355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Даниель Арно » Навуходоносор II, царь Вавилонский » Текст книги (страница 7)
Навуходоносор II, царь Вавилонский
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 02:47

Текст книги "Навуходоносор II, царь Вавилонский"


Автор книги: Даниель Арно



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Надписи лишь вкратце упоминают о Навуходоносоре как полководце (с оговоркой, что это утверждение справедливо для письменных памятников Вавилона и несколько меньше – для наскальных надписей). Однако он выступал в этом качестве часто и успешно. Легкомысленным был бы вывод, что он неохотно выполнял эту царскую функцию. Вавилонская хроника показывает его во главе войск своего отца, когда он еще являлся наследником престола. Уже тогда в трудной борьбе на Евфрате с египтянами он проявил твердость и хладнокровие, мужество и отвагу. Став царем, он никому не передоверил мобилизацию войска и руководство им в бою. В течение своего царствования он вел войны смело и решительно. Просто в качестве вавилонского царя он не считал нужным делать публичной эту сторону своей деятельности. Его отец, конечно, тоже был в этом отношении скромен; но тут скромность, может быть, происходила от затруднительного положения: победитель ассирийцев предпочитал не слишком афишировать свою причастность к разрушению их городов и храмов. Два поколения спустя отголосок этой позиции отозвался у Набонида, решительно отрицавшего виновность своего предшественника: царь-де мидян, «без совести поступая, разрушил жертвенники всех богов страны Ашшур. <…> Поклонение им он уничтожил, всем без исключения, города их обратил в пустыню хуже потопа. Царь <же> вавилонский не поднял руки, чтобы уничтожить поклонение богу, не сделал дела, мерзкого перед Мардуком».

Навуходоносору же нечего было скрывать: всё, что он делал, делалось им по своей воле. Однако вавилонянам царь говорил лишь о том, какими трудными путями ходил. Он являл им себя неким неутомимым путешественником – и не более: царь представал тем, кто «всегда подымался на далекие горы, взбирался на высокие вершины». Лишь в надписи Вади-Брисса он упомянул о военной цели своих разъездов: «…Дальние страны, далекие горы, от Верхнего моря до Нижнего моря, дурными дорогами, глухими тропами, где задерживался шаг, некуда было ступить ногой, тяжелыми путями, дорогами жажды я прошел, непокорных перебил, пленил врагов»[24]24
  Цит. по: Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М., 1971. С. 93.


[Закрыть]
. В тексте, предназначенном для всей империи, обязательно должен был содержаться отчет о победах – его отсутствие сильно удивило бы племена, которые были их свидетелями; но отчет этот краток и тривиален. Да и в надписях, адресованных жителям своей страны, Навуходоносор выражается расплывчато: называет себя государем, «связавшим врагов», «убившим мятежных», «удалившим злых и угнетающих племена». Сделан ли здесь намек на его средиземноморские победы? Эти слова могут применяться и к каким-то мятежным вавилонянам, и даже просто к нарушителям правопорядка. Автора этих формул их двусмысленность нисколько не смущала. Навуходоносор просил того или иного бога даровать ему победу, но и эти просьбы сохраняли неопределенный тон. «Да сопутствует мне твое воинство яростное и безжалостное для врагов, вооруженное, бряцающее оружием!» – таким восклицанием завершается надпись Навуходоносора в честь «царя Марада» – бога-воина. Столь сухие выражения тем поразительнее, что в ассирийской традиции повествования о войнах, напротив, занимают первое место, чрезвычайно пространны и по-настоящему живописны. А ведь Навуходоносор совершил воинские подвиги, не уступающие достижениям ассирийских правителей. Таким образом, совершился полный разрыв с весьма близким прошлым, и случилось это по воле царя Вавилонского.

Навуходоносор утверждал, что был непосредственно сотворен богами. Однажды он выразился точнее: Мардук «зачал существо <мое> в лоне матернем». Этот мотив на Ближнем Востоке был достаточно расхожим. В надписях вавилонского царя он трактуется очень сдержанно: Навуходоносор явно не придавал ему большого значения – с него хватало именоваться «сыном Набопаласара», было вполне достаточно человеческой генеалогии.

