Текст книги "Дом номер девять"

Сорванцы

1

Наша семья переехала в Янфандянь в 1960 году; вокруг дома со всех сторон зеленели огороды, среди которых виднелись стелы из белого камня, стоящие на спинах черепах (в народе их называли Черепахами, несущими стелы). Надписи на них были высечены очень высоко, и, чтобы прочитать, приходилось задирать голову; правда, большую часть иероглифов мы все равно не знали, да и знаки препинания там отсутствовали. Но мы все равно старались прочитать эти надписи, чтобы продемонстрировать рвение в учебе. Несколько ребят читали вслух, заменяя незнакомые иероглифы на неопределенные местоимения: «что-то», «кто-то» и так далее. Получалось примерно так: «Кто-то установил какую-то стелу в память о чем-то». Иногда им не удавалось прочитать ни одного иероглифа, тогда вся строка звучала как: «Что-то что-то что-то» – никто не отлынивал. Я с теплотой вспоминаю детей, стоящих у подножия стелы, хором повторяющих: «Что-то что-то».

Такие сцены можно наблюдать и сейчас. На днях я ехал в автобусе, и один ребенок, как и мы когда-то, с увлечением пытался читать вывески. И тоже находил замену незнакомым иероглифам: «какая-то закусочная, магазин чего-то, что-то что-то что-то». Затем он прочитал: «Туалет нутрии» вместо «Туалет внутри». Автобус сотрясся от хохота.

Когда я учился в шестом классе, началась «культурная революция». Все стелы опрокинули на землю, и надписи на них можно было не только рассмотреть, но и потрогать.

Когда проводишь пальцем по иероглифам, кажется, что сам начинаешь красиво писать. Воспроизведение откидной черты вправо дарило ощущение свободы, а вертикальные черты требовали сосредоточенности и осторожности. Обидно, что эти иероглифы нельзя было взять с собой домой – они навсегда приросли к камню, неотделимые от него.

Один из ребят по кличке Коп предложил скопировать надписи со стел: взять лист бумаги, положить его на стелу и тереть поверхность грифелем карандаша, пока не проявятся иероглифы. У нас получилось. Несколько дней мы делали оттиски, к нам присоединилось много детей. Процесс перенесения надписи с камня на бумагу доставлял нам огромное творческое удовольствие, иероглифы были один в один как на стеле.

Мы увлеченно продолжали, пока однажды кто-то не разрушил иероглифы молотком, только после этого мы прекратили работать над нашим проектом. Надписи были расколоты и уничтожены, некоторые все еще сохраняли едва различимые очертания, другие же полностью утратили даже очертания, можно было прочитать лишь: «Что-то, что-то, что-то, что-то, что-то, что-то».

2

Уличные парикмахеры обычно оповещали клиентов о своем появлении с помощью специальной «зазывалки». Из книги Цзинь Шоушэна «Жизнь в старом Пекине» я узнал, что представлял из себя этот предмет во времена династии Цин. Тогдашние «зазывалки» по виду напоминали камертоны, от звука которых дрожали конечности.

Точильщики ножей дудели в латунную трубу, что было совсем не похоже на щелкающее журчание связки из железных пластинок, которой они пользуются для привлечения внимания в наши дни. Труба воспроизводила две ноты, в записи этот звук слышался как «ба-ба-а-а», что на сленге означало «дерьмо».

Когда точильщик ножей забредал во двор, дети приходили в восторг. Не столько из-за возможности наблюдать, как он с громким лязгом точит ножи и ножницы, сколько из-за его трубы: когда он подносил ее к губам, ребятня отбегала и хором кричала: «Что ты ешь?!» И труба отзывалась: «Ба-ба» (то есть «какашки»).

Какое удачное совпадение! Дети радовались, бегали, хлопали друг друга по плечам, как будто выиграли, перехитрив точильщика. Если точильщик сердился, оборачивался и делал вид, что собирается погнаться за ними, они веселились еще больше, разбегались по сторонам и издалека поджидали, когда он снова соберется дудеть. Некоторые точильщики из-за этого переставали пользоваться трубами.

