Текст книги "Во чреве кита (ЛП)"

Автор книги: Даниель Краус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

((((ГДЕ ТЫ))))

Кто задает этот вопрос сейчас? Голос громче любого эха каньона. Он внизу, позади и за пределами глубины – течение, мчащееся со скоростью вечности. Джей позволяет ответу вырваться из его тела.

– Один.

Регулятор искажает ответ Джея. Но всё же он предпочитает свой голос бесцельному блужданию.

(Открой глаза)

Он не откроет. Это азотный наркоз. Не стоит прислушиваться к азотному наркозу. Вместо этого Джей пытается услышать сквозь свои сбои в работе нейронов. Сквозь кита. Там, позади и внизу него —

БАУМ

– эхо-раскат, который Джей слышал, скользя вниз по пищеводу. Сердце кита. Затем шлепанье —

ШУР

– пульс кита, бурные реки крови, мчащиеся по артериям-трубопроводам.

БАУМ, ШУР

БАУМ, ШУР

((Открой глаза))

(((Открой глаза)))

Джей не хочет, чтобы голос снова закричал. У него нет сил сопротивляться. Может, ему и место здесь. В голову приходит одна небольшая интересная деталь. В старые времена женские корсеты делали из китового уса. Внутри буквальных костей кита он – всё то, кем, по мнению Митта, он и был. Девчонкой, бесполезным, рыдающим слабаком, которому лучше остаться с матерью и сёстрами.

Джей двигает веками. Медленно, неровно. Они слиплись от желудочного шлама.

Наконец веки раздвигаются.

И Джей обнаруживает, что может видеть.

2037 PSI

Прежде всего он видит желудок. В дюйме от его маски, обнимающий его сгорбленное тело. Бледно-розовые складки, испещрённые злобными жёлтыми язвами, колышущиеся в такт покачиванию кита, слой слизи, сияющий в жутком неоновом свете. Свет? Откуда? Джей ищет источник. Он повсюду. Разлитый по стенкам желудка. Размазанный по его «Хендерсону. – Как будто сам кит изливает свет. Невероятно, галлюцинация.

(Что мы едим)

Свет – галлюцинация. Как и голос. Слишком мало кислорода поступает в мозг Джея. Или слишком много. Синаптические сбои. Ядовитые газы, парализующие его зрительные рецепторы. Или полное помешательство, психоз от шока.

((Что мы едим?))

– Хватит!

Он кричит на самого себя. Еще одно доказательство того, что у него поврежден мозг. Если не от шока или азотного наркоза, то от перелома черепа, когда он врезался в нос самца. Что мы едим? Что ест кто? Кит? Если да, то ответ прост.

Он ест его! Джея Гардинера!

Полегче. Джей знает, что это неправда. Проглотить его было случайностью. Кашалоты не хотят костей в своих животах. Они едят головоногих. Осьминогов. Каракатиц. Кальмаров сотнями. А кальмары —

Регулятор Джея замолчал. Он сломался?

Нет. Он перестал дышать.

Его захватило одно воспоминание.

Он – мальчик, приехавший в гости к двоюродным братьям в Сан-Бернардино, ловит редкую южнокалифорнийскую стрекозу, это круто, потом раздавливает её и смотрит на светящееся пятно на своих пальцах, сдерживая слёзы. Не так уж и круто – убить это чудо ради нескольких секунд волшебства. Что мы едим? Кашалот питается гигантскими кальмарами – теми самыми, что ослепили Джея вихрями биолюминесцентных звёзд.

Архитеутис мёртв.

Но он оставил после себя подарок.

– Я не сумасшедший.

Он рыдает.

– Я не сумасшедший, я не сумасшедший.

Это остатки кальмара, которые светятся в желудке. В нескольких дюймах плещущейся морской воды плавают комки какой-то массы. То, что похоже на хлам, мусор, пластиковые отходы. Однако большая часть этого выглядит как странные рыбы, необычные существа, все еще живые и тускло светящиеся, словно огоньки на дне бассейна.

Такие светящиеся существа можно встретить только в глубинах каньона Монтерей.

1993 PSI

(Кто мы?)

Кит разговаривает с ним.

Чепуха, бред, заблуждение, безумие.

