Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
Громоотвод
Лучший способ скоротать скучные дни – заключать пари.
Есть очень много тем и поводов, все зависит от времени и места. Идея поспорить на что-то может возникнуть где угодно: за едой – съесть пятнадцать булочек маньтоу; в дороге – забраться на столб и дотронуться до фарфорового изолятора; перепрыгнуть стол или ров; одной сигаретой поджечь двадцать зарядов взрывчатки для горных работ; выпить залпом полтора цзиня байцзю (того человека потом положили в снег, где он пролежал около часа, прежде чем очнуться). Бесконечное количество вариантов.
В мире существует еще больше способов заключать пари, большинство из них собрано в «Книге рекордов Гиннесса». Это придает им официальность и важность. Тот, кто способен мгновенно съесть тридцать острых перцев, может вписать свое имя в историю наравне с великими политическими деятелями. В этом нет ничего странного – у человечества слишком много времени, которое нужно чем-то занять.
В те дни в Бэйдахуане именно азартные споры помогали хоть как-то разнообразить заурядные будни. Сейчас, вспоминая те времена, я понимаю, что многие тогдашние эпизоды были так или иначе связаны с пари.
Полуночник и Мяо Цюань в лютый мороз пошли за водой. На улице было минус сорок, Полуночник уронил в колодец свой новенький тазик для умывания. Один роняет, а другой достает: Мяо Цюань разделся и, спустившись в колодец, вытащил таз. Полуночник проиграл банку консервов, но ему все же удалось испытать некоторое удовлетворение: он давно точил зуб на друга, который во всем оказывался немного лучше. В итоге Полуночник превратил спасенный таз в ночной горшок и каждый день мочился в него.
Как-то одним особенно дождливым летним днем мы разгружали зерно на складе. Пока мешки один за другим перекатывались с плеча на плечо, над нашими головами сгущались тучи. И тут как хлынет дождь! С неба падали капли размером с медную монету, а гром грохотал, как мельничный жернов. Каждая вспышка молнии сопровождалась оглушительным раскатом, от которого гудела черепица.
Рядом со складом располагался мукомольный завод – трехэтажное здание с двускатной крышей. К ее коньку был приделан громоотвод, единственный на многие километры вокруг. Озаренный вспышками молний, он небрежно расщеплял электрические разряды на одиночные всполохи.
Дождь лил как из ведра. Мы, попрятавшись, ждали, когда он закончится. Лао Цзянь прокричал:
– Кто заберется на крышу и дотронется до громоотвода, получит от меня бутылку водки!
Никто не откликался, а гром все усиливался. Этот вызов был связан со смертельным риском, такой азарт, как правило, знаком только тем, кто не знает, чем занять время. Лао Цзянь добавил:
– Две бутылки!
Стоявшие рядом с ним подхватили и начали повышать ставку, дело дошло до семи бутылок, но никто так и не вызвался.
Дождь полил еще сильнее, и тут Полуночник выскочил из-под навеса и побежал к железной лестнице со стороны фасада. Молнии озаряли его фигуру, казалось, что там два силуэта. Он решил принять вызов, и все поднялись со своих мест, наблюдая за ним.
Полуночник поднялся по лестнице на скользкую крышу и, сняв обувь, бросил ее вниз. Он стоял босиком на черепице, при очередном ударе молнии его фигура, озаренная ярким светом, на мгновение приобрела необычайную величественность. Полуночник медленно пополз по крыше, со скатов которой ручьями лилась вода. Мы боялись, что его смоет дождем прежде, чем он достигнет цели. Мяо Цюань прокричал:
– Слезай! Считай, что ты выиграл!
Его голос потонул в шуме дождя, поэтому остальные все вместе тоже закричали:
– Ты выиграл!
Полуночник осторожно полз к коньку крыши, как вдруг раздался оглушительный раскат грома, и в одно мгновение смельчак исчез, словно растворился в воздухе. Мяо Цюань в панике заорал: «Мать твою, ты выиграл, что тебе еще нужно?!»
Ливень усиливался, в наступившей темноте Полуночник с трудом поднялся: он не скатился с крыши, а лишь поскользнулся. Шаг за шагом он добрался до конька и схватился за громоотвод. Держась за него одной рукой, он встал на ноги прямо под ветром, дождем и черными грозовыми тучами. Небо взорвалось громом, и молния осветила его. Полуночник, как настоящий герой, посмотрел на нас с высоты и громко крикнул:
– Видите меня?
Мы, затаив дыхание, ответили в унисон:
– Видим!
