Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Ростки
Из-за очень короткого безморозного периода в Бэйдахуане не растет большинство сельскохозяйственных культур. Однако те, что выживают, благодаря плодородной почве и сильному контрасту температур вырастают необычайно налитыми и вкусными. Зимой, которая длится шесть месяцев, каждый день едят одно и то же – лапшу, гарниры к ней тоже почти не меняются. Овощи – картофель и капусту – жарят либо варят из них суп. В зимнее время меню на черной табличке не претерпевает никаких изменений. Иногда случается разнообразие в ингредиентах: если пала корова, в блюдах появляется говядина; если свинья (при условии, что она не болела) – сало или жирное мясо. Такое бывает редко, потому что скот гибнет не так уж часто. Я однажды пробовал мясо коровы, убитой молнией, – оно было деревянным и совершенно безвкусным, всю свежесть, казалось, забрала гроза. Это мясо только называлось говядиной, вкусом и консистенцией оно походило на воск. Мясо старой свиньи тоже было малосъедобным – пресное и жесткое, как резина, но его все равно приходилось есть, хотя бы для того, чтобы успокоить душу. Разумеется, я также пробовал мясо теленка, оно было очень-очень сочным. После того как я его съел, один из одногруппников, Плосконосый, поведал мне, что это мясо молодой телки, убитой быком, пытавшимся ее осеменить. Я почувствовал жестокость в послевкусии, как будто как-то помогал негодяю, и рассердился на Плосконосого за болтовню – зачем было мне это рассказывать?
Картофель и капуста были настолько важны для нас, что с наступлением осени организовывались отряды, чтобы вовремя собрать урожай. Вереница машин подвозила овощи к погребу, а затем через маленькое окошко они попадали в хранилище, обеспечивая нам спокойную зиму. На столе всегда должно было быть хотя бы два блюда – только тогда жизнь могла считаться полноценной. Иначе пришлось бы питаться одними маринованными овощами, которые в народе называли гостеотпугивателями, и тогда к концу зимы мы превратились бы в квашеных редек, съежившихся в бочке для солений.
Огромное значение для нас также имел погреб. В то время не в каждом отряде имелось достойное хранилище для овощей. Возможно, считалось, что революция важнее повседневной жизни, и чем тяжелее жить, тем ты ближе к идеалам революции. Сколько отличных картофелин и кочанов капусты было испорчено морозом, так как их не успели вовремя убрать в погреб. Поэтому их готовили так: сначала с помощью кирки выбивали замерзшие овощи, затем давали им оттаять, варили и подавали. Даже самое сильное воображение не могло наделить их какими-то оттенками вкуса, кроме прокисшего. В них не было жизни.
Представители образованной молодежи на своем пути к перевоспитанию все больше осознавали ценность овощных погребов и наконец пришли к выводу, что меню, состоящее из картофеля, хоть без говядины, но зато не промерзшего, не повредит революции. Мы выкопали глубокую широкую яму, накрыли ее и перед первым снегом поспешно загрузили туда овощи. Впоследствии, долгими зимними месяцами, повара частенько лазали в эти погреба, вытаскивая оттуда в корзинах теплый картофель и капусту. Мы почувствовали, что инициатива значительно улучшила нам жизнь.
Овощехранилище также использовалось для других целей, о чем я узнал лишь после того, как случилась беда. Я спускался туда всего пару раз, когда помогал на кухне. В погреб было проведено электричество, и, когда включали лампочку, она освещала умиротворенные лица картофеля и капусты. Там не было снега и ветра, но не было и тепла – в воздухе витал резкий запах гниения. Твоя рука, выбиравшая овощи, имела власть над ними, и все они, долгое время находившиеся в заточении, холодно смотрели на тебя. Человек, решавший, что взять, не чувствовал себя желанным гостем. Я не испытывал симпатии к овощному погребу (несмотря на его пользу) – он напоминал мне подземелье, полное жизней, в которые нельзя вмешиваться.