Но это пробуждает Джея; его мозг – как акула, кружащая вокруг. Киты. Кашалоты. Что Джей знает о них? Самый большой череп среди всех млекопитающих. Это не помогает. Самое громогласное животное на земле. У тебя только факты? Подумай, Джей. Папа, гостиная, диван, сестры, передачи на PBS. Ножи для разделки, жир, толстый как матрасы. Это не помогает. Думай усерднее. Пиноккио. Библия. – Моби Дик. – Китобои, бросающие гарпуны. Раскалывают огромную голову. Сливают спермацет для свечей. И для смазки машин, типографской краски, мыла, маргарина. Сухожилия – на клей. Кишки – на корм скоту. Кости – на клавиши фортепиано. Ничего из этого не стоит ни черта. Хватит. Сколько времени ты уже внутри этого кита? Три минуты? Четыре?

Хватит думать. Начинай двигаться.

Вернуться в пищевод – первый вариант Джея, но развернуться некуда. Желудок сжимает слишком крепко. Ладно. Он пойдёт вперёд. Сможет ли он выбраться через анус? Понятия не имеет, но на месте оставаться не может. Он начинает переворачиваться на живот – настоящая борьба: его баллон слишком сильно торчит, как и правая ласта. Левыми пальцами ног он срывает ласту с правой стопы. Обе голые стопы с плюхом погружаются в желудочную грязь, во все эти скрытые вещи. Не думай об этом.

Избавление от ласт помогает. Вперед, в темноту, куда исчез кальмар.

(Не надо)

Джей тащится на локтях, слышны хлюпающие звуки.

((Не надо))

Почему он должен слушать кита, который его проглотил? Где угодно лучше, чем здесь. Нос Джея погружается в губчатую плоть. Видеть почти ничего не удаётся. Он пользуется руками. Текстура здесь другая – плотнее, сжимающаяся, словно губы. Он вставляет руки внутрь, сложив их, как для молитвы, а затем раздвигает: как пинцет, как зеркало. Мышечное кольцо реагирует, как уколотое насекомое, отдёргиваясь от его прикосновения.

(((Не делай этого)))

Джей втискивает локоть в судорожно сжимающееся отверстие перед ним, теперь второй локоть, теперь он втягивает туда голову, он прошел, он прошел.

((((НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО))))

1966 PSI

Символы трезубца на горле кита пытались его предупредить.

Он больше не в ките.

Он в аду.

Огненная дымка искажает его зрение, здесь вдвое ярче, так фиолетово, что кажется розовым, неоновые призраки вальсируют над бурлящим багряным рагу – и всё это внутри пурпурно-красного мешка, примерно такого же размера и плотности, как предыдущее пространство, в котором находился Джей. Здесь душно и жарко. Воняет гниющим мясом. И громко: между плевками раздаются хриплые взрывы, бульканье, визг и хлюпанье.

Джей протаскивает себя через мясистый проход. Он лежит на животе, вода до подбородка. Нет, не вода, а хлюпающая чаша с желеобразной массой, испещрённой твёрдыми предметами. Он задыхается, инстинктивно, но всё в порядке – его регулятор работает. Он подтягивает ноги под себя и выталкивает голову и плечи из густой магмы. Лицевая маска испещрена кляксами внутренних органов. Тёплая, скользкая слизь проникает внутрь его компенсатора плавучести.

Голос не уступает ТАК – это скрежет, словно вмятина на корпусе линкора.

((((НАЗАД))) )

Два года Джей уже живет самостоятельно. Больше никаких распоряжений. Он корчится, пытаясь продвинуться вперёд. Другой конец мешка прямо здесь, он хочет до него дотянуться, но когда пытается поднять руку, она словно прикована к месту. Он прилагает ещё больше усилий. Его рука всплывает из вязкой кипящей массы, укутанная в красный капюшон мантии кальмара, наполовину растворенной кислотой. Гигантский глаз пристально смотрит на Джея, пока сам не превращается в жидкость.

( (((НАЗАД))))

Это не кишечник, не печень, не какая-то случайная полость.

У кашалотов четыре желудка. Джей теперь вспомнил. Прямо как у коров, коз, оленей, жирафов. Назначение многокамерных желудков – сортировать пищу по плотности: более мягкая часть отправляется в следующую камеру, а более жёсткая остаётся на месте для дальнейшего переваривания.

Джей находится во второй камере желудка.