Он еще раз взглянул на небо, наслаждаясь послевкусием победы над стихией, и, кажется, совсем не хотел спускаться.
Распив эти семь бутылок, мы надрались до поросячьего визга. Полуночник же не выпил ни капли – действие алкоголя не могло сравниться с пьянящим флером геройского поступка.
Первый урожай
Когда я работал в агитбригаде шестого отряда, мы ставили сценку под названием «Танец богатого урожая». Шесть девушек, держа в левой руке желтую ленту, а в правой – бутафорский серп, легкими радостными движениями изображали процесс жатвы. Улыбаясь, они жали воображаемые колосья. Я аккомпанировал им. Стараясь изобразить скрипкой звук срезания стебля пшеницы, я очень сильно нажимал смычком на струны и каждый раз получал упреки от коллег по оркестру. Думаю, дело было в том, что я, в отличие от них, когда-то действительно работал в поле…
Я приехал в Бэйдахуан в августе 1969 года. Пшеница все еще не была скошена, потому что затяжные дожди мешали тракторам проехать к пашне. Колосья ждали в поле, как дети, которые не могут вернуться домой. Тогда появился лозунг «Вырвать зерно из пасти дракона», очень вдохновлявший меня. Он создавал атмосферу мифического героизма, что идеально подходило к восприятию мира семнадцатилетнего юноши.
Нам выдали серпы, простые, как принято на севере. Мы схватили по одному и, подражая местным жителям, начали точить их, плюнув на камень. Заострив как следует лезвие, я провел по нему ногтем – оно было прохладным. После моего первого удара трава вокруг попадала. Это придало молодому сердцу решимости.
Когда мы вышли в поле, все еще лил дождь. Мои товарищи облачились в дождевики разнообразных форм и расцветок – по большей части светлые непромокаемые плащи, которые нам дали с собой наши родители. Еще более странно выглядели головные уборы – в основном кепки с козырьком или картузы. В этих нарядах мы выглядели довольно неубедительно.
Те, кто никогда не бывал в Бэйдахуане, не имеют ясного представления о том, что такое «земля». Они думают, что это просто поля, разделенные на участки. Но только не в Бэйдахуане: может понадобиться целый день, чтобы проехать некоторые наделы на тракторе туда и обратно. Как жать пшеницу на бескрайней земле? На контрасте с этим простором наши серпы выглядели игрушечными.
Мы смотрели на бескрайние поля спелых хлебов и не знали, откуда начать. Командир взвода кричал: «Каждому по шесть борозд, каждому по шесть борозд» – и выталкивал вперед всех, у кого были серпы. Рядом со мной стоял Немой (на самом деле он не был немым, просто у него был слишком большой язык, и поэтому он говорил очень невнятно). В этот момент он больше всего походил на разорившегося торговца: подол плаща весь измазался в глине, кепка была велика, – стоило пошевелить головой, как она съезжала на глаза.
Когда дело дошло до жатвы, от нашего задора не осталось и следа. Мокрые колосья невозможно было срезать, их приходилось вытягивать и рубить. Пройдя всего десять метров, мы намертво увязли в раскисшей земле. Пшеница плавала на поверхности глинистой жижи, урожай нужно было не жать, а вылавливать. Дождь усилился, и вскоре вся группа застряла. Желтые дождевики обернулись к командиру взвода. Он, также оказавшийся в плену у грязи, махнул рукой и тихо сказал: «Заканчиваем». Мы с трудом выбрались обратно на твердую землю, а срезанные стебли пшеницы остались лежать на месте, постепенно скрываясь под мутной водой.
Так нас победила грязь. На обратном пути я вспоминал битву при Ватерлоо.
Весь последующий месяц мы убирали пшеницу на участке номер семь. Осадки прекратились, земля постепенно высыхала. В бескрайнем поле нескончаемой цепью тянулись сотни срезающих колосья людей. Время от времени мы выпрямлялись, чтобы взглянуть на горы, видневшиеся вдалеке. Их контуры обозначали край надела. Когда же мы наконец доберемся до него?
В первые дни многие из нас поранили ноги и руки острыми серпами. Я перестал точить свой и просто рубил стебли. Здесь мне хочется поблагодарить мои старые ботинки на меху – они выдержали множество внезапных атак серпа, я ни разу не поранился. Из всего отряда в тридцать с лишним человек лишь двое смогли продержаться до конца месяца. Я был одним из них.