Царь говорит о своей «ревностности» к богам, их «почитании», о «страхе богов» (богобоязненности), о своей любви к благочестивым подвигам. Он утверждает даже, что «обратил суждения людей к должному почитанию богов великих». Всё это – не что иное, как традиционные формулы, к тому же их неоригинальность в большой мере предопределялась официальным религиозным статусом монарха. Когда царь говорил о себе, что «был паломником в храмах Набу и Мардука», это отнюдь не значило, что он в самом деле принимал участие в конкретном религиозном обряде. Вавилонские цари, подобно всем прочим мирянам, всегда стояли в стороне от храмовых ритуалов. В помещение, где обитал бог, имели право входить только жрецы.

Все вавилоняне были политеистами – в том смысле, что поклонялись многим божествам. Но эти боги принадлежали к разным мирам. Прежде всего существовали боги – покровители города, обитавшие в главном храме; такое божество было, так сказать, соотечественником, но в то же время оставалось достаточно далеким. Кроме того, вавилонянин почитал попечителя своей ремесленной гильдии; наконец, родители давали ему покровителя, когда нарекали имя. Впрочем, невзирая на их решение, каждый человек, достигнув совершеннолетия, мог свободно выбрать бога или богиню специально для себя; отныне это божество помогало ему во всех жизненных превратностях. Такой покровитель избирался каждым, кто имел возможность выбора; его имя упоминалось на личной печати человека наряду с именем отца и ремеслом. Это предпочтение всегда было личным делом каждого человека; за ним стояли мотивы или чувства, которых мы не знаем. В этом отношении вавилонянин не был связан ничем: даже жрец одного божества мог поручить себя милостивому попечению другого.

Навуходоносор вел себя точно так же, как любой из его подданных. Личным богом он избрал не Набу, в честь которого был назван, а солнечного бога города Сиппара. Он объявил себя его «слугой». Это непритязательное на первый взгляд слово означало в Вавилонии личные, а не установленные ритуалом отношения между человеком и богом (или богиней).

Бог-солнце долго оставался второстепенной фигурой пантеона. Правда, он пекся о нравственности всех, кто попадал в поле его зрения на протяжении его дневного пути; но он мог вызывать и неприязнь, поскольку ассоциировался со слепящим светом и палящей жарой Нижней Месопотамии. Его сравнивали со львом, ибо он «пожирал», как хищник. Однако во второй половине II тысячелетия популярность этого бога заметно возросла. Дело в том, что с этого момента и до конца тысячелетия вошло в обычай задумываться о добре и зле. Все ощутили потребность в божестве, отделяющем добрых от злых и хранящем добрых. Бог-солнце, справедливейший из богов, превосходно подходил для этой роли. Так и для Навуходоносора главной задачей было установить в своем государстве правосудие; среди его титулов встречалось и определение «пекущийся о правых приговорах».

Бог-солнце был главным и при обращениях к оракулу – он направлял действия прорицателя. Иными словами, к его совету прибегали перед всяким важным решением. Он (об этом упоминает Навуходоносор) «всегда несомненно отвечал утвердительно» на вопросы своего царственного почитателя. Таким образом, именно он в конечном счете направлял действия царя. Эта его функция была очень важна для монарха, который без божественного соизволения ничего не строил и не перестраивал. Бог даже побуждал его к этому: если верить его «слуге», именно он «велел восстановить стольные города богов и богинь».

Тон официальных надписей чаще всего был чопорным. Но когда речь заходила о боге-солнце, в них звучала искренняя страсть, непосредственное и глубокое религиозное чувство. Надо сказать, что этот порыв относился не к солнечному божеству вообще, но именно к тому представителю пантеона, который «жил в Сиппаре», в храме под названием «Блистательный дом»[25]25
  Эбабара (шумер.).


[Закрыть]
. Навуходоносор велел восстановить храм того же бога и под тем же названием и в Ларсе; но контраст между сообщениями об этих двух событиях бросается в глаза: рассказ о северном городе одушевлен, о южном – сух. В Ларсе Навуходоносор представлен как «царь Вавилона»; в Сиппаре этого титула нет, как будто он действовал, так сказать, в качестве приватного благотворителя; в таком случае дело совершалось по благочестию частного лица, а не было актом монарха, исполнявшего государственные обязанности. По крайней мере именно такое впечатление хотел создать строитель храма.