Озадаченность сменяется отвращением. А затем – паникой. Он находится в болоте из тающих кальмаров. Некоторые из них ещё живы: их конечности дергаются, а плоть пузырится. Джей машет рукой, пока плоть не отваливается. В мелькающем свете трудно разглядеть, но его рука выглядит ярко-розовой. Обожженной. Теперь он ощущает жар на других открытых участках тела: на другой руке, на ногах, на шее, на правом боку.

Его будут варить заживо.

1933 PSI

((((НАЗАД))))

Кит прав. Но как? Вторая камера, если что, еще теснее первой. Может, в третьей камере будет лучше? Не остается ничего другого, как идти дальше, выбраться из этой кислотной ванны, пока кожа не содралась, а на мышцах не появились волдыри. Но камера бунтует, хватает его зубами. Мимо него проносится каша из кальмаров. Она не такая густая, как в первой камере. Это уже что-то. Локтями он протаскивает себя через розовую жижу, густую, как карамель, а верхняя часть его баллона растягивает желудок.

В этой каше есть острые предметы. Это не имеет смысла. Но ничего не имеет смысла. Продолжать. Джей скользит на колене, упирается рукой, скользит на другом колене, упирается...

Боль – пронзительная боль —

Джей блюет в регулятор. Под слизью его правая рука болит, как же болит! Джей на четвереньках рывком бросается вперед и падает у самого конца камеры, напротив того места, где он вошёл. Задыхаясь, он вытаскивает правую руку на поверхность, разбрызгивая бледную протоплазму.

К его ладони прилип тёмный шар.

Чуть больше пинг-понгного мяча. И, как понимает Джей, это вовсе не мяч, а абстрактная скульптура, коричневая, как отполированный орех, – слияние гладких изогнутых пластин, расходящихся в противоположные клешни. Верхняя часть которой вонзилась в его ладонь. Кровь Джея, оранжеватая в свете ада, капает из места прокола.

Он знает, что это за объект.

Клюв гигантского кальмара. Единственная часть кальмара, которую кашалоты не могут переварить. Любой портовый парень из Монтерея, даже такой нелюдимый, как Джей, знает легенду, действие которой происходит в России в невероятном 1972 году: двадцать восемь тысяч клювов кальмаров, найденных внутри одного кашалота. Чаще встречается несколько тысяч.

Вот это и есть острый гравий под слизью камеры.

Здесь погибло столько всего. И до сих пор гибнет.

Джей не хочет стать одним из них.

Клюв напоминает клюв большого попугая. Его челюсти скрепляет комок бежевой мышцы, разъеденной кислотой и покрытой капельками, словно внутренности тыквы. Джей сжимает челюсть, впившуюся в его ладонь. Это самая твёрдая вещь, к которой он прикасался за время этого жуткого кошмара.

Джей тянет за клюв.

Кожа на ладони выпячивается наружу. Джей чувствует, как острие клюва впивается в кость руки. Кровь, густая и тёмная, течёт, как сироп. Боль многоцветная – как колючая проволока, пронзающая каждый нерв, – слепая белизна.

Он отпускает клюв. Сейчас он не в силах с этим справиться. Он потеряет сознание. Если потеряет сознание, то умрёт.

Оставлять его там больно, но сирены боли воют со всех сторон, и невозможно выделить какую-то одну. Обнажённая кожа Джея медленно горит, и с каждой секундой становится только хуже. С клювом, всё ещё прижатым к правой ладони, Джей прислоняется к узлу сжатых мышц – входу в третью камеру.

1904 PSI

Сфинктер, который Джей осматривает в мерцающем кислотном свете, шириной, пожалуй, с его руку. У него возникает безумная идея: засунуть туда только голову, защитив лицо и мозг. Через несколько секунд эта идея оказывается провальной: вторая камера сжимается, и разжиженный кальмар хлещет мимо Джея через сфинктер, и Джей видит, что третья камера – это не ещё один мешок, как первые две. Вместо этого он видит узкую трубку, уходящую в темноту.

Он хватается за неё, сначала осторожно, стараясь не задеть клюв кальмара, а потом уже без осторожности, тянет за сфинктер, растягивая его.

Надежды нет. Она слишком мала.

Пройти через неё невозможно.

Выхода нет.

Он так упорно боролся.

Но теперь это бесполезно.

В горле и голове Джея что-то происходит. Чувство, смутно припоминаемое: желание плакать. Он не плакал уже столько лет. Нет смысла начинать сейчас: здесь и так с трудом дышится. Хриплые звуки регулятора только усугубляют ситуацию. Но теперь это уже не имеет значения, верно?