Восемнадцатый отряд Третьего батальона считался небольшим, и погреб у него был маленький, но теплый. В те годы любовные истории у молодежи чаще всего не развивались дальше духовной связи. Во-первых, вступать в отношения строго запрещалось, а во-вторых, часто не находилось никакой возможности даже поговорить с противоположным полом. В каждой роте за всеми событиями неустанно следили несколько сотен внимательных глаз. Флиртовать под таким количеством взглядов не хватит никакой смелости. Поэтому большинство романов держалось в секрете, как подпольная деятельность; общались с помощью взглядов и тайных знаков, но парочки, как правило, не могли быть вместе и тосковали в разлуке. Такая любовь была полна мучительной страсти, каждый момент дороже золота. Многие влюбленные становились похожи на лук с натянутой до предела тетивой.
Любовь заставляет людей проявлять незаурядную изобретательность. Одна парочка придумала использовать овощной погреб для встреч. Он был заместителем командира взвода, обычно очень сдержанным и строгим. Она – спокойная, сдержанная, с внешностью довольно заурядной. Вначале никто не знал об их связи (я до сих пор считаю, что те товарищи, которым удавалось скрыть свою любовь, обладали сверхспособностями, но именно таких людей и порождала «культурная революция»). Не знаю, часто ли они встречались в погребе, но, когда я об этом думаю, сразу вспоминаю могилы Ромео и Джульетты.
Их так и нашли, обнаженными, – оба уже были мертвы. Женщина лежала ближе к выходу, как будто пыталась выбраться, борясь за жизнь; мужчина, скорее всего, умер быстро, на пике наслаждения – его лицо не выражало страдания. Окруженные овощами, они были похожи на два бутафорских предмета или произведения искусства, лежащих по отдельности (или, возможно, связанных друге другом). Их души рассеялись среди этих безмолвных зимних корнеплодов.
Тела вытащили наружу; неизвестно, почему, но их не догадались одеть, а просто перевернули и положили на снег. Они лежали, не двигаясь, черные волосы рассыпались по снегу, и только мелкий пушок на коже колыхался на ветру, словно флаг с последним посланием.
Им не следовало растапливать угольную печку в погребе.
Сколько лет прошло, а я все думаю об этом, представляя те прекрасные моменты, свидетелем которых я не был. Не знаю, почему так, может, эта смерть, похожая на произведение искусства, не должна вызывать разочарования или грусти.
Кто должен сожалеть?
Впоследствии никто не соглашался есть овощи из того погреба, возможно из-за страха обидеть духов. Сам погреб тоже был отвергнут, заброшен и разрушен. Каждую весну на его прежнем месте пробивались ростки картофеля, и все зарастало травой.
Разговоры по душам
Как-то я таскал мешки с зерном; полил дождь, пришлось бежать на склад за резиновыми сапогами. Там я увидел двух солдат – мужчину и женщину, обычно демонстрировавших образцовое поведение, они сидели плечо к плечу и вели задушевный разговор. Оказавшись здесь после дождя и работы, в этой ситуации я несколько обомлел. Мне стало неловко, потому что они наверняка обсуждали важный вопрос – как за шестьдесят лет построить быт на этой дикой земле, а я явился за сапогами и помешал им.
Пока я искал обувь, они молчали. Их разговор не был предназначен для ушей человека, который, как только пошел дождь, бежит за резиновыми сапогами. У крестьян нет сапог, но разве они прекращают работать? Это было время вырывания зерна из пасти дракона, когда каждый мешок с зерном считался новой победой для народа. А тут я бегаю туда-сюда, ищу обувь и трачу время…
Сапог я не нашел и вернулся таскать мешки с зерном.
Когда работаешь под дождем, лицо приобретает трагическое выражение. По нему катятся капли воды, они похожи на пот, но это не пот, они похожи на слезы, но это не слезы – это дождь, льющийся сверху. Пшеница на наших плечах – наша пшеница, посеянная весной, теперь ее нужно собрать. Все бегут по ровной дороге, поднимаясь на помост, несут мешки и продолжают бежать, когда руки уже свободны.
Даже те, кто не мог бежать, делали такое лицо, будто бегут.