Мы привыкли к тому, что вечером валились с ног от усталости, но переносить жажду было очень тяжело. Воду таскали издалека, половина выплескивалась по дороге. Стоило хоть немного замешкаться, и тебе ничего не доставалось. А при виде пустого ведра пить хотелось еще сильнее.
Позже мы заметили, что в низинах скапливается вода, в лужах по колено глубиной, на поверхности которых плавает зеленый мох и личинки поденок. Несколько раз мы порывались напиться из этих луж, но все не решались. В конце концов Плосконосый нашел способ: он вычистил стебель пшеницы, опустил его в воду, следя, чтобы туда не попали мох и насекомые, и начал медленно всасывать жидкость. Выглядело это почти изысканно – как будто он где-то в Пекине через соломинку неспешно потягивал газировку «Арктика». Допив, Плосконосый с наслаждением вздохнул, дополнив образ человека, в жару напившегося ледяного лимонада. Вся тридцать третья группа последовала его примеру, в итоге воды в низине заметно убавилось. А затем оказалось, что Плосконосый подхватил дизентерию – единственный из всех. Остальные чувствовали себя нормально. Быть первопроходцем нелегко, нужно чем-то жертвовать.
Так как поле было очень большим, обед нам приносили прямо туда. В те времена почти ни у кого не имелось часов, и время определяли по чувству голода. Когда оно становилось очень сильным, мы начинали работать иначе: срежешь несколько стеблей – оглянешься в сторону края поля. Увидев телегу с обедом, мы сразу бросали серпы и бежали к ней. Ничто не могло сравниться с ожиданием момента, когда можно будет наброситься на еду. Толпа людей, устремленных к одной и той же цели, напоминала старт марафонского забега, который я впервые увидел много лет спустя. Добравшись до телеги, каждый хватал столько, сколько мог унести. Я обычно съедал семь булочек, один раз съел девять (по два ляна каждая). Это было в пределах нормы. Плосконосый как-то осилил двенадцать.
После обеда можно было немного отдохнуть. Мы укладывали снопы пшеницы, чтобы получилась мягкая постель, и все ложились на нее, греясь на осеннем солнце и наблюдая, как насекомые прыгают в траве. Единственным желанием в тот момент было не брать снова в руки серп и не оставаться один на один с этим бесконечным полем.
Тогда произошло мое первое знакомство с кротом (местные называли его «слепёшенек»). Сквозь дрему я заметил, как он, подобно странствующему духу, выбрался из-под земли и будто уставился на меня своими невидящими глазами. Затем подполз к моим ботинкам на меху и начал грызть шнурки. Это было очень мило, мне не хотелось мешать ему, я лишь боялся, что он через дыру пролезет внутрь ботинка и наткнется на мои плохо пахнущие ноги…
Прошел месяц, но мы так и не добрались до края поля. Земля стала достаточно сухой для сельскохозяйственной техники, пришла пора сложить орудия жатвы. Посмотрев друг на друга, мы обнаружили, что все стали черными и грязными, да еще завшивели. Большинство научилось курить сигареты «Народное хозяйство» по девять фэней за пачку, вызывавшие беспрестанный кашель. Те, кто впервые получил письмо из дома, тихонько плакали. Первого октября мы слушали радиотрансляцию праздничных торжеств в Пекине, а за окном шел снег.
Волосок
Сейчас ничто не имеет значения, я жду, когда он разожмет пальцы.
Сигаретный дым висит в воздухе между нами, долго не растворяясь, под ним лежат мои карты: три короля и десятка, настоящий фулл-хаус, стабильный, как звезды на небе или как крепость. Рядом – последние сто двадцать юаней и часы марки «Шанхай». Его пальцы водяной змеей скользнули по картам, он снова разложил четыре открытые: валет, дама, десятка, девятка – и осторожно вытащил из-под дамы еще одну, внимательно рассмотрел ее и положил на стол. Это оказался король, замахнувшийся своим мечом, от чего мое сердце сжалось, кровь хлынула к голове, а в глазах потемнело.
Он забрал деньги, потом взял мои часы, поднес их к уху, вслушиваясь, и с трудом надел их на левое запястье, на котором уже было тринадцать других часов. Казалось, он облачен в железные доспехи. Он с трудом пристроил мои часы под последними. Хронометры, как группа заключенных, аккуратно выстроились на его руке, которой он небрежно помахивал, чтобы время тикало громче. Облако дыма опустилось, открыв его лицо, заросшее усталостью, как поле дикой травой. С этого поля донесся сиплый, сухой звук:
– Ты опять проиграл.