Джей позволяет своему телу обмякнуть. Он сжимается в клубок настолько, насколько позволяет форма желудка, держа голову и руки над кислотой. Все, чего он когда-либо хотел, – это уйти подальше от океана. И все же вот как все заканчивается. В желудке, который унесет его глубже в Тихий океан, чем когда-либо погружался любой человек. К тому времени его тело расплавится, и он легко протечет по этой трубке в третью камеру, а затем в четвертую.

Он находит в себе силы, чтобы прошептать.

– Прощай, мама. Я люблю тебя. Нэн, Ева, я люблю вас.

Камера сжимается. Джей убеждает себя, что это его мама и сестры обнимают его на прощание.

Он нащупывает регулятор и вытаскивает его изо рта.

Впервые с тех пор, как покинул пляж, он делает вдох с открытым ртом.

(Вставь его обратно)

Густой, влажный, зловонный. Не воздух. Какой-то ядовитый газ. Застревает в горле, как мокрая тряпка. На другом конце камеры втискивается свежий кальмар, похожий на мокрую тряпку для пола – бледный и размокший. Его появление поднимает волну – миниатюрный «Монастырский пляж.

((Вставь его обратно))

Жгучий шлам обжигает подбородок Джея. Брызги обжигают ему горло, он давится, кашляет, говорит себе: – Пусть это произойдет, покончи с этим.

(((Верни его на место)))

Вдох. Зрение, как в вертушке. Вдох. Сердце колибри. Вдох. Чёрная губка, самостирание, затухание.

((((ВЕРНИ ЕГО НА МЕСТО, ДЖЕЙ))))

Мозг не в порядке. Не могу нормально думать.

Кит… кит назвал его имя?

1879 PSI

(Это сложно)

– Шшш.

(Чтобы тебя услышали)

– Шшш, пожалуйста.

(Чтобы громко крикнуть)

Джей закрывает уши согнутой рукой, но это не помогает.

(Над многими)

– Тише. Тише.

(О мёртвых)

Взгляд Джея скользит в сторону. Нужна точка фокусировки. Он поднимает руки. Пурпурный. Как кислотная пена. В правую ладонь впился клюв кальмара. Новые линии жизни, или линии смерти, прорезанные ракушками, зубами кита, присосками кальмара. Неизвестно, какой ущерб он получил там, где пробит его компенсатор плавучести.

Он знает только одного человека с ещё большим количеством шрамов.

Возможно, именно благодаря внезапному сходству с Миттом Джей способен распознать, даже среди густого гула кита, невнятное бормотание своего отца.

Голос, который он слышит, – это не кит. По крайней мере, не только кит.

Это егоотец.

Либо это, либо Джей сошёл с ума.

Какая разница?

1852 PSI

(Твои глаза)

(Твое сердце)

(Твои лёгкие)

– Не… твои. Уйди… прочь.

(Слабеет)

– Ты провалился. Не… я. Оставь меня… в покое.

(Слабо)

– Это ты тот, кто… ты слаб.

(Глаза, сердце и лёгкие отказывают)

(Становится всё слабее)

(Вспомни, Джей)

– Я не хочу… вспоминать.

(Слабее)

(И ещё слабее)

((Вспомни, Джей))

– Заткнись.

(((Вспомни грязный воздух)))

– Заткнись…

((((ДЖЕЙ, ВСПОМНИ ГНИЛОЙ ВОЗДУХ))))

2015

– Там внизу гнилой воздух, – говорит мистер Шеол.

Свалка Шеол, окраина Салинаса. Джей с отцом, но впервые в жизни рад, что оказался рядом. Ему десять лет. Свалки, мусорные полигоны, площадки для утилизации автомобилей – всё это райские уголки приключений. Бульдозеры разравнивают длинные гряды мусора, мусорные чайки уносят коробки из-под пиццы, грязные подгузники, выброшенных плюшевых мишек. Всё самое интересное исчезнет, если Джей не начнёт рыться в мусоре!

