раздались визги и улюлюканье, на палубу посыпались стрелы. Два воина упали замертво. Остальные схватились за луки и принялись отстреливаться. Бич в руках надсмотрщика засвистал с новой силой. Разрезая воздух, он обрушивался на спины гребцов, оставляя на коже вздувшиеся отметины. Громкие стоны вперемешку с хриплыми ругательствами наполнили трюм. Гильгамеш успел подстрелить одного врага, прежде чем в борт корабля вцепились серебряные крючья. Над ними показалась ощерившаяся физиономия разбойника. Выхватив топор, Гильгамеш с размаху обрушил его на шею противника. Кровь яркими каплями брызнула на руку. Враг засипел, выпучив глаза, закрыл горло ладонями и рухнул вниз. На смену ему уже лезли новые. Гильгамеш без устали работал топором, сшибая головорезов одного за другим. Кругом звенели стрелы, лязгала медь, с громким хрустом и треском вспарывалась человеческая плоть.

– Не пускайте их в трюм! – услышал он голос кормчего.

Приказ был отдан вовремя. Двое грабителей уже бежали туда, чтобы освободить прикованных гребцов, но путь им преградил Энкиду. Пара коротких ударов – и разбойники упали как подкошенные, обливаясь кровью. Энкиду победно затряс секирой.

Бой был скоротечен. Когда грабители поняли, что им не удалось застать торговцев врасплох, они попрыгали в свои лодки и исчезли. На палубе осталось несколько их убитых товарищей. Среди защитников корабля тоже не обошлось без потерь. Три воина были тяжело ранены, один убит, еще двое пропали в речной пучине. Взмокший от пота кормчий вытер окровавленный нож, подошел к Энкиду.

– Сегодня ты спас нас, урукец. Поистине, твой дар бесценен для тех, кто водит по реке корабли с товаром. Боги наделили тебя им или ты сам овладел этим искусством подобно тому, как иные овладевают ремеслом?

– Всеведущие небожители заложили в меня этот дар, – ответил польщенный Энкиду. – Им обязан я своим умением.

– Тогда береги его, человек из Урука. Многие отдадут полжизни, чтобы иметь такое богатство.

Энкиду нахмурился.

– Мне непонятны твои слова, кормчий. О чем говоришь ты?

– О том, что в мире есть много людей и похуже этих разбойников.

Корабельщик засмеялся и, видя недоумение на лице Энкиду, ободряюще похлопал его по плечу. Затем громко высморкался в реку и ушел вместе со своими людьми подсчитывать ущерб. Гильгамеш тем временем остановился над трупом одного из грабителей – молодого безусого парня с бритым черепом и большим горбатым носом. Чресла покойника были перепоясаны истертой юбкой, в ухе болталось дешевое костяное кольцо. Развороченная грудь пузырилась кровью, в руке было зажато древко копья. Облик его, совсем не похожий на облик кочевника, насторожил Гильгамеша, заставив его задуматься – подлинно ли нападавшие были теми, за кого их принимают? Уж слишком наружность убитого походила на внешность коренных обитателей Мари или Сиппара – те же сглаженные скулы, тонкие губы, маленький подбородок, такие же редкие брови и слабая растительность на лице. Он подошел к кормчему, положил ему руку на плечо.

– Скажи мне, корабельщик, к какому племени принадлежали те люди, что напали на нас? Были ли это бене-ямины или кто другой?

Кормчий резко обернулся.

– Почему ты спрашиваешь об этом, урукец? Разве у тебя есть сомнения?

– Истинно так, корабельщик. Я смотрю на убитых и вижу, что среди них есть мои соотечественники. Вон тот мальчишка, что лежит у борта с пробитой грудью, похож на черноголового, явившегося на свет в одном из евфратских городов.