Я встал, взял свою кожаную шапку и вышел из комнаты, заполненной дымом и чужими взглядами.
Мороз осиротил улицу. Ночь как магнит тянула меня к себе, но как только я углублялся в ее темные закоулки, она ускользала. На земле не было теней, и я шел легко, казалось, что время осталось на чьем-то левом запястье.
* * *
Такой же ночью мы с ним отправились в пятый отряд. У меня в кармане было тридцать юаней, месячная зарплата. Он сказал, что этого хватит. Снег хрустел под ногами, как битое стекло. Мы приблизились к двору и услышали собачий лай, отозвавшийся болью в груди. Он оперся на деревянную калитку и закричал, чтобы нам открыли. Мы прождали довольно долго, прежде чем из дома вышел человек в шапке из собачьей шерсти и нас наконец впустили. Я наклонился к своему спутнику и прошептал:
– Двести юаней хватит, чтобы вернуться домой, – и всё, не увлекайся.
Но он, словно не слыша меня, молча последовал за Собачьей шапкой внутрь.
В комнате стоял густой запах застоявшихся солений. Кан был жарко натоплен, в углу валялись свернутые одеяла. Мы расселись на шкурах косуль, словно послы или генералы, оседлавшие своих жеребцов. Начали мешать карты. Напротив Собачьей шапки сидел человек с искусственным глазом; его неподвижный стеклянный взгляд уперся в пуговицу на моей груди. Одноглазый играл с моим спутником, а мы с Собачьей шапкой по очереди сдавали карты. В первом раунде Одноглазый снес пикового туза и сразу поставил десять юаней. Мой спутник открыл трефовую десятку и добавил такую же сумму. После третьего круга у Одноглазого на столе уже лежали два туза, а ставка выросла до двадцати юаней. Мой товарищ взял еще одну карту и, взглянув на ее, сбросил все. Первый раунд был проигран.
Во втором раунде мы выиграли двадцать юаней. Он клал деньги на стол осторожно, точно зная, сколько у нас осталось.
К трем часам ночи мой спутник выиграл около трехсот юаней. Мелкие купюры он оставил на столе, а десятки аккуратно сложил в шапку и надел ее на голову.
Искусственное око Одноглазого равнодушно смотрело на мою пуговицу, не выказывая ни малейшего признака усталости. Каждый раз, доставая деньги из-за пазухи, мой друг делал это так, будто проводил себе операцию на открытом сердце. Он долго не выпускал купюры из рук, словно прощаясь с ними. Я несколько раз взглядом намекал, что пора уходить, но он лишь невозмутимо смотрел на карты, делал ставки, не обращая на меня никакого внимания, а его изящные пальцы все так же медленно раскрывались.
Одноглазый снес пару королей и пару валетов. Мой товарищ, имея на столе три десятки и туза, вынул сто пятьдесят юаней и поставил их на кон. Пот тек по лицу Одноглазого, словно слезы, и капал на грудь. Я знал, что у того фулл-хаус – три короля и пара валетов; я также знал, что у моего друга точно не четыре десятки, ведь его закрытая карта была восьмеркой, которую я сдал ему в первом раунде. Пот Одноглазого попадал на кан и, шипя, испарялся. Он плотно прижимал к груди правую руку. Мой спутник спокойно курил. Его лицо в дыму напоминало вершину горы, окутанную туманом. Одноглазый закрыл настоящий глаз, чтобы дать другому внимательно осмотреть всю комнату, но тот все равно неотрывно следил за моей пуговицей, пронзая меня тысячами стрел. Другой парень снял свою собачью шапку, его голова была очень красной.
Наконец Одноглазый вытянул правую руку и медленно опустил карты на стол лицом вниз.
Мой друг забрал деньги, сложил одну к одной карты и передал их мне.
Мы сыграли еще две партии, он проиграл тридцать юаней, затем встал и сказал, что идет в туалет. По правилам, если время окончания игры не было оговорено заранее, проигравший решает, продолжать или нет. На столе оставались кое-какие мелкие банкноты; мой товарищ надел шапку, открыл дверь и вышел.
Стеклянный глаз наконец отвлекся, и на меня взглянул настоящий, похожий на осеннее озеро, такое прозрачное, что казалось, можно было увидеть дно. Этот глаз был красив. Под длинными ресницами скрывались невысказанные слова – такой глаз не мог принадлежать игроку. Сейчас же он загорелся, как костер у озера, и свирепо заблестел.
Мы прождали двадцать минут, но входная дверь так и не заскрипела.
