Текст книги "Во чреве кита (ЛП)"

Автор книги: Даниель Краус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Другая рука Джея занята сдавливанием узла ткани горла. Джей ударяет своим покрытым капюшоном лбом о Перифиллу. Удар головой по жгучей медузе – больше ничего не имеет смысла.

Медуза окрашивается в красный цвет.

БАУМ

В конечностях Джея покалывает. Он не внутри горла. Он внутри сердца. Сердца океана. Сердца Митта. Сердца мамы. Сердец Нэн и Евы. Всех их вместе взятых – вот почему оно такое огромное.

ШУР

Он – кровь в их венах, пульсирующая сильнее, устремляющаяся дальше.

Джей поднимает правое колено, вклинивая его между горлом и своим животом, и шевелит пальцами ног, чтобы найти следующую складку плоти. Да. Его левая нога всё ещё пульсирует, но функционирует. Она тоже находит точку опоры. Да. Он отталкивает свой баллон назад, закрепив себя по диагонали, словно проглоченная зубочистка, и исследует пространство над собой правой рукой. Да. Яблочный блеск медузы помогает ему найти бугорок плоти – несущественную для кита уродство, а для Джея – саму жизнь. Он хватается за него.

Да.

Пальцы. Бицепсы. Бедра. Ягодицы. Тянет. Поднимает. Шатко движется.

Он – кровь, но также и желчь.

630 PSI

Верхняя часть горла.

Вот, в красном свете медузы: следы от когтей тюленя.

Мышцы Джея сжимаются в спазме, пока он пытается свести воедино разбежавшиеся мысли. Он здесь, в том месте, откуда сбежал тюлень. Но как, чёрт возьми, ему открыть пасть?

Он вновь переживает ужасы пасти кита.

Некрополь зубов. Погребальные ямы соответствующих гнезд. Толстый, пурпурный, барахтающийся язык – может, ему удастся найти его корень? Ударить по нему. Поцарапать. Укусить. Вытащить Бики, пусть Бики устроит ему ад. Но ни одна часть языка не находится на этой стороне горла. Ему придётся придумать что-то другое.

За те секунды, что Джею понадобились, чтобы это обдумать, Перифилла умирает.

В этом нет ничего преднамеренного – лишь тусклое угасание последнего вздоха батарейки фонарика. Джея пронзает чувство утраты. Медузы дышат с помощью соленой воды; она, вероятно, умерла после того, как Джей попал в пищевод, но всё равно продолжала сбрасывать светящиеся частицы – оставаясь союзником даже после смерти.

Джей хочет досмотреть, как полностью исчезнет последний свет медузы, как землю насыпают на настоящее тело, а не как на пустом участке Митта в Мосс-Лэндинге. Но у Джея есть всего одна секунда, чтобы запомнить всё, что он может. Он уставился вперед, широко раскрыв глаза за маской. Тёмно-пурпурная плоть, отдаленно напоминающая две гигантские губы, плотно сжатые – вот и всё, это всё.

С одним исключением.

Левая треть горла, прямо за закрытой пастью кита, занята трехфутовой колонной плоти, поднимающейся под углом к выступу в форме гусиного клюва.

Затем могилу засыпают.

Погруженный в первозданную тьму, Джей пытается осмыслить то, что он видел. Это поражает его с перистальтической силой. В тот миг, когда его затянуло в темноту горла, он увидел и почувствовал этот столб, похожий на фонтан, мягкий, но упругий. Он даже пытался ухватиться за него, прежде чем Architeuthis дернул его вниз. Словно после вспышки фотоаппарата, Джей до сих пор видит красноватый негатив формы гусиного клюва и – да! – с левой стороны столба тоже есть тонкий зазор. А это значит, что он должен смочь обхватить его руками.

Мышцы Джея вздыхают с облегчением. Наконец-то что-то твёрдое, за что можно ухватиться!

Затем – толчок, безумное вращение и самый громкий в мире вздох —

– когда кит выпрыгивает из воды.