Кормчий поджал губы, приблизился к останкам. Долго смотрел на них, потом неохотно сказал:

– Может, ты и прав. К этим дикарям стекается все отребье с округи. Кого там только нет! Возможно, этот бандит убил кого-нибудь или ограбил, а потом сбежал к кочевникам, чтоб уйти от возмездия.

– А кто дает им лодки? – не унимался Гильгамеш. – Разве пастухи умеют плавать по воде?

– Ты слишком впечатлителен и легковерен, урукец, – снисходительно промолвил корабельщик. – Ради поживы пастухи готовы на все.

Гильгамеш не нашелся, что ответить. Но доводы кормчего не убедили его. То, что видел он собственными глазами, подсказывало ему, что причина творящихся безобразий кроется не в сутиях. Что-то непонятное происходило здесь, о чем местные жители предпочитали умалчивать, обвиняя во всех несчастьях пришлых бене-яминов.

После этого нападения дальнейшее путешествие протекало спокойно. Разбойники убедились на горьком опыте, что корабль не взять с налета, и больше не тревожили его. В скуке и безделье проходили дни. Тянулось бесконечное каменное плато, гранитными бордюрами проплывали берега, редкие тонкие деревца высовывались из расщелин, грустно поникнув листьями. Поверхность усеивали небольшие полуразрушенные скалы, на вершинах которых иногда появлялись волки и лисицы; там и сям лежали огромные, покрытые лишайником, камни, встречались крохотные озерца, заросшие тамариском. Бегали ящерицы, в углублениях прибрежных утесов вили себе гнезда юркие птахи. Ночами слышалось дикое завывание хищников. Мрачной безысходностью веяло от этого пейзажа. Недаром сюда тянулись грабители и отщепенцы со всех краев. Это место было их прибежищем. Здесь, вдалеке от людских глаз, они чувствовали себя в безопасности, сюда спасались от преследований городской стражи и карательных отрядов вождей.

Энкиду не мог выносить бесконечного лицезрения этого убогого мира. Привычный к биению жизни во всех ее проявлениях, лесной человек ужасно страдал и целыми днями угрюмо сидел в трюме, не в силах смотреть на тоскливую действительность. Гильгамеш тоже чувствовал себя не в своей тарелке, но не падал духом. Ощущение приближающейся цели придавало ему сил.

Впрочем, плавание их закончилось раньше, чем они предполагали. Однажды на исходе третьей недели путешествия они, как обычно, пристали на ночь к берегу и вдруг нежданно-негаданно обнаружили рядом большое становище эблаитских купцов. Гильгамеш немедленно отправился туда, чтобы расспросить этих людей о дороге к кедровым горам. Выяснилось, что торговцы очень хорошо знают те места. Они предложили вождю присоединиться к их каравану и идти вместе к Эбле. Обрадованный Гильгамеш вернулся к Энкиду.

– Счастье вновь улыбается нам, возлюбленный брат мой, – сказал он. – Я нашел людей, которые готовы сопроводить нас в Эблу, откуда рукой подать до кедровых гор. Пойдем попрощаемся с гостеприимным хозяином этого корабля и возблагодарим его за помощь. Отныне наши пути расходятся.

Напарники отправились к кормчему и сообщили ему о своем желании оставить судно. Корабельщик искренне огорчился.

– Не слишком ли опрометчивое решение вы приняли? – спросил он с тревогой. – Эблаиты – народ ушлый. Им ничего не стоит заманить вас к себе и раздеть донага. Я бы не доверял людям, которые говорят на сутийском наречии.

– Мы ценим твою заботу, достопочтенный кормчий, – ответил Гильгамеш. – Но решение наше неизменно. Мы признательны тебе за все, что ты сделал для нас, а ныне пришел час расстаться.

– Ну что ж, – вздохнул корабельщик, – мне тоже было приятно плыть с вами, урукцы. Быть может, судьба еще сведет нас вместе.