Личный бог для каждого, естественно, был заступником за своего адепта перед теми божествами, к которым он не смел обращаться прямо. Образным выражением этого посредничества была сцена, часто вырезавшаяся на печатях: стоящее божество держит за руку своего робкого почитателя, подводя его к великому богу, сидящему во славе на престоле. Так и божественный Судия был ходатаем за Навуходоносора. С его помощью царь решился в начале своего царствования, когда завоевание империи еще не было закончено, просить у Мардука покровительства своим войскам. Навуходоносор был вполне уверен в попечении своего бога и с удовольствием подтверждал, что получал от него всё, о чем просил: «Вздымал ли я руки <к нему>, вздымание рук моих он принимал и молитвы мои исполнял».

У Мардука, если можно так выразиться, была небыстрая карьера. Как ни трудились его жрецы в Вавилоне, чтобы его признали одним из величайших богов, их усилия растянулись на пятьсот лет, и при всём своем упорстве они добились не очень большого успеха, что было поводом для огорчений и зависти. Здесь нужно пересказать эту историю в основных чертах, иначе будут непонятны причины кризиса, сдерживаемого при Навуходоносоре и разразившегося в правление одного из его преемников, Набонида.

В конце III тысячелетия (о более ранних временах мы ничего не знаем) Мардук являлся сельским богом; его символом был инструмент садоводов – мотыга. Храм его находился в селе Памбали. Происхождение этого названия неизвестно, как и этимология других названий вавилонских городов. С течением времени его стали объяснять по созвучию: Памбали стало называться Баб-Или, «врата богов», по-нашему – Вавилон.

В то же время этого деревенского бога стали считать изгоняющим злых духов, но он оставался фигурой местного калибра. Между тем поклонники Мардука упорно приписывали своему покровителю непререкаемый авторитет в этой области; так он был признан сыном (а значит, учеником) «господина земли»[26]26
  Эа (Эйа) (аккад.).


[Закрыть]
, а этот бог пользовался огромной популярностью в качестве покровителя магических искусств. С тех пор «отец» льстиво уверял, что его «сын» знает не меньше его самого, что ему нечему было учить Мардука; во всяком случае, такие скромные уверения приписывались ему в гимнах. Город, где жил Мардук, стал столицей независимого княжества в XIX веке, затем Хаммурапи объединил вокруг него всю страну. Но даже это мало послужило на пользу вавилонскому богу: его сияние по-прежнему не распространялось за пределы его местопребывания. Впрочем, Хаммурапи и не проявлял особого преклонения перед ним. Тем не менее по такому случаю Мардука ввели в круг великих богов, однако иерархия вавилонского пантеона не изменилась.

Лишь в XIII веке вавилонские жрецы сочли себя в силах решительно возвысить своего бога. Они сочинили, среди прочего, гимны в его честь. Гимны эти имели большой успех (если не богословский, то поэтический) на всём пространстве до Средиземного моря. В 1157 году эламиты разграбили Северную Вавилонию и похитили статую Мардука из «Дома под высокой кровлей». В 1124 году, придя к власти, Навуходоносор I напал на Элам, взял Сузы и вернул бога в Вавилон. Забрать бога у врага – символическое действие, доказывающее, что государство вернуло себе силу; такие возвращения отмечают поворотные пункты вавилонской истории. Триумфальная церемония вызвала сильные чувства. Возобновление культа, прерванного вынужденным пребыванием божества в руках чужеземцев, вновь обеспечивало царству процветание. Престиж Мардука в его стране тотчас стал огромен.

Тогда бог Вавилона был отождествлен с Энлилем, «господином дуновения». В действительности путь к этому тождеству показали ассирийцы, уже в XIII веке соединившие Энлиля и своего племенного, а потом национального бога Ашшура. Им было очень важно наделить его всемирной властью, ибо они желали господствовать над Ближним Востоком и, в частности, над вавилонянами. Выбор именно Энлиля был определен его чрезвычайной древностью; он являлся самым царственным персонажем пантеона, начиная от корней цивилизации в низовьях Тигра и Евфрата. Он представлял собой силу на службе власти и порядка; в частности, он обеспечивал легитимность любой политической власти. У поклонников вавилонского бога не было выхода лучше, чем взять у своих врагов одно из местных божеств и объединить его с Мардуком. С этого момента личные способности последнего расширились почти парадоксальным образом: он знал магию и имел средства облегчать страдания человечества; он был прежде всего богом «сострадающим». В то же время, как наследник «повелителя дуновения», он был малоуязвим и мог проявлять жестокость. Мардук стал космическим божествбм; он повелевал стихиями и в конце концов взошел на вершину пантеона.