Но отец занят делом. До работы на гольф-клубе «Пеппер-Хиллз» ещё два года, но у отца на себе похожий защитный костюм. Правда, без баллона. Он спускается всего на несколько футов вглубь. По его словам, на свалке «Шеол» десятилетиями закапывают всякую дрянь, и теперь на участке размером с теннисный корт образовалась воронка. Джей видит серую лагуну, переливающуюся жемчужным блеском от масла и жира. Во время попытки разровнять воронку там внизу потерялось дорогое буровое долото. Или что-то в этом роде. Джей не особо слушает.

Папа делает вдох, погружается, всплывает. Погружается, всплывает. Погружается. Не всплывает.

Мистер Шеол и Джей стоят рядом. Бульдозеры хрипят. Чайки кричат.

– Похоже, тебе хочется пойти на разведку, – говорит мистер Шеол.

Джей пожимает плечами.

– Давай. Там, в тех холмах, есть золото. Оно твоё, если найдёшь.

Джею не нравится, как улыбается мистер Шеол. Ему больше не хочется рыться в этом хламе. Он хочет уйти. Он хочет, чтобы папа всплыл. Папа не всплывает. Джей бросает взгляд на мистера Шеола. Улыбка стала ещё острее. Папа всё ещё не всплывает. У Джея в желудке всё переворачивается. Он весь в поту. По голосу мистера Шеола слышно, что он готов ждать целую вечность.

– Не волнуйся. Это мой храм. Ничего не происходит без моего разрешения.

Папа должен был вырваться наверх, должен был задыхаться, хватая воздух. Вместо этого он выглянул из трясины, как лягушка. И только тогда постепенно выбрался. У него нет сверла. Он весь в коричневой грязи. Он уставился на солнце. Он рухнул на заваленный мусором берег.

Джей подбегает, переворачивает отца на бок, вытирает слизь с его лица.

– Папа!

– Я… пошел… не туда…

– Дыши! Папа!

– Надо… вернуться…

– Ты не вернёшься! Дыши!

Холодное тепло: тень мистера Шеола. Мужчина хихикает. Звучит даже не как человек.

– Я же тебе говорил, приятель. Там внизу воздух плохий.

1823 PSI

Метан.

Бесцветный. Без запаха. Именно он отравил Митта Гардинера на свалке Шеол. То, что превратило четыре фута грязной воды в лабиринт, из которого Митту не хотелось выбираться.

То, что Митт слабым голосом рассказал Джею по дороге домой со свалки, после того как послал мистера Шеола на хрен: метан, CH₄, настоящая опасная хрень, главный виновник глобального потепления, количество которого в атмосфере Земли удвоилось из-за парниковых злодеяний. Встречается и в природе. Природный газ, водно-болотные угодья, коровье дерьмо.

Чёрт, даже желудки китов им забиты.

Прямо сейчас метан наполняет лёгкие Джея.

Он узнает это ощущение по свалке Шеол. Просто стоя на коленях рядом с Миттом у лагуны, Джей почувствовал головокружение, эйфорию. Здесь, во второй камере желудка, он скоро лишится всякого инстинкта самосохранения. Его одолеет усталость, а затем наступит кома. Он рухнет под действием кислот. Они хлестнут в его раскрытое горло и начнут растворять его внутренности.

((((ДВИЖЕНИЕ))))

Джей уже два года не выполнял распоряжений Митта Гардинера, но это он выполнит. То, как выглядел Митт на той свалке – глаза закатились, губы стали резиновыми, как у рыбы. Джей не может допустить, чтобы это повторилось. Есть более достойные смертные муки, даже в этом вонючем, тесном чистилище.

((((ДВИЖЕНИЕ))))

Он вставляет регулятор в рот. Очищает его от липкой массы.

Глубоко вдыхает. Этот знакомый сухой воздух баллона.

Ясность пронзает его мозг.

Как выбраться. Как выбраться. У Джея нет ловкости, чтобы ползти назад, не в этом бурлящем геле. Ему нужно развернуться, вернуться в первую камеру. Кажется невозможным. Но он должен попробовать.

Сначала ему нужно сжаться. Он сгибается калачиком. Шея, руки – ладно, но ноги не слушаются. А если они уже расплавились, и сырная плоть свисает с белых костей? Он опускает руку под кипящую желчь, нащупывает бедра, с усилием подтягивает одно колено к груди, потом другое. Он сидит, выпрямившись. Ладно. Хорошо. Теперь – подтянуться и перекатиться вперёд, как гимнаст, выполняющий спуск в замедленном движении. Его голова под капюшоном скребёт по верхней части желудка, растягивая его ровно настолько, чтобы голова прошла. Клапан его баллона зацепился за мышцу, но гравитация на стороне Джея. Баллон скользит по слизи, и он падает вперёд, плюхается в воду, головой в кислоту. Что станет с его лицом? Хрен с ним. Лицо – не проблема, когда тело, в котором ты находишься, не твое.