Одна за другой машины разгрузились и уехали, дождь все шел, а те двое еще беседовали. Эти люди, возвысившиеся над трудом, что же они обсуждали? Можно ли найти тему для разговора в грязи под ногами? Мне кажется, если бы я начал разговор с грязи, говорил бы о сапогах.
Я хотел пить, даже во время дождя трудяга не может обойтись без воды. Пшенице она уже не требуется, но ее хозяева нуждаются в ней и в дождливый день. Я крикнул, что мне нужно попить, все ответили, что тоже хотят. Мы накрыли оставшуюся пшеницу тентом, сели и стали ждать, когда кто-то воображаемый вскипятит воды и принесет нам.
Я не особо умею вести разговоры по душам. Мне кажется, что каждый, кто хочет поговорить с кем-то откровенно, кроме правды, привносит в беседу немного неискренности. Это не значит, что я не могу и не хочу врать, просто, когда речь идет о разговоре по душам, я не готов обманывать.
«Говорить» и «душа» – эти слова так и манят. Прекрасно, что в мире столько людей, с которыми можно поговорить! Но разве это не напоминает вам Сян Линьсао[17]17
Сян Линьсао – героиня рассказа Лу Синя «Моление о счастье».
[Закрыть]?
Однажды вечером я стирал одежду, и ко мне вдруг пришла девушка. Она не сказала, что хочет поговорить по душам, но я знал, что она шла ко мне, думая об этом. Вещи, которые я стирал, были сильно испачканы и к тому же линяли. Я знал, что стирать их в грязной воде – бесполезное занятие, и потому надеялся, что гостья начнет разговор и отвлечет меня от этой ерунды.
Она начала рассказывать о чем-то другом, ходила туда-сюда, брала в руки то одно, то другое, случайно ударила в гонг (тот, что использовался во время экстренных сборов). Затем прямо передо мной поправила сползшие носки. Она уже собралась было что-то сказать, но села, не сумев выдавить из себя ни слова, и снова встала.
Наконец моя гостья заговорила, произнесла половину предложения:
– Ты должен провести черту между своей семьей… – затем открыла дверь и вышла.
Признаюсь, ее слова удивили меня, разговор по душам я представлял себе совсем иначе. Я думал, что будет так: она заходит в комнату, снимает шарф и, помогая со стиркой, разговаривает со мной, заставляет меня сменить грязную воду. В процессе стирки вытаскивает из карманов скомканные бумажки и затем под звуки намыливания и выжимания ткани спрашивает: «Были ли в последнее время письма из дома?» После моего ответа она продолжает: «Что пишут?» Я рассказываю, и она, не прерывая стирки, в легкой и непринужденной манере произносит: «Ты должен провести черту между своей семьей!»
Если бы она поступила так, я, возможно, расплакался бы от благодарности. После стирки, может быть, пригласил бы ее прогуляться под светом луны и поговорить о чем-то глубоком…
Я понимал, что ее слова были не задушевными, а скорее гневными или возмущенными. На самом деле в тот вечер она хотела сказать что-то другое. Возможно: «Ты привлекательный, и ты мне нравишься» (это впоследствии подтвердилось). Но по какой-то причине она произнесла именно эти слова: «провести черту». Видимо, виной тому инерция или, как я это назвал, синдром утраты навыка членораздельной речи при разговоре по душам.
Впоследствии я стал более настороженно относиться к разговорам по душам. Наблюдая, как другие под флагом революции беседуют среди цветов или в лунном свете, тет-а-тет, товарищ с товарищем, я вовсе не чувствовал себя одиноким. Я предпочел бы, чтобы меня вызвали на беседу к руководству – к этому хотя бы можно было подготовиться.
Так вот, в тот дождливый день, когда я работал, наблюдая, как другие беседуют, я не испытывал ни малейшей зависти или негодования, и даже когда я громко заявил, что хочу воды, это действительно была жажда, а не каприз. У меня не было никакого желания подстрекать людей к безделью. Вечером на собрании тот солдат, который весь день вел задушевные разговоры, яростно критиковал меня, обвиняя в том, что я не люблю работать и побуждаю остальных лениться. Сначала я был немного озадачен, потом, заикаясь, попытался объяснить, что все не так. Почему, сказав все это, я взял чашку и выплеснул чай ему в лицо, я до сих пор не могу объяснить. Даже не знаю, что именно я чувствовал в этот момент. Я и правда не умею хорошо говорить.