606 PSI

Горбатые киты любят выбрасывать всё своё тело из воды, вращаясь в воздухе как штопор, с распростёртыми плавниками, а каждая бороздка на коже оставляет за собой белую пену на фоне синего моря, прежде чем они падают на бок, поднимая в воздух две гигантские волны высотой тридцать футов. Никто точно не знает, зачем они это делают. Чтобы размяться, избавиться от вшей и ракушек, поздороваться с другими китами. Может, они делают это просто для удовольствия.

Кашалоты редко выпрыгивают так высоко. Джею никогда не посчастливилось увидеть выпрыгивающего кашалота вблизи. Но он видел их на десятках видео. Их головы размером с круизер и подобие подводных лодок тела, разрывающие спокойные воды – легкомысленное демонстрирование силы балетных гигантов.

Джей ощущает это как невесомость. Пятидесятитонная масса мышц и жира внезапно исчезает. Он не осознавал, насколько поверхностным стало его дыхание, пока его грудная клетка не расширилась, выпуская волны воздуха. О боже, какое пространство, какая роскошь, этот свист воздуха в его регуляторе, который кажется целым часом. Он с ангелами, вознесённый.

Великолепие омрачается осознанием того, что будет дальше.

Джей бросает левую руку на колонну в форме гусиного клюва и в итоге наносит по ней удар. Ощущение, будто сырой стейк обернут вокруг кованого железа – там есть кость, – но костяшки Джея, смягчённые мёртвыми медузами и старым спортивным носком, отскакивают, не получив ни царапины. Он перекатывается вбок, следуя за поворотом кита, – двухсекундный полет в воздухе, – и вставляет руку в узкую щель с левой стороны, продевая через неё всю руку, а затем фиксирует её, обхватив левое запястье правой рукой —

В тот момент, когда кит обрушивается вниз.

2014

Вытворял всякую херню в церкви, упал головой вниз по лестнице, девятнадцать швов.

2017

Футбол на перемене, жесткий захват, восьмиклассник вдвое больше его, потеря сознания.

2019

Мама выезжала из «Gianni’s Pizza, – столкновение со стороны водителя, голова Джея разбила стекловолокно.

2022

Проглочен китом и пережеван его желудком, если вы можете поверить в эту херню.

577 PSI

Ни один удар, который Джей когда-либо получал, даже близко не сравнится с этим. Кит приземляется на правый бок; вся правая половина тела Джея кажется раздробленной, кожа содрана, как оберточная бумага, плоть размолота в кашу, а кости превратились в порошок, органы разбиты, как яйца. Несмотря на разорванные барабанные перепонки, несмотря на грохот выпрыгивания из воды и рев локомотива при приземлении, Джей слышит звуки: влажный хруст в шее, треск ребер, словно растоптанной плетеной корзины, и деревянный хлопок в бедре.

Джей отскакивает – месть гравитации; он уверен, что его плоть была сорвана со скелета и теперь, словно кальмар, хлюпает вниз по пищеводу. Он цепляется за мясистый гусиный клюв – это единственное, что он умеет делать, – пока кит плавает и покачивается, теперь уже мягко.

Тело Джея громко гудит, словно настроенная на страдание дудка.

Сквозь этот гул прорезается шипение гремучей змеи.

Еще воспоминания о проделках причальных крыс: парень показывал Джею фотографию двадцатисемифутовой Placentonema gigantissima, похожей на ленточного червя, извлеченной живой из плаценты кашалота и свернувшейся в банке, как бесконечный отрезок спагетти. Кит Джея – самец, но всё равно он представляет себе, что именно это и есть источник шипения: чудовищный червь, извивающийся в кишках, чтобы добраться до него. Почему бы и нет? Какие ещё испытания может предложить этот кит? Затем Джей слышит этот звук во второй раз и узнаёт его.

Он слышал этот звук сотни раз.

Митт научил сына распознавать китов по струям из их дыхательных отверстий. Это лучший способ узнать, кто там плавает. Вертикальный гейзер синего кита. Помпоны чирлидерш у гладкого кита. Густой шлейф горбатого кита. И мощный выброс кашалота, выстреливающий вперед под небольшим углом с кончика носа.

Тело Джея разбито и излучает радиацию, но его инстинкт такой же, как у любого обладателя билета на экскурсию «Гардинер Уэйл Уотчинг»: прислониться бедрами к перилам и попытаться увидеть фонтан. Именно так он обнаруживает, что его глаза были заклеены с тех пор, как кит с шумом плюхнулся обратно в море.