Он сделал это. Он развернулся и снова оказался лицом к первой камере.

((((ДВИЖЕНИЕ))))

Руки Джея, даже та, что с клювом, крепко сжимают его компенсатор плавучести. Он даже не задумывается об этом.

Вот насколько хорошо его обучили.

1774 PSI

Джей переболел достаточно кишечными вирусами, чтобы знать: системы организма бунтуют, и когда это происходит, неважно, был ли пищеварительный тракт задуман как улица с односторонним движением. Пробиваться сквозь кашицу второй камеры – все равно что копаться в раскаленной глине, пока он не добирается до ослабленного сфинктера и не пролезает сквозь него – дом, милый дом, на этот раз ногами к хвосту, головой к голове.

Кит, вселенная Джея, сменяет направление, и Джей, крошечная луна, вращается внутри.

Он лежит плашмя, животом вниз, и подпрыгивает в мембранной слинге. Его лёгкие – это не лёгкие, а вздувшиеся, пульсирующие синяки. Он тяжело дышит, регулятор щелкает и шипит, как газовая плита, отказывающаяся зажигаться; ему не хватает воздуха, даже близко не хватает, а его баллон – это тысяча фунтов на спине. В голове – пустота. Между вздохами – слова.

– Я не могу…

(Вдох)

– Я… знаю!

(Вдох)

– Я знаю… это!

(Вдох)

– Ты думаешь… я не… знаю?!

Если бы он мог видеть, сфокусироваться на чём-то, это, возможно, помогло бы. Но здесь темно по сравнению с кислотной ямой. Нет, здесь просто темно. Ему в голову закрадывается мысль о суровых старых китобоях XIX века, добывающих спермацетовое масло для свечей. Если бы Джей мог сейчас пробурить путь вверх к спермацету, найти способ зажечь его. Это было бы похоже на то видео, которое он видел – о пожаре на газопроводе в Мексиканском заливе.

Он стал бы подводным фонтаном пламени. Маяком.

Но всё, что ему помогает ориентироваться, – это пятна остатков кальмаров и несколько светящихся плавающих частиц в разлитой морской воде. Это как свет, просачивающийся из-под закрытой двери шкафа. Джей пытается использовать это сравнение. Он – маленький мальчик, а шкафы – это страшно-забавно, все эти новые загадки тьмы.

Желудок сжимается.

Кит знает, что он вернулся.

Без защитного барьера в виде гигантского кальмара всё еще хуже. Баллон Фабера впивается в позвонки Джея. Ему кажется, что он слышит дельфиний вой гнущейся стали. Каждый костяной выступ в его скелете – плечевые суставы, локти, бедра, колени, лодыжки – словно быстрые мячи, ударяющиеся о кирпич, нервные окончания зажаты. Твердые части компенсатора плавучести глубоко вдавливаются в его плоть.

Единственный плюс: он едва чувствует зуд от кислотных ожогов.

Сжатие ослабевает. Но желудок неутомим, он может так продолжать весь день. Джей не переживет следующие несколько минут, если не сможет устоять против давления. Он впивается пальцами в стенки желудка – влажную мембрану – и толкается наружу, но желудок не прогибается настолько, чтобы он смог выпрямить руки и зафиксировать локти.

(Всё, что тебе)

– Заткнись…

(Всё, что тебе нужно)

– Заткнись… заткнись.

(Всё, что тебе нужно, ты принёс с собой)

Что это вообще значит? Это какая-то народная чепуха, которую мама могла бы вышить крестиком. Расцветай там, где тебя посадили. Когда жизнь закрывает дверь, Бог открывает окно. Что же такого незаменимого Джей принёс с собой? Энергичный настрой, привитый ему дорогим старым отцом? Целый кладезь знаний, доступ к которому мог бы иметь только счастливый сын великого Митта Гардинера?

Это типичная чушь от Митта. Загадочный бред. Ответь правильно на вопрос, или начнём с самого начала.

– Я ничего не взял с собой. Ты мне ничего не дал.