Как-то один точильщик, порядком устав от этих шалостей, решил отыграться. Он пришел во двор и начал нарочно делать вид, что собирается дунуть в трубу. Малыши несколько раз выкрикнули привычный вопрос, но он так и не дунул. После нескольких попыток дети перестали кричать. Тогда он неожиданно выкрикнул: «Кто я вам?!» – и тут же протрубил ответ: «Ба-ба» (то есть «папа»). Никто не рассмеялся, наоборот, все почувствовали себя обманутыми и обиженными. Они решили, что проиграли в этой игре, и больше ее не затевали. Дела того точильщика с тех пор пошли хуже: взрослые посчитали, что он зашел слишком далеко, и перестали к нему обращаться.

3

В подвале было много труб, летом из них сочилась вода, и на поверхности проступали капли, падавшие на пол и оставлявшие желтые следы. Еще там хранилось множество лопат, кирок и каких-то мешков. Под этими мешками ползали мокрицы – медлительные насекомые, которых легко можно было раздавить.

Еще там жили дикие кошки, злые и бесстрашные: даже днем они спокойно разгуливали по подвалу. Мы чувствовали себя неуютно, когда видели их – казалось, по телу пробегает странный зуд, будто и у нас начинает расти шерсть.

Один мальчик, часто бывавший в подвале, знал расположение всех выключателей. Когда он включал свет, раздавался щелчок, темнота рассеивалась и хорошо знакомые лица становились загадочными.

В одном из помещений валялось множество бумажных пакетиков размером меньше конвертов, но больше игральных карт. Когда мы их нашли, радости не было предела. Сперва мы использовали их как ставки в игре на выбивание косточек абрикоса, потом начали карандашом писать на них ругательства и передавать друг другу. Один из ребят, получив пакетик с надписью «Такой-то – выродок», не растерялся и написал на другом пакетике послание в несколько строк (даже сейчас я не назвал бы это стихотворением):

 
Обзываешь, а мне плевать – американский солдат имел твою мать.
Мать твоя шлюха, это все знают, – не только солдаты ее посещают.
Посещают, может, и твою сестру – хоть ей эта слава и не по нутру.
Не по нутру никому такая слава – найди себе другую забаву.
 

Это было мое первое знакомство с анадиплосисом.

Когда нам надоело обзываться, кто-то предложил надувать пакетики и топать по ним ногой, чтобы раздавался громкий «бах!». Всем очень понравилась идея, и подвал на какое-то время наполнился бахами и поднявшейся пылью.

На каждом пакете было написано «принимать внутрь» (тогда мы не знали, что это означает, скорей всего, эти пакеты использовали для лекарств).

Для пущего эффекта, перед тем как наступить, все громко кричали «принимать внутрь!», а потом с силой топали. Пакет взрывался, и от удара пятка слегка немела.

«Принимать внутрь!» – «Бах!», «Принимать внутрь!» – «Бах!». Нас так воодушевили этот короткий лозунг и резкий звук, что мы начали соревноваться, стараясь превзойти друг друга. Иногда кто-то плохо закрывал пакет, и тогда вместо громкого «бах» раздавалось слабое «пах» – оно именовалось «шептуном» и судьями не засчитывалось.

«Принимать внутрь!» – «Бах!» Этот звук эхом вырывался за пределы подвала, а вместе с ним и кружившие в воздухе по двору обрывки бумаги. Громкие «бах!» звучали без остановки. Взрослые встревоженно высовывали головы из окон, ошеломленно смотрели на происходящее, не понимая, что случилось и почему дети снова и снова кричат «Принимать внутрь!».

4

Путь из школы домой проходил мимо стройки. Один из рабочих концом бамбуковой палки выбивал коноплю для изготовления пакли. Он складывал обработанные волокна в кучу, готовясь смешать их с известью. Другой рабочий гнул проволоку ровно такой толщины, которая годилась для рогаток.