Он открывает их и видит блеск, как у золотой рыбки.

Джей моргает, глядя на медузу. Она по-прежнему мертва. Джей смотрит прямо перед собой.

Свет.

Он просачивается через пасть кита.

552 PSI

Поток свежего воздуха, скользнувший по холодной коже Джея, по его носу, покрытому коркой крови, по грязным щекам и расколотым, разъеденным метаном губам, освежает его, словно брызги из душа в новеньком отеле. Кит, должно быть, держится в вертикальном положении, носом, устремлённым в небо, делая долгие, спокойные вдохи, которых он так жаждал с момента нападения косатки. Его пасть и горло остаются закрытыми. Но свет находит себе путь.

Здесь, в царстве солнца.

Шея Джея словно укутана шарфом, она опухла и стала толстой – что-то не так, но он всё равно тянется к алому цвету, вдыхает его пыльцу и ощущает вкус океана, который ударяет по его «пустынному» языку, как шипучая кола среди хлюпанья чистого льда. Это стоит каждого нерва, скрежещущего между его позвонками.

Он свисает с колонны в форме гусиного клюва, покачиваясь, впитывая всё это.

Скальный ветер, пение птиц, вишня и шоколад.

Настолько великолепно, что Джей сначала не замечает того, что вдвойне фантастично.

Звуки людей.

523 PSI

Два года Джей потел, работая без зарплаты матросом: собирал билеты, чистил туалеты, вытирал рвоту, приносил Митту бочки с горячим сладким кофе. Он дошёл до того, что мог отслеживать ход любой экскурсии по наблюдению за китами по шумам пассажиров.

Хихиканье при тревожном посадке. Восклицания, когда «Слип» набирал скорость и скользил по волнам. Удивлённые интонации, когда киты задерживались. Длительные потягивания, когда к второму часу ничего не появлялось. Вздохи, похожие на взмах крыльев птицы, и ликующие визги, когда кит выпрыгивал из воды совсем рядом, достаточно большой, чтобы заслонить солнце. Именно за это чувство благоговейного трепета они и заплатили: за драгоценные несколько секунд, когда забывались все бессмысленные тяготы.

Именно это Джей слышит сейчас.

Он задерживает дыхание – здесь, на поверхности, это безопасно – и пытается услышать что-то, перекрывая шум собственного сердца.

Там лодка. С людьми. Так близко, что Джей различает разные голоса: женщина, мужчина, испанский акцент, вопрос, смех. Звук не может проникнуть сквозь целый фут жира. Должно быть, он просачивается через пасть кита или носовой канал к дыхаловому отверстию. И если Джей слышит людей, то люди должны слышать…

– ПОМОГИТЕ!

Узкая трубка горла отражает крик Джея. Его разорванные барабанные перепонки шипят. Это самый громкий звук, который он издал с тех пор, как его проглотили – до сих пор какой смысл было кричать? Джей выплевывает регулятор и кричит изо всех сил, растягивая губы так широко, что они разрываются.

– ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

Его паника приводит его в ещё большую панику. Он задыхается, потеет, дрожит, прислушивается так напряжённо, что аж больно, и вот! Вот снова эти люди! Они не сбежали, слава богу, но Джей не улавливает в их голосах ни беспокойства, ни растерянности, только радостный гомон.

– Я ВНУТРИ КИТА! ПОМОГИТЕ МНЕ! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Кит брызгает водой. Люди на лодке аплодируют.

Джей давится кровью, горло у него переполняется кровью, словно там свой крошечный водолаз устраивает ад. Другая, более густая кровь хлещет на него. Кит тоже кровоточит откуда-то – через пищевод, может, через трахею.

Он откашливается и оглядывается, отчаянно ища идею, но луч солнечного света позволяет разглядеть лишь самые скудные детали окружающего пространства. Джей чувствует, как его рука скользит – это единственное, что удерживает его от долгого падения вниз.

– Что мне делать?

Кашалоты редко кормятся на поверхности. Эта пасть не откроется. Хуже того, кашалоты выдыхают струю из ноздрей всего четыре–восемь раз, прежде чем снова погрузиться под воду. А этот кит уже выдыхал струю, сколько? Три раза?