Между тем жители Вавилонии были крепко привязаны к религиозной традиции и не понимали, как можно ее переменить, а внезапное возвышение Мардука полностью переворачивало всю божественную иерархию. Тогда служителям Мардука пришлось реагировать на непонимание, а может быть, и неприятие новшества. Чтобы объяснить и оправдать возвеличивание своего бога, они сочинили миф о сотворении мира – поэму «Энума элиш». Примерно в 1 200 стихах там излагалась вся история мироздания. Первые существа воспылали злобой к своему слишком, на их взгляд, шумному потомству – божествам, почитавшимся в храмах вавилонской страны. Молодые боги уклонились от боя, не смея сражаться с силами, породившими их и казавшимися неодолимыми. Тогда явился Мардук, предложил сделку: если боги отдадут ему первенство, он обязуется навсегда избавить их от беды, – и получил торжественное, нерасторжимое согласие. После этого автор описал разразившуюся грозную битву: очевидно, он хотел оправдать отход от власти тех, над кем теперь господствовал бог Вавилона, показав, в какой они находились опасности, и одновременно выставляя на вид величие подвига, совершенного тем, кто вследствие этого стал их главой. Назначение всего рассказа – подчеркнуть, сколь громадна была ставка в этой игре и сколь доблестен победитель, причем поэма напирает на это довольно бесхитростно и неприкрыто. Одержав победу, Мардук получил свою награду: он вполне заслуженно стал «Господом богов, отцов своих» – те добровольно уступили ему первое место. Отныне только ему принадлежал этот титул.

Поэма использовалась в новогоднем ритуале. С тех пор ее читали на вавилонских религиозных церемониях; служители «Дома под высокой кровлей» ввели ее и в чин богослужения, откуда ее уже нельзя было изъять; далее они создали целую традицию, отказаться от которой тоже было недопустимо. Сторонники Мардука имели все основания полагать, что их дело выиграно. Но не тут-то было.

Богов в Вавилонии было немало: удалось обнаружить (правда, за всю историю страны) более трех тысяч имен. Некоторые из них были весьма почитаемы, большая же часть оставалась малоизвестной, и поклоняться им можно было только в приделе храма более важного божества. Богословы внесли в этот хаос кое-какой порядок: объединили богов в семейства наподобие человеческих. Эти группы были достаточно произвольны, но во времена Навуходоносора их состав уже давно не оспаривался.

Таким образом у Мардука появился сын Набу, который жил в Барсиппе. Поначалу значение его было скромным: город у него был маленький, кое-как прозябавший поблизости от Вавилона, а харизма его отца подавляла значение всех иных божеств. Но с конца II тысячелетия вавилоняне начали всё более живо им интересоваться.

Дело в том, что Набу был богом письма. В этом качестве он сначала служил секретарем у своего отца. Затем ему было поручено в день новогоднего праздника записывать судьбы наступающего года на скрижали. Эта функция придала ему чрезвычайное, всеобщее значение: она касалась каждого вавилонянина, какое бы социальное положение тот ни занимал. Не оттого ли Набу получил исключительную известность? Это весьма вероятно, но у нас нет никаких фактов, которые позволили бы это однозначно утверждать. Тут могли сыграть роль и другие причины, остающиеся нам неизвестными. В религии есть своя мода; сейчас мы не в состоянии по-настоящему объяснить ее тенденции, а просто констатируем ее наличие. В середине I тысячелетия слава Набу возросла еще больше. Даже возвышение Мардука, целенаправленно проводившееся в то же время, не затормозило взлета карьеры его сына. В VII веке вавилонские писцы всегда ставили его имя перед именем отца. Есть и еще один недвусмысленный знак: личные имена вавилонян в равной мере включали имена как Мардука, так и Набу. Это доказывает, что простые жители одинаково почитали того и другого. Причиной такого паритета не могли быть только пристрастия интеллектуалов и богословов.