Фальшивая записка
Среди всех написанных мною фальшивых слов затесалось и одно любовное послание.
В Бэйдахуане шесть месяцев из двенадцати ты смотришь на снег. Его простота и монотонность наводят скуку. Лучший способ убить время – пари, на втором месте – розыгрыши.
Крышка – прозвище одного из моих товарищей, я уже не помню, как оно появилось. Крышка был на пару лет старше нас; многие не любили его за неопрятность, лень и жадность. На нем водилось много насекомых: в основном вши (пехота), клопы (танковые войска) и реже – блохи (десантники). Из-за них Крышка постоянно был бледным и уставшим. Целыми днями он сидел засунув руки под одежду, инспектировал и перестраивал свои войска. Иногда он шепотом разговаривал сам с собой. Вся Крышкина энергия уходила на борьбу с паразитами, и его жизнь становилась еще более унылой и беспросветной.
Идея подделать любовное письмо для Крышки пришла в голову моему другу – Цыпленку. Вероятно, он хотел как-то приободрить товарища. Идея была одобрена коллективом, за реализацию взялся я. В те годы я не знал о существовании таких книг, как «Полное собрание любовных писем» или сборник стихотворений Си Мужун, и мне пришлось выдумывать все самому. Чтобы сделать письмо более образным, я использовал междометия и местные поговорки. Помню, в тексте было что-то вроде: «XXX, ты парень ничего! Как говорится, поливать цветок нужно под корни, а понимать человека – по сердцу… Если хочешь познакомиться, понять и полюбить меня, давай встретимся X числа в полдень у входа в кооператив снабсбыта». Я подписал письмо популярным тогда псевдонимом «Ты знаешь кто». Письмо было насыщено восклицательными знаками, Цыпленку оно понравилось. В знак уважения к моим литературным стараниям и в качестве награды он купил мне бутылку дешевой травяной настойки (можно сказать, это был мой первый гонорар).
Письмо положили на Крышкину забарахленную кровать. Играя в карты, мы следили за каждым его движением. Вот примерная последовательность событий: он вошел в комнату, забрался на свою койку, увидел письмо, удивился, прочитал его сначала сидя, потом лежа, задумался, перечитал и спрятал. Его лицо засияло от счастья.
В последующие несколько дней Крышка занимался стиркой постельных принадлежностей и одежды. Все полиняло, и общежитие было завешано тряпками сомнительных расцветок. Еще он побывал в соседней роте и одолжил там шерстяное пальто, пару туфель и кожаные перчатки.
Мы видели, что он с головой погрузился в подготовку к ложному свиданию. Вскоре вся рота (более трехсот человек) была в курсе розыгрыша, и лишь главный герой не догадывался ни о чем. Это было жестоко. Я дважды пытался намекнуть ему – безрезультатно. Он был так воодушевлен, что мы понимали – спектакль придется играть до конца.
Это была впечатляющая сцена. Крышка в легкой и не совсем подходящей ему по размеру одежде стоял на условленном месте, вокруг бушевала метель. Припав к окнам общежития, рота наблюдала за развитием событий. Снег падал ему на голову, на ресницы, поверх снега, который уже нападал на него. Юноша стоял спокойно и твердо, сосредоточенно ожидая встречи, не отвлекаясь даже на то, чтобы стряхнуть снежинки с головы. Он стал снежно-белым и, казалось, был полон решимости превратиться в статую.
Мы сгорали со стыда, видя, что Крышка так искренне и решительно настроен.
Цыпленок открыл окно и окликнул его.
Все начали звать его обратно.
Двоим пришлось вылезти через окно на улицу, чтобы на руках отнести Крышку в общежитие, несмотря на всяческие протесты с его стороны.