Дальше был огород, где жила злая собака. Мы научились делать вид, что наклоняемся за камнем, но это не всегда помогало – собака бросалась в погоню, и оставалось только удирать со всех ног.

На одной софоре было много гусениц – «висельников», и, когда мы брали их в руки, становилось прохладно и щекотно. Как и гусеницы шелкопряда, они питались листьями, так что объеденная ими крона издалека напоминала дырявую рыболовную сеть. На таких деревьях всегда было полно воробьев, придирчиво выискивающих самых вкусных жертв.

Иногда мы вскладчину покупали эскимо, снимали с него обертку, на солнце оно начинало испускать пар, будто было горячим. Тот, кто ел первым, откусывал большой кусок, выплевывал его на ладонь и передавал мороженое дальше. Если кто-то ел слишком быстро, то кричал: «Мозг замерз!»

На цементных ступеньках было очень удобно играть в карты. Как-то раз мы играли, а один из мальчишек карандашом принялся рисовать самолеты, военные корабли и другие виды боевой техники, имитируя при этом звуки жестокого сражения. Высокие ноты означали скорость, а для взрывов использовалось затухающее эхо. Нарисовав целый полигон, он добавил фигурку в генеральской фуражке и погонах, рядом подписал «Главнокомандующий» и свое имя. Он так увлекся, что кричал не «Смирно!», а «Стой смирно!» и продолжал: «Докладывай!» Он очень заважничал и отказался играть с нами. Тогда мы начали дразнить его:

 
Докладываю, командир!
Твоя жена на Тайване штаны потеряла,
Ходит в одних трусах,
Всем показывает свой зад.
 

Затем достали карандаши, нарисовали кучу бомб и под аккомпанемент «взрывов» вымарали его оружие до серого пятна, а под именем добавили: «Мой сынок».

Он спрятался за кучей земли и устроил засаду мне и другому мальчишке. Мы начали бросаться камнями и кричать «Вперед!» и «Держись!». Мой камень попал ему в голову, полилась кровь. Мы с моим приятелем сильно испугались. Подбежав, мы увидели, что кровь ручейком струится из-под его зажимающих рану пальцев. Он не плакал, но утверждал, что этот камень кинул я. Я отыскал на земле грязную карту с изображением короля червей и приклеил ее к ране. На картинке был человек с мечом, и теперь на этом мече выступила кровь. Вдруг я почувствовал себя беспомощным и заплакал.

Однажды в те же летние каникулы, наигравшись, я вернулся домой, открыл дверь и увидел того мальчика – он сидел за моим столом и ел виноград. Подумав, что перепутал квартиры, я огляделся – это был мой дом. На вопрос, как он сюда попал, мальчик ответил, что ключ от его балкона подходит к моей двери. Я проверил – так оно и было.

Иногда я вспоминаю, как он сидел за столом у меня дома и спокойно ел виноград, как будто был членом нашей семьи.

5

У нас во дворе были братья-близнецы, которых все постоянно путали: они носили одинаковую одежду, и голоса их тоже звучали одинаково. Когда больше никто не гулял, они играли вдвоем в шарики, «треугольник», салки. Казалось, будто кто то играет сам с собой. Братья ссорились, ругались, толкались, будто своей же рукой хватали себя за воротник рубашки. Возникало ощущение, словно один человек разделился на две части, и они дрались друг с другом. Как ни посмотри, это походило на галлюцинацию – ты не мог воспринять их одним человеком, но и как двух человек воспринимать их тоже было невозможно. Какое-то время мы ломали голову над этой загадкой.

Была такая игра – «хлопни черепашку». На листе пергамента с помощью иглы прокалывали кон тур черепахи, складывали из бумаги пакетик и наполняли его известковым порошком. Потом с пакетиком в руке подходили к жертве, притворяясь, будто приветливо похлопывают ее по спине. Особенно хороню отпечаток было видно на синей одежде. Самое увлекательное – хлопнуть так, чтобы жертва ничего не заметила. Все вокруг умирали со смеху, а если ребенок, не подозревая, приносил белую черепашку в класс или домой, это считалось победой.