В VI веке вавилоняне считали само собой разумеющимся, что Набу – их национальный бог. Они даже отдавали ему преимущество перед Мардуком. Что же до официальных текстов Навуходоносора, в них для нынешнего читателя не всё ясно. На первый взгляд иерархия богов в них не установлена: первенство отдается то одному, то другому. Кажется, будто Навуходоносор поддерживал равновесие между ними. Быть может, в качестве главы государства он поощрял поклонение и тому и другому божеству, не проявляя собственных предпочтений? Или вавилонский государь почитал обоих вместе? «Я люблю поклоняться <обоим> богам», – говорил он. Но все эти уверения создавали лишь видимость, которая рассеивается при внимательном чтении. В действительности Навуходоносор – или те, кто влиял на него (хотя он так или иначе утверждал их выбор), – на протяжении всего его царствования неизменно держался одной доктрины. Нет сомнений, что в общих чертах она была разработана уже при Набопаласаре, а впоследствии вавилонские цари придерживались ее и применяли.

Мардук называется прежде «своего сына законного» Набу, когда речь идет о Мардуке всемирном. При обратном же порядке следования бог-отец понимается лишь как божество одного города – Вавилона. Уже Набопаласар различал эти две его ипостаси. Он также позволял себе называть божество двумя разными именами: Господин[27]27
  Бел (аккад.), Ваал (евр.).


[Закрыть]
и Мардук. Текст, посвященный Навуходоносором восстановлению дворца, воспроизводит это различие. В первую очередь Мардук в нем действует как бог Вавилона – столицы, долго остававшейся разрушенной ассирийцами, – в таком качестве «отмстивший» Ассирии. После этого на сцене появляется Мардук – владыка человечества; именно он «дал в руки <царя> народы всех стран целиком». Эти роли не смешивались; они хотя и приписывались одному и тому же богу, но в разное время.

Мардук был покровителем и инициатором восшествия на трон Навуходоносора. Его питомец не забывал об этом упоминать. «Без отдыха держу я бразды Мардуковы, и он воспитал меня», – провозглашал царь. Здесь имеется в виду бог космический, наследник и субститут древнего Энлиля. В этом качестве он мог даровать власть не только над Вавилонией, но и далеко за ее пределами – над всем человечеством. Он делал законной власть Навуходоносора повсюду, где она утверждалась. Впрочем, и Набу давал ту же самую власть над землями до Средиземного моря, вплоть до египетской границы. Но причина тому была другая: он имел полномочия делать это, потому что был верховным божеством Вавилонии, а Вавилония считала «Благодатный полумесяц» своей военной добычей – поколением ранее она с оружием в руках отобрала эти территории у Ассирии.

Это различие Навуходоносор всегда соблюдал: как «пастырь» империи он был «избранником неотменным сердца Мардукова», как царствующий в Вавилонии – «возлюбленным Набу». Между прочим, только Навуходоносор принял такой титул; его предшественники называли себя всего лишь «дорогими» для бога Вавилона. Когда же Навуходоносор вел вавилонское войско в бой, он, как и следовало, прежде искал покровительства божества, чьих почитателей вел за собой, то есть бога всех вавилонян – Набу. В этих случаях тот по протоколу и именовался первым. Так было всегда, когда Навуходоносор действовал только как царь «страны», а не глава империи. Как без обиняков заявляет государь, «Набу всегда ведет подле меня войско могучее, несокрушимое, поражающее моих врагов, побеждающее моих противников». С этих же позиций объясняется первенство Набу в надписях Вади-Брисса и Нахр-эль-Кельба; вавилонский царь хотя и говорит там о своих главных свершениях, но лишь о тех, которые он предпринимал в Нижнем Двуречье. Его победы в западных областях также были победами государя, царствующего над Вавилонией. Поэтому он и их приписывал «силе» главного владыки своего царства – Набу.

Из-за этих теологических и политических тонкостей царские слова могли утратить ясность и простоту, из них никак не исчезала неприятная двусмысленность. Но при Навуходоносоре писцы совершенно не пытались преодолеть ее. Быть может, им даже нравилась возможность от нее не отказываться. По здравому рассуждению, она устраивала всех: Навуходоносора, жителей Вавилонии от севера до юга, служителей «Дома под высокой кровлей». Никто не был кровно заинтересован в том, чтобы защищать положение Мардука по отношению к его сыну, а их смешение делало спор на эту тему бесплодным.

Может статься, жрецы даже сознательно поддерживали этот синкретизм: в вавилонском храме Мардука они служили и на алтаре Набу. Его придел получил то же имя, что главный храм этого бога в Барсиппе: «Дом правды»[28]28
  Эзида (шумер.).