Я спустил ноги на пол и встал со своего ложа из шкуры косули.
– Пойду поищу его, вдруг он провалился в выгребную яму, – сказал я, глядя в искусственный глаз.
Озеро с бушевавшим в нем пламенем повернулось в сторону Собачьей шапки.
– Я с тобой. – Собачья шапка оделся и пошел за мной.
Ночь пьянила своей легкостью. Я поднял взгляд к звездам, и пар, который я выдохнул, сделал мое дыхание реальным, видимым в холодном воздухе.
Собачья шапка с лопатой в руках следовал за мной на расстоянии двух шагов, что придавало моему положению оттенок героизма. Я вышел за ворота и начал мочиться на сугроб, в котором тут же образовалась желтоватая пещера. У меня на душе вдруг стало ясно и спокойно, как будто из тела вышла вся плохая энергия.
Повернувшись, я увидел, что мой спутник приставил нож к спине Собачьей шапки.
– Скажи Одноглазому, что я устал и сыграю с ним в другой раз. Вот тебе пятьдесят юаней. – Он вытащил пять банкнот и запихнул их за воротник Собачьей шапке.
– Не уходи просто так, врежь мне разок, до крови. – Собачья шапка повернулся, и мой спутник несильно ударил его ножом. Помощник Одноглазого, хромая, пошел обратно.
Мы отправились в поселение. Мой спутник быстро шагал по заснеженной земле, опустив взгляд, а я не мог оторваться от звезд, хоть и не знал, под какой из них находится мой далекий родной край.
На следующее утро он протянул мне пятьсот юаней и велел сводить бабушку к врачу, а на обратном пути купил несколько колод карт.
Ночь… В плену ее свежей красоты, звезд и тонких ниточек облаков, разбросанных по таинственному бескрайне-безлунному небу, чувствуешь себя одиноким и беспомощным. Но стоит ей потерять власть над тобой, она застывает, словно кусок стали. Звуки, которые ты слышишь, – лишь эхо ее внутреннего голоса. Теперь можно, не открывая глаз, лечь в постель, и, пока ты проваливаешься в сон, ночь сжимается и прячется за твоими ресницами.
Два года подряд он беспрерывно играл в карты, его рука стала походить на кисть музыканта: пальцы удлинились, на их кончиках скопилась меланхолия – казалось, он может видеть ими. Он создавал впечатление человека, протягивающего руку из-за клубов дыма и ожидающего, что ты вывернешь карманы и положишь деньги ему на ладонь.
Изначально я хотел выиграть немного денег, а завтра вернуться домой, но все проиграл, даже единственные часы, которые должны были служить мне всю жизнь.
На следующий день, когда я снова пришел играть, он с Плосконосым азартно резался в карты. Плосконосый выложил трех валетов, а у моего товарища было три короля. Он взглянул на деньги, лежавшие перед соперником, и поставил еще двести юаней сверху. Плосконосый долго сидел не двигаясь, а потом в третий раз проверил свой козырь – это был валет, – после чего начал пересчитывать деньги: сто шестьдесят юаней – недостаточно. Он все так же спокойно сидел, пуская дым, тут же оседавший у него на лице. Его выдержка была поразительной – в любой ситуации он напоминал неодушевленный предмет, неподвижно лежащий на месте. Плохие были карты или хорошие – он не выдавал себя ни единым взглядом. В тот момент он, должно быть, понял, что у Плосконосого четыре валета, а вот было у него на руках четыре короля или нет – никто бы не догадался. Плосконосый, положив сто шестьдесят юаней на стол и увидев, что мой друг никак не отреагировал на это, снял свитер и пристроил его поверх денег, после чего открыл козырного валета. Увидев четырех валетов, он взял свою карту, потер ее пальцами и открыл короля. Затем забрал деньги и не торопясь натянул на себя свитер. Его рука слегка качнулась, и я увидел на запястье часы – мои часы. Теперь они принадлежали ему.
В последующие дни я не отходил от карточного стола, исполняя роль раздающего. К концу первого дня я убедился, что мой товарищ не жульничает. Казалось, он с удивительной точностью чувствовал карты противника, а его собственные лежали перед ним, словно тяжелые камни – он редко дотрагивался до них. В решающие моменты он ставил крупные суммы и одерживал сокрушительную победу над соперником. Я переживал за него, зная, что порой его карты были очень слабыми.