(Протяни руку)

– Что…? Зачем мне…

(Протяни руку)

– Когда ты когда-нибудь…

((((ПРОТЯНИ РУКУ))))

Джей делает это, потому что Митт, возможно, всё ещё учится говорить на языке китов и, как это часто бывало, испытывает трудности с техникой. Джей протягивает руку и ощущает пластик. В этой непристойной фантазии о плоти он кажется твёрдым и знакомым, и Джей прижимает его к лицу.

В конце концов, он всё-таки принёс с собой кое-что.

1745 PSI

Джей представляет себе: его левая ласта ударяет о высокий нос кашалота, отламывается пополам и падает в пустоту. Но правая ласта осталась на месте, пока он не сбросил её ногой, чтобы облегчить проход во вторую камеру. Вот она, прямо там, где он её оставил. На ощупь она почти как живая – это самое близкое, чего удалось достичь науке в создании искусственной плоти. Пластик EVA одновременно жёсткий и гибкий.

Как и сам желудок.

Джей вклинивает пятку ласты в желудок рядом со своей головой. Он откидывает плавник вверх. Он слишком длинный, чтобы стоять вертикально, но в этом-то и дело: Джей наклоняет плавник на шестьдесят градусов, чтобы заклинить его на месте. Дело нелегкое, учитывая, что клюв кальмара прилип к его правой ладони, но ему удаётся это сделать. Желудок недовольно вздымается и сжимается. Но плавник действует как опора палатки, и мощные, сжимающие мышцы проявляют менее половины своей прежней силы.

Победа пронизывает тело Джея электрическим током.

– Ха! Ха!

Он падает. Диафрагма дрожит. Ребра звенят. Регулятор шипит.

– Получай! Получай, кит!

Шипение.

Победа Джея угасает.

Это звук его прерывистого дыхания. Он никогда не вдыхал столько воздуха так быстро.

Какое давление в баллоне?

Сколько воздуха у него осталось?

Джей проводит рукой по боку, пока не находит шланг, ведущий к приборной панели. Он зажат под его тазом, и вытаскивать его – все равно что дергать за собственные кишки. Панель цепляется за его живот: и за живот в гидрокостюме, и за живот кита. Твёрдый пластик оставляет синяки на его груди и шее.

Она высвобождается – приятный сюрприз. Циферблаты обоих приборов светятся в темноте лимонно-желтым светом. Компас показывает, что он плывет на север. Работает ли компас внутри кита? Глубиномер показывает 100 футов, но вопрос тот же. А вот манометр… нет причин, по которым он не должен быть точным. Джей прижимает его плоско к маске.

1720 PSI

1720 psi. Это плохо.

Джей находится внутри кита уже двадцать минут, максимум двадцать пять, а до этого ещё двадцать минут – в океане. Митт научил его формулам расчёта скорости потребления воздуха – это более сложные вычисления, чем всё, чему учили в школе. Коэффициент SAC, коэффициент RMV, коэффициент пересчёта баллона, коэффициент глубины – умножь то, раздели это, и в результате получишь, на сколько хватит воздуха. Однако гораздо надежнее всего этого – внутренний журнал Джея с записями о прошлых погружениях у Монастырского пляжа. Он использует свой баллон уже около сорока минут. Показания его манометра не должны быть такими низкими.

Он пожирает воздух.

Джей представляет себе баллон «Фабер» на своей спине: серебристый, с отколами, испещрённый вмятинами, но прочный. Дайвинг-центр «Элкхорн» наполнил его до 3000 psi. Ему должно хватить на девяносто минут, без проблем. Тот факт, что он худощав, может дать ему ещё пять или десять минут. Он не уверен, он никогда не был настолько глуп, чтобы испытывать судьбу. Когда давление в баллоне дайвера достигает 500 psi, дайвер выныривает. Правила, которых придерживался даже Митт.

Иголки страха впиваются Джею в яремную вену. Все эти цифры – ерунда, если он будет так же жадно глотать воздух. Через полчаса баллон начнёт выдыхать пыль. Ему нужно замедлить дыхание. Сильно замедлить. Ему нужно подумать обо всём

(Обо всём, что тебе нужно)

, что может ему помочь.

(Что ты взял с собой)

Но как? Как, когда он так потрясён? Когда он – всего лишь одно маленькое сердце перед скальпелем природы.