– Что, блядь, мне делать?

Еще один выброс: вот уже четыре. И крови тоже больше. Кит может опрокинуться и выпрыгнуть хвостом вверх в любую секунду, и на этом всё закончится, как бы высоко Джей ни залез, как бы упорно ни боролся. Ему почти удалось справиться в одиночку, как он и хотел. Но это никогда не должно было быть целью.

– Папа!

Снаружи: болтают лодочники.

– Папа! Пожалуйста!

Внутри: горло расширяется, пока легкие сдуваются.

– Папа! Очнись!

И вот тогда дамбы Джея оказываются бумажными, а не кирпичными.

512 PSI

Джей плачет.

Как не плакал с детских лет. Он чувствует себя безрассудным, вышедшим из-под контроля. Слёзы – как осколки льда в жару. Он забыл, как именно плакать. Как это забивает нос. Как остро щиплют слёзы. Он не просто плачет, он рыдает, он вопит, извергая эмоции, подобно фонтану, а глотки гнилого воздуха впиваются в кровоточащие лёгкие, зажатые сломанными ребрами и придавленные переломом тазобедренного сустава.

Просто разбитый.

– Проснись, папа, ты мне нужен!

(Мы слышим)

(Ты)

Слабый – но эта узловатость Митта Гардинера – спасательный круг.

– Что мне делать?

Пока рак не перехитрил его, Митт мог выпутаться из любой подводной передряги, где угодно и когда угодно. То, что осталось от старика внутри кита, принимает вызов, возможно, в последний раз.

(За что ты держишься)

500 PSI

Джей воспринимает это как одну из загадок Митта. Он держится за многое. Он держится за веру в то, что сестры снова примут его за то, что он пытался найти останки Митта. Он держится за надежду, что мама простит его за то, что последние два года он провёл у камина и за столом чужой семьи. Он держится за портрет, который нарисовал Митту в уродливых тонах: беззаботность презрения, поднятие самолюбия, когда смотришь только вперёд, никуда больше.

Он держится за ненависть, когда должен был держаться за надежду.

(Своими руками, Джей)

(За что ты держишься своими руками?)

Нежность в голосе. Улыбчивый юмор. Ах да: Джей, моргнув сквозь струящиеся слезы, смотрит на твёрдую, липкую колонну, за которую он обхватил левой рукой. Её положение в самом левом углу горла чертовски странно. Единственное, что одинаково у всех видов, – это симметрия тела.

Но даже среди китов кашалот выделяется своей причудливостью – не говоря уже о его голове, похожей на дирижабль, наполненной спермацетом. Из темноты Джея щекочет озарение. Он так усердно учился в течение двух лет: в памяти всплывают схемы из учебников, изображающие человеческое горло – перекрёсток трахеи и пищевода, словно в центре большого города.

Ещё один фонтан: уже пять.

– Гортань! Это гортань!

Гортань. Что это вообще такое? Думай, думай! Гортань пропускает воздух в лёгкие и управляет голосовыми связками у тех существ, у которых они есть. Выбери любое млекопитающее – гортань у него будет прямо посередине горла. А у кашалота? Эксцентрично, причудливо – асимметричная эволюция, дающая ему место для проглатывания гигантских и колоссальных кальмаров. Но что с того? Какая от неё польза Джею, кроме того, что это орган, на котором он может висеть, пока не умрёт?

(Прислушайся к своему плачу)

– Я умру!

(Прислушайся к своему рыданию)

– Я здесь умру! Помогите мне!

(Для нас это всегда звучало одинаково, Джей)

– Помогите мне! Помогите мне!

(Но только сейчас мы действительно слышим это)

Это нелегко. На самом деле, это самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать, но Джей собирается с силами и поступает так же, прислушиваясь к себе, пока на поверхность всплывают два воспоминания и, словно сперматозоиды быка, сталкиваются лбами.

2013

– Люди, достигшие вершин в своих областях, лидеры типа А, – посади их в стоматологическое кресло, и вдруг они даже не захотят открыть рот и сказать „ааа, – не пошевелят языком, когда ты их попросишь. Они как маленькие дети.