Они тепло попрощались. Гильгамеш напоследок пригласил корабельщика в Урук, обещая с почетом принять его в своем доме. Кормчий с радостью согласился, не подозревая, какая честь ему оказана. Со своей стороны, он тоже пригласил Гильгамеша и Энкиду к себе, будучи уверен, что проявляет снисхождение к двум безвестным воинам. На этом они расстались.

Идти с караваном было веселее, чем плыть на корабле. Купцы оказались жизнерадостными людьми, всю дорогу пели разные песни и рассказывали байки из своей беспокойной жизни. Энкиду не понимал их языка, зато Гильгамеш с жадностью слушал удивительные рассказы о путешествиях в дальние страны и плаваниях по морям.

Вскоре они миновали негостеприимное плато и вышли к плодородной долине. Пустыня снова зазеленела, исчезли нагромождения выветрившихся скал, щебенка уступила место сероватой рыхлой земле. Застрекотали кузнечики, запорхали бабочки, в зарослях ковыля замелькали сизые, с белым хохолком головы журавлей-красавок. Растительность стала разнообразнее. Вместо сухих кустов тамариска появились густые, с острыми иголками заросли кипариса, возле водоемов стал встречаться редкостный в стране черноголовых лавр. По лугам забегали сернобыки, кое-где уже слышался могучий рык льва, а высоко над головами парил, выискивая добычу, степной орел. Жизнь снова входила в свою колею, безошибочно отмечая приближение великого города Эблы.

В нескольких переходах от него они повстречали странную процессию. Впереди шествовал благообразный старик в длинном белом балахоне, с посохом в руке и огромным костяным оберегом на шее. Седая борода его знаменем развевалась по ветру, вытаращенные глаза жгучим взором пронизывали пространство, на заскорузлых руках синими нитями вспучились переплетенные вены. Ноги его были босы, руки покрывала короста. Вслед за ним шел молодой парень среднего роста, в дерюжной юбке, тащивший на спине большую тростниковую корзину. Лицо его заливал пот, длинные волосы прилипли ко лбу, меж пепельных губ виднелся частокол гнилых зубов. Голова его была опущена, в глубине курчавых волос просвечивала белая макушка. Словно одуревшее от работы животное, он плелся за стариком, неотрывно глядя ему в спину.

Дальше шествовало еще человек десять, все в затрапезных поношенных юбках, с длинными нестрижеными космами и почерневшими от солнца лицами. Замыкающий процессию путник вел на поводу измученного дряхлого осла, под завязку груженного разными вещами и бурдюками с водой. Они шли, негромко распевая какую-то песню, с детским восторгом озираясь вокруг.

Заметив купеческий караван, старик остановился и грянул посохом оземь.

– Привет вам, о благородные скитальцы! – провозгласил он, направив на них указующий перст. – Поведайте нам, кто вы, откуда и какому поклоняетесь богу.

– Привет и тебе, почтеннейший друг, – ответил глава каравана, подъезжая к нему на осле. – Мы – эблаитские купцы, держим путь на родину, куда везем различные товары, дабы насытить наш народ и возвеселить душу его правителя. Поклоняемся мы Дагану^[45], коего почитаем за творца жизни и неиссякаемый источник всевозможных благ для нашего города.

– Воистину блаженны вы, ибо обращены ликом к истинному богу, – похвалил их старик. – Посему не сквернословьте, не прелюбодействуйте и не желайте имущества ближнего своего, ибо это есть мерзость пред очами господа нашего. – Вдруг лик его посуровел. – А иным богам не поклоняетесь ли?

Купец улыбнулся.

– Почитаем также солнцеликого Шипиша, грозного Хаду, могучего Дабира и многих других, что ниспосылают нам пропитание и кров, даруя удачу в тяжких трудах наших.

– И это хорошо. А Адамму, Мика-илу, Дубуху и прочим демонам не приносите ли жертвы? – не унимался строгий старик.

– Случается, – насмешливо признался торговец.