Оставить отпечаток черепашки на одном из братьев-близнецов было очень непростой задачей: они, словно четырехглазый человек, одной нарой глаз всегда следили за собственной спиной – незаметно не хлопнуть, а если и удавалось, второй близнец тут же замечал это и стряхивал порошок. Из-за этого игра переставала быть интересной, и постепенно мы бросили попытки. Спины близнецов, избавленные от следов порошка, были чистыми, но будто заброшенными и одинокими.

Однажды я скучал, лежа на подоконнике и глядя в окно, и вдруг увидел, как эти двое, каждый с черепашьим пакетом в руке, играя в стеклянные шарики, украдкой хлопали друг друга по спине. На их спинах уже отпечаталось по несколько белых черепах, и каждый веселился, не подозревая о замысле другого. Я наблюдал, как они радовались своим мелким пакостям, – казалось, что-то между ними разладилось и они перестали быть единым целым. В тот день я наконец смог отличить одного от другого.

6

Семена клещевины гладкие и похожи на маленькие глазки, под их твердой оболочкой – масло. Мы сажали их в землю, и к осени растение вырастало выше нас. Из его хрупких полых зеленых стеблей получались отличные снаряды для рогатки. Поверхность земли была усеяна семенами в колючей оболочке, которая, высохнув, легко трескалась.

Несъедобные семена можно было отнести в лавку и обменять на вкусные соевые лепешки, их поедание напоминало процесс наслаждения пирожными из слоеного теста – после на ладонях оставался масляный след.

Той весной мы насобирали больше двадцати семян клещевины и посадили на пустом участке земли прямо у дома. Рядом была сточная канава, ее черный ил служил удобрением, почву мы рыхлили с помощью куска жестяного листа.

Через три дня после посадки мы выкопали семена, чтобы взглянуть на них: во-первых, боялись, что они пропали, а во-вторых, хотели увидеть, начали ли они прорастать. Все было в порядке, кажется, только одно семечко не удалось найти. Мы даже переселили два муравейника, опасаясь, что муравьи утащат наши семена.

Пробившиеся сквозь землю ростки качались на ветру. Их оказалось всего десяток с небольшим, хрупких и нежных, – забрать их домой было невозможно, и мы очень переживали. Тем летом мы были похожи на надоедливых родителей, которые беспокоятся по каждому поводу.

Каждый день мы приходили проверять растения, а прежде чем уйти, поливали землю мочой. Считалось, что это помогает улучшить питательные свойства почвы. Поливали мы часто, иногда даже задерживали утреннюю мочу, чтобы принести сюда. Со временем земля пропиталась знакомым запахом, и мы знали, что чем сильнее этот запах, тем лучше растениям.

Они росли так быстро, что к летним каникулам стали едва ли не выше нас; их ветви были крепкими, а листья напоминали огромные лица. Теперь им уже не требовался особый уход, и по неосторожности можно было порезаться острым листом. Растения стали такими сильными, что мы почувствовали: они больше не нуждаются в нашей заботе. Клещевина казалась выше нас, она стала более независимой и зрелой, и, чтобы увидеть ее полностью, приходилось задирать голову. Это угнетало: растения проросли в наши сердца, но теперь стали чужими.

Мы больше не ходили туда каждый день, одна порция мочи под огромным кустом казалась незначительной. Растения сами росли и зеленели в любую погоду.

После начала учебного года клещевина с каждым днем становилась все желтее, а семена на ветках, как отличники, подготовившиеся к уроку, ждали, когда их соберут. Но мы не приходили: это была осень 1966 года, и все больше одноклассников занимались обысками, расклеиванием листовок, созданием организаций, общенациональным движением, уличными демонстрациями… До клещевины никому не было дела.