Хьюи говорит это, правда, со смехом. Ему нравятся эти люди. Ему нравятся люди.

– Но не твой парень, Митт. Он не боится ничего из того, что я туда засовываю.

Джею восемь лет, и он этим гордится. За месяц до того, как Хьюи уйдет на пенсию из стоматологии. Два дня назад Джей пришел на последнюю чистку, и он вел себя как чемпион: не моргнул, не подавился, не заплакал. Он почувствовал себя настоящим Гардинером. Папа же, тем временем, недовольно хмыкнул. Все трое сгрудились в папином пикапе, направляясь куда-то, чего Джей не запомнит.

– Ко мне приходила дама из аквариума – тебе это понравится, Митт. Мне пришлось сделать ей обезболивание, она очень нервничала. Я погладил её по руке и спросил, чем она занимается, ну, просто поболтать. А она отвечает: – Дыхание китообразных. – Что? Дельфины и киты, говорит она, как они дышат и всё такое. Рассказывает, что работает над теорией о кашалотах. Они общаются с помощью щелчков, верно? Но у них в гортани почему-то есть голосовые складки. Теория этой дамы заключается в том, что детеныши кашалотов на самом деле ими пользуются. Они двигают голосовыми складками. И, может быть, они зовут своих мамочек.

Плач – это болезненная тема, Джей насторожился. Но папа, похоже, не слушает.

– А когда они вырастают, они перестают плакать? – спрашивает Джей.

– Это её теория. У взрослых кашалотов складки просто висят, не выполняя никакой функции.

Хьюи поднимает бровь, настолько густую, что она касается поля сафари-шляпы.

– Хотя она могла бы издавать самый громкий крик в море.

2015

– Ему десять лет. Многие десятилетние дети не любят глотать таблетки.

– Думаешь, мне нравится нырять на свалках? Думаешь, мне нравится любая из этой дерьмовой работы, которую я выполняю, чтобы прокормить эту семью?

Несвязанное воспоминание, и все же каким-то образом, совершенно явно, связанное с этим. Мама и папа ссорятся. У Джея воспаление легких, и ему прописали антибиотики. Но он совершенно не умеет глотать таблетки – они застревают у него в горле. К тому же эта на вкус как деготь. Он дважды закашлялся, у него навернулись слезы, а потом притворился, что проглотил, и выбросил таблетку в кухонное ведро для мусора. Папа не поверил. Он потребовал объяснений, если Джей действительно проглотил таблетку, и Джей не выдержал, признался во всём, и теперь он засунул обе руки в мусор, ощупывая фруктовые корки и куриные кости в поисках крошечной таблетки, и плачет.

– Отпусти его, Митт. Плач вреден для его инфекции.

– Пока он её не найдёт – нет. Эта дрянь дорого стоит.

– Я знаю, сколько она стоит. Я её купил. На свои деньги.

– О, просто замечательно. Пока ты этим занимаешься, так ещё и унижай меня. Я не достаточно хорош, потому что не хочу играть по правилам общества.

Длинные, сопливые рыдания Джея причиняют боль его больным лёгким и заставляют дребезжать столовые приборы в сушилке для посуды. Он слишком взрослый, чтобы так сильно плакать, он плакса, он ненавидит то, как из-за этого папа его любит меньше.

– Ты думаешь, что крик на него заставит его лучше глотать таблетки?

– Вы двое, заткнитесь уже! – хлопнула дверью Нэн.

– Я бы перестала беспокоиться о его нежных чувствах и начала беспокоиться о том, что будет, если он не примет лекарство!

– Я тебя ненавижу! Я всех ненавижу! – хлопнула дверью Эва.

Джей зачерпнул две горсти размокшего мусора, у него затуманился взгляд, грудь подергивалась – весь их тайный мусор лежал на виду.

– Мне так надоело это дерьмо! Оно высасывает жизнь из моего тела и убивает его!

– Какие ужасные слова.

– „Они стали безынтересными и растворимыми. – Цитата из „Каннери-Роу“, которую Джей узнает только через два года. – Безынтересные и растворимые.

– В присутствии твоих детей, Митт.