– Отрекитесь! Прочь, прочь! Избавьтесь от скверны. Сие есть богомерзкое прельщение хурритское. Отвергните его всею душою вашей, ибо негоже пречистым сынам Эблы входить в порочные сделки с грязными духами отверженного народа. Сбросьте покровы с очей ваших, очистите длани от нечистот, налипших на них, откройте разум ваш для восприятия истины, рекомой посланниками божиими, и да прольется все изобилие земное на поля ваши и закрома ваши, да наполнятся колодцы ваши свежайшею водою, дабы нести насыщение посевам и радость всем живущим. Если же будете упорствовать в кривде своей, не будет вам покоя ни на земле, ни под нею. Во веки вечные обречены будете вы влачиться изъязвленными стопами по пустыне, нигде не находя отдохновения. В неизбывном голоде будут пребывать утробы ваши, неисчислимые хвори поразят тела ваши, а жены ваши будут приносить на свет только мертворожденных...

– Чудишь, старик? – рассердился купец, трогая осла. – Мы исправно служим нашим богам. Не тебе, голопузому и плешивому, учить нас истине. Посторонись-ка, не то познакомишься с моей плеткой.

Старик побледнел от гнева, но дорогу уступил. Караван двинулся с места, а нищий кликуша продолжал юродствовать, призывая громы и молнии на головы нерадивых сынов Эблы. Стоявший за ним человек снял со спины корзину и вытащил оттуда небольшую керамическую статуэтку ящероголовой женщины с ребенком на руках. Подняв ее над головой, он с безумным видом уставился на проезжающих мимо людей. Остальные участники процессии с новой силой завели свои песни, прихлопывая в ладоши и покачиваясь телами. Долго еще до ушей торговцев доносились их нестройные голоса и яростные угрозы сумасшедшего старика.

Когда они отдалились на достаточное расстояние, Гильгамеш спросил у предводителя каравана:

– Кто были эти люди?

– Бездельники, – неприязненно откликнулся тот. – Ходят по городам и весям, выдают себя за пророков и под видом слова божьего выманивают у простаков вещи и ценности.

– Почему же их не ловят?

– Потому что никто не смеет тронуть человека из храма. Они находятся под покровительством Дагана.

– Выходит, он не лукавил, когда грозил нам карой небес?

Торговец рассмеялся.

– Не верь всему, что слышишь, урукец. В нашей стране ты увидишь еще и не такие вещи. Держи ухо востро! Не дай себя окрутить разным прохвостам. При храмах ошивается немало плутов, которые спешат облечься саном, дабы жировать за счет трудов добропорядочных жителей. Настоятели смотрят сквозь пальцы на их мошенничества, ибо бродяги делятся с ними частью добычи. А храмы в ответ окружают их своим заступничеством. На этом зиждется могущество многих из наших святилищ.

Вскоре начались обжитые места. Потянулись ухоженные деревни, заколосились поля ячменя и пшеницы, зашумели рощи финиковых пальм. Бесконечными рядами раскинулись виноградники, в садах красными каплями засверкали спелые гранаты, крыши домов спрятались в тени высоких маслин. С каналов повеяло вожделенной прохладой, послышалось утиное кряканье, рыбаки понесли неводы, полные красноперых окуней и переливчатых сазанов. Урукцам показалось, будто они попали в благословенную страну, где живут счастливые люди и правят мудрые вожди. Особенно восхищали их бескрайние заросли винограда, из которого эблаиты делали столь ценимое в стране черноголовых вино. Поневоле в Гильгамеша закрался неизъяснимый восторг перед землей, где последний земледелец имел возможность прикоснуться к напитку, доступному в Уруке лишь избранным. Не меньший трепет вызвали у него оливковые деревья, источник лучшего и драгоценнейшего масла. Росшие здесь повсюду, они представлялись путешественникам олицетворением того неисчерпаемого изобилия и довольства, в котором купалась страна.