Несколько дней он ни с кем не разговаривал, ходил туда-сюда в одолженной одежде. Мы немного волновались за него. Однажды вечером я достал подаренную мне бутылку травяной настойки и предложил ему разделить ее со мной. Выпив половину, он сказал, что не держит на нас зла. Он до сих пор не верит, что письмо было подделано, и уверен, что какая-то девушка в самом деле написала ему страстное послание. В тот день мы напугали ее своим появлением, поэтому она не пришла. Он убежден, что когда-нибудь они встретятся.
Крышке не нужны были слова утешения, он жил с твердой уверенностью в сердце, в нем теплилась надежда. А мы оказались такими скучными.
Вспоминая о них
В Бэйдахуане нередко происходили несчастные случаи. Однажды на железнодорожной станции грузили уголь, из-за сильных морозов угольная куча замерзла, и сверху образовалась твердая корка. Те, кто загружал вагоны, начали разгребать уголь там, где он был более рыхлым, постепенно углубляясь внутрь. В какой-то момент верхний слой не выдержал и обрушился, похоронив под собой двух девушек из Пекина. Узнав об этом, мы ничего особенного не почувствовали. Но теперь, когда я вспоминаю тот случай, мне становится страшно. Им ведь было всего лет семнадцать-восемнадцать… Они так и не успели полюбить, не успели пожить по-настоящему…
Я пишу эти строки и думаю: кто еще вспомнит о них? Прошло уже несколько десятков лет… (На момент написания этого текста с тех событий прошло почти двадцать лет, а теперь уже все сорок.) Если души действительно существуют, пусть они увидят эти слова.
На каменоломнях тоже часто происходили аварии. Это неудивительно – там работали с песком, камнями и взрывчаткой. Кроме того, в ходу были тяжелые молоты и стальные буры – ошибки могли повлечь за собой серьезные последствия. На карьере трудились крепкие ребята: парни каждый день махали кувалдами, а девушки орудовали бурами. Тогда я завидовал им, ведь работать вместе с противоположным полом интересно, даже если разговоры запрещены. Я видел, как они закладывали взрывчатку в шахту и готовили подрыв. Чтобы запалить фитиль, нужна смелость. Десяток зарядов требовалось поджечь один за другим и сразу спрятаться от взрыва. Ребята из образованной молодежи часто занимались подрывным делом и не воспринимали его как нечто опасное. Для поджога использовали казенные сигареты и порой устраивали соревнования, кто одной сигаретой зажжет больше фитилей. Все ради того, чтобы прикарманить как можно больше оставшихся сигарет.
Тот несчастный случай произошел во время подрыва. Заряды уже были заложены, но спустя полчаса после поджога взрыва так и не последовало. Нужно было проверить и устранить неразорвавшийся заряд. Заместитель политрука и командир взвода отправились к шахте первыми. С ними решил пойти один товарищ из Пекина, который ранее совершил ошибку и хотел исправить ее, проявив себя. Когда они уже подошли ко входу в штольню, заряд вдруг взорвался. Заместитель и командир исчезли без следа. Парень из Пекина в тот момент находился за большим валуном, еще не успев обойти. Его далеко отбросило взрывной волной. Он был в шоке и, приходя в себя, безостановочно ругался: «Твою мать! Твою мать!»
Каменоломня располагалась над рекой. На другом берегу на приличном расстоянии друг от друга нашли разрозненные части тел – руки, кости, пальцы ног. Уже невозможно было определить, кому они принадлежали. Один мужчина из Шанхая, другой из Тяньцзиня – оба погибли. В то время смерти не боялись или, может, просто были нечувствительны к ней. Никто не задумывался об этом. Умру – и ладно. На размышления времени не было. За все то время я видел только одного человека, который испытывал по-настоящему глубокую скорбь, – отца Лян Мин.
Поселение роты Ваньхуалян состояло из трех небольших одноэтажных домов. Раньше это место называлось деревней Ваньфатунь, в ней жило всего несколько семей. Название Ваньхуа появилось уже после создания военного корпуса. Поселение находилось на пути из Первого батальона в штаб. Перед постройками громоздились стога соломы. Каждый раз, проезжая мимо, можно было увидеть девушек, справляющих нужду прямо около них. В Ваньхуаляне не было туалетов. За месяц с лишним, прошедший с момента прибытия молодежи, даже простейшего навеса не соорудили. У девушек не оставалось выбора – они шли к этим стогам, стоявшим между домами и дорогой.