Джей касается одной из шариков. Вытаскивает её. Кусочек кукурузы. Отвратительно. Он больше не может этого выносить: из его рук капает грязь, тошнота накладывается на тошноту, и таблетка – не единственное, что он потерял. Он издаёт вопль – самый громкий крик в своей жизни.

– Слышишь? Это детский плач! Младенцы плачут, зовут маму! Как насчёт того, чтобы позвонить мне, когда он решит повзрослеть?

475 PSI

(Плач)

Джей уже знает, что нужно прислушаться.

Он впивается зубами в медузу – холодную и кислую, – вырывает её из левой руки и выплевывает, проглатывая, повторяет тот же животный поступок с спортивным носком. Наконец, снова обе руки – и он хватает гортань обеими.

Если ему удастся заставить этого кита издать звук, которого ни один человек ещё не слышал, то окружающие ни за что не смогут его проигнорировать. Они вызовут помощь по радио, вызовут береговую охрану.

– Подвигай голосовые складки, – сказал Хьюи. Но что это значит? У Хьюи было лишь самое смутное представление. Митт, при всем его знании морских существ, не обладал такими специальными знаниями. Как бы усердно Джей ни учился, школьная биология заканчивается на эмбрионах свиней. Ему конец, он обречён —

(Мы не единственные, кому это дано)

– Что? Что это значит…

(Ты не один)

– Я один! Я один!

(Ты никогда не был один)

Джей пытается разобраться с гортанью, когда смысл становится ясным.

Митт, Джей, Митт, Джей: эгоизм, заключающийся в том, что все внимание сосредоточено на самцах.

Хотя обычно именно женская группа и спасает ситуацию.

Мама, Зара Гардинер, урождённая Зара Плат. Ева Гардинер, названная в честь актрисы. И Нэн Гардинер, сокращённо от Нэнси, на семь лет старше Джея, магистр наук в области логопедии из Университета штата Сан-Диего, занимающаяся логопедической реабилитацией пациентов, перенесших инсульт, в доме престарелых в Бейкерсфилде. Для Джея это всегда звучало отвратительно, но Нэн была настоящей барракудой. Она вцепилась в эту профессию ещё в старшей школе и больше не отпускала.

В День Благодарения 2019 года, за девять месяцев до провала со «Слипом, – Нэн держала аудиторию в напряжении после ужина с индейкой, с солнцезащитными очками, воткнутыми в волосы. Она оторвала кусочек кожи от тушки и прорезала в центре щель, чтобы продемонстрировать, как работают голосовые связки. Две створки раскрываются и расслабляются для дыхания, но хрящ сужает просвет, чтобы при выдохе он мог вибрировать. Вот – звук.

Джей впивается голыми пятками в стенки пищевода, выигрывая время, чтобы свободной рукой прощупать гортань. Если пациент Хьюи был прав и там действительно есть голосовая складка, то, блядь, на что она вообще похожа на ощупь? Джей представляет себе кожу индейки Нэн. Наверное, как эта – мягкая и бесполезная, как мочки ушей.

Единственные неровности, которые он ощущает, твёрдые, как хрящ.

Постой-ка, разве не это говорила Нэн? Именно хрящ и двигается. Щитовидный хрящ, сказала она; кольцевой хрящ. Неизвестно, есть ли они у этого океанического инопланетянина. Но если голосовая складка существует, она должна быть связана с хрящом.

Джей исследует гортань правой рукой. Мягкая ткань, липкая слизь.

Он проталкивается мимо чего-то, напоминающего эластичную ткань – возможно, надгортанник, – и вдруг ощущает удар горячего воздуха, словно пушечное ядро. Это, должно быть, штормовой выдох из трахеи кита. Как по команде – брызги крови и выброс из дыхалового отверстия – уже семь струй, каждая кровавее предыдущей.

Если наука права, кит должен погрузиться под воду.

У Джея болит локоть, болят руки, болят лодыжки. Сухожилия плеч завязались узлами, как веревка. Этот выдох: он указывает на то, что голосовые складки находятся поблизости, не так ли? Джей закрывает глаза, пытаясь отгородиться от пульсирующего кошмара, и сосредотачивает все свои чувства на кончиках пальцев. Он должен быть скрупулёзен, исследовать каждый дюйм этого органа.