[Закрыть]
. «С паперти своей приходит Набу, сын могучий, идущий из Барсиппы <…>, на праздник Нового года» и, как изъясняет Навуходоносор, остается там во время церемонии. И наоборот, придел под названием «Дом под высокой кровлей», соименный главному храму Мардука, был возведен на священной площади в Барсиппе. Таким образом снималось недовольство, развеивалось подозрение, которое могло возникнуть у обеих жреческих коллегий. О каком предпочтении можно было говорить, когда всегда именовались оба храма, поскольку в обоих соседних городах были святилища обоих божеств, носившие одинаковые названия? Устанавливать иерархию между ними было бы рискованно и, в сущности, никому не было полезно. Когда Набонид сделал это, разразился кризис, конец которому положила только война.

Навуходоносор, как и его предшественники, неизменно отчитывался перед богами, закончив постройку или перестройку какого-либо здания – храма или дворца. Но возможности таких сообщений быстро исчерпывались, ведь подобные предприятия не совершались равномерно на всём протяжении царствования. Впрочем, государь последовательно, из одной надписи в другую повторял сведения о работах, проводившихся прежде и в других местах; иногда он ограничивался простым перечнем, но, бывало, повторял сообщения своим божественным доверителям дословно. В предыдущие века ассирийские цари обходили эту трудность: желая уведомить бога об успехе в какой-либо области – например, о победоносном военном походе, – они писали ему письмо. Табличку приносили к статуе, а если была такая возможность, даже клали ей на колени. Пользовался ли таким приемом Навуходоносор? Если да, то это объясняет, почему в дошедших до нас надписях он сообщает лишь о строительстве зданий, культовых и светских, и почти не говорит об иных событиях. Возможно, на тридцать седьмом году правления он велел записать перипетии своей борьбы с фараоном; похоже, что рассказ о них содержится на одном фрагменте таблички. Предположительно это послание было адресовано богине Гуле, но имя божества сейчас прочесть невозможно. Да и вообще сохранность таблички настолько плохая, что нельзя сделать никаких выводов о характере этого документа.

С самого начала царствования Навуходоносора его победы обеспечили ему значительный авторитет; но не желал ли он раздвинуть пределы свой власти, оправдать и утвердить ее с помощью религии? Иными словами, не хотел ли он стать для своих подданных богом? Вообще вавилонские цари и при жизни не считались богами, и после смерти ими не становились. Они рождались, жили и умирали, как прочие смертные; правили людьми, но и сами оставались людьми. Известно лишь одно исключение – Саргон по прозвищу Древний. Безусловно, его личность и судьба были необычайны, по праву удивляя как современников, так и все последующие поколения. Выйдя из безвестности, он сумел создать империю – первую в истории Ближнего Востока; он объединил под своей властью всю долину Двуречья, где прежде существовали независимые города-государства, и присоединил к ней Сирию. Литература сделала из него героя; богословские руководства приводили в качестве примеров эпизоды из его жизни, в которой большие успехи чередовались с очень тяжкими неудачами. В VI веке его культ еще отправлялся, но был не очень распространен, так что Саргон стал не более чем второстепенным божком. Тем не менее его пример мог внушить Навуходоносору или его окружению мысль о том, что монарх может быть обожествлен. Никто из его предшественников не совершал таких попыток. А Навуходоносор? Ответ будет положительным.

Это желание родилось не сразу – оно проявилось лишь в конце царствования. Да и нигде в официальных текстах Навуходоносор прямо не представляет себя божеством. Царь всегда проявлял сдержанность и благоразумие. Сильно расширив отцовский дворец (он удвоил его площадь), Навуходоносор воздержался от того, чтобы резко подчеркивать величие совершённого дела. Наоборот – из отчета, составленного по этому случаю, можно было понять, будто новое здание стояло среди городских улиц довольно неприметно. Государь заботился прежде всего о боге Вавилона и о его храме: «Страх Мардуков поселился в моем сердце, и решил я не перестраивать улиц, расширяя обитель царства моего, и не уменьшать храма Мардукова <…>. Так делал я, чтобы расширить обитель свою».