В Бэйдахуане было много мух. Маньтоу в пароварке порой казались черными, так как их полностью покрывали мухи. Взмахнешь рукой – насекомые разлетятся, и тогда станет видно, что булочки на самом деле белые. Муха в супе или другой еде была обычным делом.
Только что приехавшие ребята, неприспособленные к таким условиям, часто заболевали дизентерией. Лян Мин еще не исполнилось семнадцати лет. Ее отец был дипломатическим советником за границей, мать – учительницей. Она была типичной девочкой шестидесятых: красивой, наивной, с солнечным взглядом. В Ваньхуаляне она заболела токсической дизентерией. Не прошло и дня, как ее не стало. На тот момент мы жили в деревне чуть больше месяца. Еще вчера девушка жива, здорова, а сегодня ее уже нет. Похоронили Лян Мин на склоне горы довольно далеко от Ваньхуа. Мы тогда были совсем молоды, испуг быстро прошел, и больше никто не вспоминал об этом. Жили по-прежнему: ходили за стога пшеницы справлять нужду, ели облепленные мухами маньтоу.
Наступила весна. В Ваньхуа приехал человек в шерстяном пальто. Он добирался к нам, трясясь на огромном колесном тракторе, и был весь в пыли. Когда посетитель вошел в общежитие, мы узнали, что это отец Лян Мин. Он угостил нас дорогими сигаретами «Чжунхуа». Увидев перед собой столько молодежи, он сначала не проявил явной печали. Он приблизился к месту, где спала его дочь, провел рукой по ее вещам, молча постоял рядом с кроватью. Затем прогулялся по поселку.
Вернувшись, он попросил у командира отряда метлу – хотел сходить на могилу дочки. Командир по прозвищу Напильник Лю был невысоким и коренастым. Он нашел новую метлу, и трактор повез их на Восточную гору. К ним присоединилось несколько ребят из Пекина. Вдали показалась могила, трактор остановился. Мне вдруг стало холодно и тоскливо. День за днем Лян Мин лежала здесь, совсем одна. Такая хорошая девочка… Почему она умерла?! Вокруг ничего не было. К югу простирался заросший травой склон. А ее могила… Она выглядела как безжизненный глаз.
Отец Лян Мин с метлой в руках выбрался из трактора. Подойдя ближе, он снял шапку: «Лян Мин, папа пришел к тебе… Папа опоздал…» И наконец заплакал. Мы стояли позади, у всех текли слезы. Я чувствовал, как много он хотел сказать, но так и не сказал. Он просто, плача, подметал могилу, словно расчесывая волосы своей дочери. Прошло столько лет, но я все еще помню эти две фразы, произнесенные с южным акцентом.
На следующий день в Ваньхуа приехал на джипе командир воинской части. Оказалось, что отец Лян Мин, прилетев из Франции, даже не заехал домой. В Пекине он сразу пересел на рейс до Харбина, затем на поезд до нашего полка. Никого не предупредив, просто забрался в старый трактор и поехал. (Только когда у меня самого появилась дочь, я осознал, какую невероятную силу дает любовь к ребенку.) Командир, услышав о случившемся, поспешил приехать. Сначала он извинился, затем спросил, есть ли какие-то пожелания. (Я не понимал, при чем тут это. Какие могут быть просьбы, если дочь уже не вернуть?) Отец Лян Мин долго молчал. А потом сказал: «Постройте для девочек уборную».
Уезжая, он обнял каждого из нас. Мы все плакали – из-за его боли и горя, а может, потому что в тот момент думали о своих родных.
Позже в Ваньхуа построили лучшую уборную во всей части, ее выложили из огромных каменных блоков, каждый весом в триста шестьдесят цзиней.
Когда я спустя какое-то время снова проезжал мимо поселения, там уже стояло новое здание – броский бело-серый туалет.