Вот. Прямо у плеча Джея. Твёрдый узелок под гладкой тканью. Он потирает его, чтобы понять, что это. На ощупь похоже на резину автомобильной шины. Примерно по форме напоминает ручку чайной чашки. Ручки: они существуют для того, чтобы перемещать предметы. Джей сжимает его – и, чёрт возьми, оно действительно двигается. Если это хрящ, то он должен управлять чем-то на другом конце – в этом и заключается весь смысл хряща.

Голосовая складка. Должно быть, это она.

Джею нужно завести голосовую складку в выдыхательный канал. Но это механизм, с которым он не знает, как обращаться. Он толкает хрящ в форме чайной чашки. Он двигается. Это единственная часть гортани, которая двигается. Джей катит его к рту. Ничего. Чёрт возьми, ничего. Его рука выскальзывает из слизи. Он задыхается, метается в поисках ручки, пять громких хлопков, потом снова находит её и впивается ногтями.

На этот раз Джей тянет ручку хряща к брюху кита.

И слышит тихое хлопанье – словно парус, пойманный порывом ветра.

А если это звук голосовой складки, втянутой в трахею?

Джей крутит ручку сильнее.

– Дыши!

Глотка сужается, когда кит вдыхает.

– Да! Выдохни! Выдохни!

Кит подчиняется. Восьмая струя из дыхалового отверстия – как мокрый динамит.

Через гортань, мембраны, хрящ и собственную руку Джей чувствует вибрацию.

Где-то голосовая складка хлопает громче – как флаг в сильном шторме.

Пока не сменяется другим звуком.

– Если эти яхтсмены любят шампанское, – думает Джей, – то их стаканы только что разлетелись вдребезги.

448 PSI

Словно вой койота, но менее неистовый; словно напев волка в реверсе, не скорбный, а полный надежды, крик, в котором больше воздуха и песка, чем земли и шерсти, дугообразный звук сирены, высокий тон, поднимающийся всё выше и выше, едва улавливаемый разорванными барабанными перепонками Джея. Сравнения бессильны. Тонкое резиновое колесо, скребущее по плитке? Воздух, вырывающийся из растянутого шарика? Это – чистая, умоляющая скорбь.

Не за самого кита, а за досадную преграду в его горле.

Кит плачет.

Так же, как Джей. Способность, о которой вспомнили после долгого периода бездействия.

Голосовые складки гудят так, как не гудели с тех пор, когда этот гигант был детенышем. Гудение настолько сильное, что онемели пальцы Джея и сжался в комок мешок с мраморными шариками на его опухшем запястье. Свежая кровь хлещет ему в лицо, проникает в гидрокостюм, обливает тело.

И всё же Джей в восторге, потому что старый кит в восторге. На несколько секунд – подарок: он снова молод.

Крик, пронзающий носовую область кита, обрывается. Плач самого Джея тоже стихает. Уши пульсируют, из них вытекает кровь – часть его, большая часть чужая. Но с поверхности он слышит то, что хочет услышать: ничего. Веселье лодочников закончилось.

Они в шоке от крика, который ни один кашалот не мог бы издать. Человеческие голоса доносятся один за другим, испуганные, обеспокоенные. Может, они замечают кровь в воде. Они сообщат об этом, вызовут береговую охрану – Джей не слышит, как они это делают, но, конечно же, они это сделают!

Он смеется – от недоверия, от триумфа – его собственные голосовые связки вибрируют.

Ему не мешает эта боль, совсем не мешает.

Джей снова сжимает хрящ, всё ещё смеясь, возможно, рыдая.

– Сделай это ещё раз! Выдохни ещё раз!

Джей чувствует, как лёгкие снова расширяются.

Затем: красная вспышка. Красная, потому что Джей по-прежнему крепко зажмурил глаза. Поэтому он не видит солнечного света, когда пасть кита стремительно открывается. Но он слышит, как рыбы с плюхом попадают внутрь, и чувствует, как они ударяются о его тело – их общий вес напоминает человеческий. У Джея и так с самого начала был паршивый захват. С такими странно скрученными руками надежды действительно нет.

Джей соскальзывает. Точки опоры исчезли.

Еда в горле. Широко раскрыто. Мускулистое сжатие при глотании.