Неважно, сколько погружений Джей совершил. Его инстинкт подсказывает задержать дыхание как можно дольше, сэкономить немного воздуха, которым он сможет насладиться позже. Но первое правило первого курса сертификации, который он прошел, гласило: – Не задерживай дыхание. – Допустим, ты ныряешь, сказал инструктор, допустим, на глубине пятидесяти футов, в отличной форме, но ты не знаешь, что над тобой проходит большая волна, и на самом деле ты находишься на глубине шестидесяти футов, и именно в этот момент ты решаешь задержать дыхание, и бум – через секунду волна проходит, и ты снова на глубине пятидесяти. Изменение на десять футов, причём настолько быстрое, – это игра с огнём, грозящая смертельными осложнениями.

Газовая эмболия. Декомпрессионная болезнь. Судороги, инфаркт, тромбы.

Остальные начинающие дайверы были старше Джея, но ему было интересно, думают ли они о том же, о чём думал он. Насколько они уязвимы в океане, несмотря на техническое снаряжение, пристегнутое к их телам. Возможно, люди и произошли от первозданных вод, но они сделали свой выбор в пользу суши.

1693 PSI

Внезапное изменение давления на 10 футов на поверхности – ничто по сравнению с тем, на что способен кашалот. Кашалоты ныряют вертикально вниз, чтобы с помощью эхолокации обнаружить добычу, оглушить её и засасывать в бездонную тьму. Если этот кашалот сделает что-то подобное, Джей разорвётся из-за давления. Так что нет, задерживать дыхание – не вариант. Но даже просто лежа здесь, показания его манометра упали ещё на 27 psi. Его поврежденные лёгкие бушуют. Он задыхается.

(Вдох)

– Не… начинай.

((Вдох))

– Что, по-твоему, я…

(((Вдох)))

– Мне не нужно, чтобы ты мне говорил…

(((Полусонный вдох)))

Джей замолкает.

Уже давно он не слышал эту фразу.

2014

Джею девять лет. В те времена, когда он ещё подчинялся громким командам. Он снова оказался внутри другого живота. По крайней мере, так ему кажется – плотно затянутый простынями, впитывающими его слёзы. Живот внутри живота: его живот горит от беспокойства. Пружины кровати трясутся, потому что он не может перестать плакать, плакать, плакать. В школе у него всё идет ужасно. Он думал, что сможет это скрыть, но состоялось родительское собрание. Его завалят. Его оставят на второй год, отдельно от остальных одноклассников. У него не будет друзей до конца жизни.

Мама уже заходила, погладила его по голове, сказала, что всё будет хорошо. Но слёзы не поддаются контролю. Ему трудно дышать. Его может стошнить, он может потерять сознание.

Дверь с щелчком открывается. Силуэт папы вырисовывается в свете коридора. Татуировки и шрамы незаметны.

– Твоя мама попросила меня зайти.

Джей знает, как он выглядит. Как он звучит. Задыхается. Хнычет. Мокрый, как девчонка, отвратительный. Стыд его отца, должно быть, превосходит собственный стыд Джея.

– Слушай, все эти штуки. Математика, обществознание, что угодно. Удастся тебе или нет – когда вырастешь, ничто из этого не будет иметь значения, понятно? Ты ещё маленький и не понимаешь этого. Но поверь мне. На следующий день ничего не кажется таким уж плохим. Просто перестань плакать, Джей. Это расстраивает твою маму.

Нет, это расстраивает папу. Громкий, прерывистый, с икотой вздох Джея заставляет слёзы течь по щекам, жгучие от соли. Он хочет, чтобы папа убил его. Быстрый взмах ножа – так будет лучше для них обоих.

– Засыпай, Джей. Пожалуйста.

Неловко и напряженно отец садится на край кровати Джея. Глаза блестят, как обсидиан. Запах его татуировок витает в воздухе. Джей рыдает, задыхается, кашляет, вопит. Папа так часто будил Джея: – Спящие, пробудитесь! – Но ни разу не уложил его спать. У него не получится. Папа не знает, как это делается, он умеет только давать указания Джею.

То, что говорит папа, становится неожиданностью.

– У тебя гипервентиляция. Я в этом разбираюсь. Любой дайвер, прошедший школу, сталкивался с гипервентиляцией. Большие облака пузырьков в воде – это сразу видно. Так что я тебе помогу, ладно? Слушай меня