На четвертый день я наконец-то обнаружил одну маленькую деталь – настолько незначительную, что никто не знал о ней. даже он сам. На следующий день я убедился в правильности своих мыслей. Я занял немного денег и, придя очень заранее, ждал я его за тем самым стазом, стараясь сидеть спокойно, словно неодушевленный предмет. Когда он появился, я внимательно рассмотрел его лицо: все было по-прежнему – и родинка на худощавом подбородке, и растущий из нее одинокий волосок.
На третьей раздаче я собрал безупречный фудл-хаус: три десятки и два валета. Его открытые карты тоже составляли две пары – два валета и две дамы. Когда пришел его черед делать ставку, он задумался, явно намереваясь выбить меня из игры. Окинув взглядом пачку лежавших передо мной купюр, он поставил сто пятьдесят юаней. Какое-то время я, застыв, смотрел на карты, затем медленно поднял глаза и сосредоточился на волоске. Это и вправду была крохотная деталь: за завесой дыма волосок едва заметно подрагивал – его движение можно было уловить, лишь полностью задержав дыхание. Он колебался, словно травинка на легком ветру, – одинокий и робкий. Я отсчитал сто пятьдесят юаней и сделал ставку. Мой соперник проиграл, так как его закрытая карта оказалась ничтожной девяткой. Недоуменно посмотрев на расклад, он затушил только что прикуренную сигарету.
Во время седьмого раунда он снова попытался вывести меня из игры, поставив двести юаней и наручные часы. Я внимательно изучил ситуацию, пересчитал деньги, а затем снова посмотрел на него, ища ответ. Он всегда был худощавым, словно существовал на одних сигаретах, но его кожа не была смуглой, как у заядлых курильщиков, напротив, она оставалась бледной, с нефритовым отблеском. Волосок замер на остром, как горный пик, подбородке. Соперник ждал моего хода, клубы дыма застилали пестрые карты, а затем медленно рассеивались. Я сложил карты и не поставил ни юаня. Он промахнулся.
В тот день мой товарищ проиграл больше, чем за последние несколько лет. Во время последней раздачи он снял с левого запястья оставшиеся трое часов, среди которых были и мои. Я увидел, как волосок на его родинке едва заметно дрожал, – у него не было шансов ускользнуть от моего взгляда. Когда я открыл свои карты, все, что было на столе, перешло ко мне. К концу игры на моем левом запястье ровным рядом блестело семь часов, их разноголосое тиканье заставляло сердце биться чаще. Закрывая стол, я бросил две купюры Лао Цзяню, все это время наблюдавшему за игрой, и вернул долг Плосконосому. Уходя, я снова взглянул на противника – его лицо немного порозовело, что случалось крайне редко. Это было похоже на ненароком увиденный закат – печальное зрелище.
– Сегодня ты меня уложил на обе лопатки. – Все тот же сухой голос, словно исходящий от тлеющего окурка.
– До завтра!
– До завтра!
В ту ночь я долго не мог уснуть, все думал о его волоске, едва заметное подрагивание которого переполняло меня радостью. Он, мать его, вовсе не был каким то замерзшим. неподвижным предметом Он нервничал. Его напряжение было спрятано очень глубоко, словно подземная река, текущая под кожей. Его привел к краху его же собственный волосок. Я беспокоился лишь об одном: не сострижет ли он его на следующее утро. Но еще три дня кряду волосок оставался на месте, указывая мне дорогу к победе. Мой соперник сломался. Теперь на обеих руках у меня поблескивало двадцать с лишним хронометров. Время крепко опутало меня, заглушая биение пульса.
Кто-то сказал мне, что он повсюду занимает деньги. Но никто не хочет давать ему в долг – за два года он успел всех обыграть и сегодня, кажется, устроил этим людям настоящий праздник. На четвертый день он пришел ко мне и сказал, что проиграл все.
– Ты уничтожил меня.
Уходя, он слегка коснулся игральных карт. Его пальцы были очень бледными, почти прозрачными. Шаг за шагом его силуэт уменьшался. Вспомнив, как он когда-то играл, чтобы раздобыть мне денег на дорогу домой, я едва не крикнул ему вслед: «Состриги тот волосок». Но вовремя удержался.
За эти четыре дня я ни разу не испытал волнения, каждая раздача походила на разгадывание загадки, ответ на которую мне уже был известен. Я просто наблюдал за тем, как всходят посаженные мной семена, а затем забирал выигранные деньги, свитера и часы. За символическую сумму я вернул все вещи их хозяевам. Когда я отдавал часы ему, он вручил мне репродукцию картины Сурикова «Утро стрелецкой казни». Раньше она висела в изголовье его кровати.