Джея заталкивают обратно в пищевод.

423 PSI

На этот раз град воды и рыбы ощущается как крещение.

Джей снова в первой камере желудка, сжат мышцами, пропитанный гнилостным зловонием. Его ноги. Они сломаны. Сломаны так сильно, что даже не похожи на ноги, скорее на странный мусор, который кит проглотил вместе со всеми пластиковыми пакетами. Половина его тела – мёртвый груз. Он больше не будет лазать. Он больше никуда не пойдёт.

Отсюда, внизу, он не слышит никого из людей.

Он один. Снова, снова, снова.

Естественно, его охватывает приступ отчаяния. Разочарование, конечно. Но никаких упреков, абсолютно никаких. То, что сказал Митт раньше, по-прежнему верно.

(Кит ест, когда кит ест)

Джей чувствует, как его наполняет странное спокойствие. Возможно, это шок от двух сломанных ног. Возможно, это из-за того, что у него заканчивается воздух.

Может, это повреждение мозга. А может, он испытывает то, что вынуждены испытывать все души, приближающиеся к концу. Принятие неизбежной судьбы. Благодарность за подаренное существование, пусть даже крошечное.

Если кит – это действительно Митт, то он также – кальмар, акула, скат, омар, краб, креветка, криль, губка, морская звезда, медуза.

И Джей – это тоже будет Джей.

Однажды он видел телепередачу о вскрытии кашалота, в которой Митт комментировал самые интересные моменты. Учёный отодвинул семь дюймов жира, чтобы обнажить скрытый орган эхолокации, называемый museau de singe, – обезьянью морду, – которая выглядела в точности как губы обезьяны. Джей подозревает, что духи, накопленные китом, выходят за пределы только тех существ, которых он пожирает. Может быть, он покопается здесь, внизу, посмотрит, что ещё найдёт. Бивень слона. Ухо кролика. Перо индейки. Хвост саламандры. Нога страуса. Крыло бабочки.

Вот оно, крещение: посвящение в зоопарк призраков, где нет места вымиранию.

Теперь наступило некое умиротворение. Не то умиротворение, которое испытывает кит при погружении, – это психотропное блаженство, раздувающее мозг. А то умиротворение, которое обнаженные кармелитки обретают, отделяя Бога от Сына и от Святого Духа. Тот покой, который испытывают прихожане после причащения телом и кровью Христа. То, что Джею всегда казалось жестоким в природном мире, теперь воспринимается как его самое изящное творение.

Мы все пожираем друг друга, как сказал Хьюи.

Вот почему мы живём вечно.

392 PSI

Хрупкие перистальтические волны выдавливают рыб – не биолюминесцентных, а обычных – в следующую камеру. Это даже не больно. Джей сгибается в позе эмбриона – самой удобной позе для своей последней колыбели. Кит скоро истечет кровью. Если хищники не уничтожат его мгновенно, туша кита – и туша Джея внутри неё – тихо опустится на глубину, проходя все шесть с половиной тысяч футов каньона Монтерей, прежде чем мягко опуститься на дно моря, став мягким и податливым под действием собственных газов гниения.

Каждая жгучая рана на теле Джея остывает, как ему кажется.

Учёные называют это «падением кита.

За шумом классных занятий по песням китов и механическим чтениям Стейнбека скрывался гораздо более прекрасный урок. Один-единственный мёртвый кит веками обогащает место своего приземления в глубоком море. Существа с поразительной анатомией, не знающие понятия света, приходят сюда, чтобы покормиться. Рыбы-крысы. Миноги. Изоподы. Они роют туннели, грызут, лижут, сосут и впитывают, пока жирный колосс не превратится в не что иное, как пузырьки метана, разлитое масло и кости.

Жизнь на этом не заканчивается. Бактерии пожирают жир внутри костей кита. При этом образуется сероводород. Который питает микробы. Вскоре кости исчезают под сверкающими коврами червей, светящимися бактериальными ковриками моллюсков, мидий, улиток и лимпетов. Сотни видов на протяжении десятилетий, столетий. Наконец кости настолько обгрызены, что образуют нечто вроде кораллового рифа – совершенно новую экосистему жизни.