Но эти строки говорят не просто об удачном архитектурном проекте. Внимательно прочитав их, современники не могли обмануться. Градостроительные планы были чрезвычайно обширны, воплощавшиеся в них амбиции – также очень велики, и слова подбирались так, чтобы это изящно подчеркнуть. На самом деле новое здание описано как храм. Слово «обитель» (чтобы не было никакой двусмысленности, при нем стоит определение «пречистая») обозначало тайное внутреннее помещение святилища, где жил бог и только он. До Навуходоносора только раз дворец был назван «обителью» – на такое отважился Сеннахериб. Совпадение не было случайным: ассирийский царь тоже хотел достичь обожествления.

Между тем Навуходоносор не ограничился одним разом; то же слово он применил и при более позднем расширении дворца к северу, за пределы городских стен. Хотя в тексте говорится больше об оборонительной роли сооружения, тем не менее цель и здесь была религиозной: «Чтобы не подлетела стрела к твердыням вавилонским <…>, я построил стену из асфальта и обожженных кирпичей, подобную горе, стену весьма крепкую, наружу обращенную. <…> Я построил наверху великую обитель из асфальта и обожженных кирпичей, чтобы там жило царство мое, соединил ее с дворцом отца моего, основания положил глубоко в земле, кровлю вознес, как вершину горы».

То строение, что возвел Навуходоносор, действительно конкурировало с храмом Мардука: и у него была «высокая кровля» (он так и назывался); и он имел «основания глубоко в земле», и он соперничал высотой с горами. И наоборот, храм Мардука именовался «храмом царским» и «дворцом». Мардук, безусловно, мог считаться «царем». Между тем слово «дворец» в Вавилонии, за редкими исключениями, обозначало только светское официальное здание (в Вавилоне – жилище царя, в провинции – резиденцию правителя). Таким образом, оно употреблялось здесь не случайно: перекрестные отсылки именований смешивали функции двух зданий. Даже зубчатое «увенчание дворца», сложенное из кирпичей, облитых синей глазурью, напоминало о ступенчатых башнях Вавилона и Барсиппы.

Воздавали ли царю божественные почести в его перестроенном, а потом расширенном дворце? Он заявляет, что там «великолепно» совершались «царские церемонии» и «владычные очищения». Но обе эти формулировки двусмысленны – может быть, намеренно. Мы не можем судить, то ли царь, как делали и его предшественники, поклонялся богам по особому (впрочем, совершенно нам неизвестному) чину в специальном приделе; то ли на религиозных церемониях он играл роль не их участника, а объекта поклонения. Текст, сообщивший нам о церемониях, относится к довольно раннему периоду царствования Навуходоносора. Уподобление царя божеству тогда существовало лишь в планах, и авторы этого проекта соблюдали всяческую осторожность. Но если даже Навуходоносору и не воздавалось поклонения, его дворец в конечном счете превратился в храм. Он был «исполнен красы», как обычно говорилось именно о священном сооружении; это словосочетание относилось к языку богословов и было не слишком знакомо мирянам. Даже окрестности царской резиденции вызывали священный «страх» и были окружены (как при появлении божества) «устрашающим светом», который сковывал приходивших: «злой не подойдет к нему и не войдет в него».

Вавилоняне (вернее, их представители) торжественно признавали нового государя в момент коронации; с этого момента подданные были обязаны почитать его и оставаться ему преданными. И наоборот: царское величество могло служить гарантией данного слова, а в случае нарушения обещания – залогом кары виновного. Таким образом, считалось, что царь действует подобно богам, которых призывали в свидетели в последних пунктах всех договоров. Это было не ново (еще задолго до конца III тысячелетия клялись как богами, так и именем правящего царя), но в середине II тысячелетия эта формула вышла из обыкновения. При Навуходоносоре в Вавилонии лишь немногие документы (во всяком случае, из числа писавшихся на глине) следовали такому образцу. Имя царя в эти годы присоединяли к богам лишь от случая к случаю. Видимо, ставить государя и божество почти на один уровень всё же не вошло в обычай. Поступать так или нет, всегда зависело только от воли нотариуса; совершенно ясно, что государство на сей счет не давало никаких распоряжений.

К осуществлению мер по обожествлению государя, вне всякого сомнения, приступили, но даже к концу царствования они остались сосредоточенными во дворце и вокруг него, а преемники Навуходоносора об этом уже и не помышляли. Мы не знаем причин тому; может быть, им просто не хватило целеустремленности – или они боялись какой-либо враждебной группировки. Возможно также, что такие планы не могли быть успешно реализованы просто потому, что были слишком чужды вавилонской традиции: страна не была готова поверить всему и принять всё, что говорит царь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю