Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Я люблю Си Сяомэй
– Вот затвор, вот объектив, видоискатель – горизонтальный и вертикальный. Если хочешь установить пленку, подними этот рычаг, открой и посмотри – внутри темно. Если не нажать на затвор, все таким и останется, будет беспросветная черная тьма, как в могиле. Затвор – это вспышка света; щелк – и изображение фиксируется на пленке: человек или дерево. Я считаю, что фотография – это тень, оставленная расхитителем гробниц, который пробрался в захоронение… Доктор Ши в молодости позировала обнаженной, в старом обществе[11]11
Имеется в виду Китай до 1949 года.
[Закрыть] такое снимали на фотоаппарат. Сейчас для пожилой женщины смотреть на свои обнаженные снимки – величайшая трагедия. То, что Линь Дайюй умерла от туберкулеза, – не трагедия, настоящая трагедия – это когда Линь Дайюй становится старой, как матушка Цзя[12]12
Речь идет о героинях романа Цао Сюэ-циня «Сон в красном тереме».
[Закрыть]. Все, что я знаю о трагедии, связано с красотой и молодостью… Что?! Ты не знаешь, что такое обнаженка, а фотоаппарат украл, чтобы поиграть с ним? Обнаженка – это тело без одежды, это голая попа. Сейчас я не могу понять одно: зачем доктор Ши сохранила те фотографии своей молодости: чтобы смотреть их самой или показывать другим? Она уже старая, кому она собралась их показывать? Когда она фотографировалась, помимо фотоаппарата, направленного на нее, наверняка были и глаза, которые смотрели на нее, как минимум – глаза фотографа. Мужчина это был или женщина? Говорят, ее муж при японцах был мэром Ханчжоу. Мне труднее всего понять, как женщина, будучи врачом, фотографировалась в стиле ню, разве это можно совместить?.. Она однажды осматривала меня, прижимая холодный стетоскоп к спине и груди, затем велела открыть рот и, сильно нажав на веки, отодвинула их, заподозрив, что у меня энцефалит. – Закончив говорить о докторе Ши, брат передал мне камеру. Затем добавил: – Этот фотоаппарат снимает только пленку типа сто десять, которую теперь уже не найти, так что он бесполезен, устарел, этим фотоаппаратом нельзя фотографировать.
Когда я его брал, не думал об этом, мне казалось, что можно обойтись без пленки, потому что я видел, как взрослые это делают: просто смотрят и нажимают кнопку, и с каждым нажатием как будто все фиксируется.
Когда в тот день Си Сяомэй стояла у ямы с известью, я как раз проходил мимо. Она внимательно смотрела, как гашеная известь пузырится; когда куски извести касаются воды, они распадаются, как будто разжимаются кулаки. Такое я видел: из них выходит белый пар, раздается шипение, а если сунуть туда руку, в течение нескольких дней будет казаться, что она обожжена.
Си Сяомэй подозвала меня – она была очень довольной, показала волдырь размером с финик на своей щиколотке, он был очень гладким.
– У меня крапивница, это аллергическое, незаразное, – сказала она. И добавила: – Хочешь потрогать? Только не лопни его.
Я присел и осторожно провел пальцем по пузырю, так легко, что казалось, я и не дотронулся до него. Она сказала:
– Когда я сплю ночью, боюсь, что он лопнет, и связываю стопы вместе. Хочу посмотреть, как он будет расти. Через какое-то время станет размером с грецкий орех, с жидкостью внутри, и во время ходьбы она будет переливаться, как колокольчик, большой колокольчик. Я теперь только и думаю что об этом пузыре, сегодня я уже показала его семи людям, но никому не позволила дотронуться до него, боялась, что они его лопнут, а тебе можно. Я тебя ждала, мне казалось, что ты скоро придешь с этой стороны.
Я вдруг подумал о том, что при необходимости мог бы подраться за нее. Дин Цзы как-то сказал, что Си Сяомэй дала ему три фантика от ирисок, и что-то во мне сломалось.
Палец, которым я дотрагивался до ее волдыря, потяжелел.
Утром в тот день мы с Си Сяомэй стояли у ямы с известью и тихо разговаривали; весна началась с этого пузыря от крапивницы.
Летом она носила розовые босоножки; ее волосы были особенно черными; она сидела передо мной. Однажды учитель попросил меня пересказать наизусть восьмой урок – «История Ян Цзинъюя», я не выучил его – не любил перечитывать одно и то же и зубрить, так что собирался сказать, что не готов к уроку. Си Сяомэй, сидя передо мной, открыла книгу и, откинув свои черные волосы, положила ее на угол стола, и я начал громко пересказывать, краем глаза посматривая в текст.
Я не просил ее это делать, и впоследствии она никогда об этом не упоминала; наш тайный союз дал мне странное ощущение: она была наполовину моей одноклассницей, а наполовину – членом семьи.
Они жили в первом подъезде нашего дома, и я часто видел ее отца с бабушкой, дома и на улице они говорили на шанхайском диалекте, как в черно-белом кино, например в «Тысяче огней». У ее отца было несколько пар лакированных туфель, а брюки он носил не черные или синие, как у всех, а кофейного цвета. Он работал переводчиком, и однажды я увидел, как он в этих брюках разговаривает с советскими специалистами. Его голос был пронзительным, он словно парил над смехом русских. На моей памяти он почти не говорил на путунхуа, и его смех был как будто с иностранным акцентом, он не имел отношения ни к нашему дому, ни к проектному институту, ни к Си Сяомэй. Мне казалось, что ее отец был одиноким и замкнутым, не имел друзей; по воскресеньям он не принимал участие в коллективной уборке.
Я ни разу не заходил к ним домой, просто звал ее, и она выбегала, иногда с карандашом в руке. Она делала закладки для старых учебников из конфетных фантиков, их у нее было меньше, чем у меня, но они выглядели аккуратнее моих, она говорила, что сначала моет их и сушит, поэтому они не пахнут сладостями.
Я сказал, что мне больше не нужны фантики, и предложил ей выбрать любые из них, она радовалась и одновременно немного стеснялась – это напомнило мне «Сон в красном тереме». Один за другим я обменивал фантики на ее счастье, напуская на себя серьезный вид, но внутри меня волнами разливалось ликование. Я часто ходил к мусорным бакам, искал обертки. Однажды мне удалось полностью собрать редчайшие серии – с Микки Маусом и «Белым кроликом». Вернувшись, я не спешил идти к ней, а сначала мыл фантики, осторожно, как будто касался ее волдыря. Я никогда не задавался вопросом, почему это делаю. Влюблен ли я в нее? Тогда я еще не думал об этом, просто хотел видеть, как она радуется.
Какие-то ребята начали обсуждать нас, обзывать меня ловеласом. Однажды, вернувшись домой, я увидел надпись на стене в четвертом подъезде: «Большой Цзоу и маленькая Си – жених и невеста», автором был Фан Юн. Увидев это, я не рассердился, только подумал, не написано ли что-то подобное на стене первого подъезда, где живет Си Сяомэй. В тот день я не принес фантик, вместо этого решил выманить ее из дома треугольной почтовой маркой, надеясь понять по ее взгляду, изменилось ли что-то. Ее взгляд остался тем же. Более того, она выглядела еще счастливее, чем обычно, и в моей голове снова и снова всплывала та фраза: «Большой Цзоу и маленькая Си – жених и невеста». Я чуть не произнес ее вслух. Убежал.
К вечеру восторг спал, и мне стало немного жаль, что она не видела надписи, поэтому, как только наступила ночь, я спустился вниз и повторил ее на белой стене первого подъезда.
Мне было интересно, как она отреагирует, тогда я еще мало что понимал в жизни и в женитьбе, мечтая о том, что мы так и будем день за днем обмениваться фантиками, а свадьба станет логичным завершением этих действий.
Когда Дин Цзы сказал мне, что семью Си Сяомэй отправляют на гору Чжунтяо, я не поверил.
Он сказал: «Ее отец совершил ошибку – как-то вечером во время заграничной командировки с директором Ли у него была самостоятельная активность. Самостоятельная активность недопустима, ее отец вместе с отцом Тун Гэ поедут работать в шахту».
Я не совсем понимал, что все это значит, как Си Сяомэй может куда-то уехать, она живет в первом подъезде, это ее дом, я живу в четвертом, и это должно было длиться вечно. Даже услышав это от нее самой, я не мог представить себе, как все теперь будет.
Когда она сказала, что они собираются переехать, в ее голосе не было ни капли грусти. Она говорила, что они поедут на поезде, через провинцию Хэбэй попадут в провинцию Хэнань. А там горный район, шахты. Затем спросила, бывал ли я когда-нибудь в горах, я ответил, что нет. Но, возможно, там очень интересно: есть дикие звери и охотники. Она согласилась и сказала, что на карте видны горные цепи. Потом она побежала домой и принесла карту: место, которое она мне показала, было коричнево-охристого цвета, так что я невольно вспомнил брюки ее отца.
Я не знал, как лучше попрощаться с ней, поэтому решил взять фотоаппарат без пленки, чтобы сделать снимок. Мне казалось, что наличие пленки не так важно, важен сам процесс фотографирования девушки как знак расставания. К тому же я действительно не понимал, зачем нужна пленка. Я тогда учился в четвертом классе, и это слово мы еще не проходили.
Когда я с фотоаппаратом зашел за ней, она очень обрадовалась и переодела юбку, перед тем как пойти со мной.
На дворе был летний полдень, я фотографировал Си Сяомэй у озера Первого августа. Ее улыбка, сверкавшая ярче солнца, раз за разом проникала в темную коробочку фотоаппарата, который был напрямую связан с моим сердцем. Я снова и снова нажимал на спуск затвора – щелк, щелк, словно мы вдвоем создавали бесконечную коллекцию моментов. Подступал вечер, когда она предложила сфотографироваться вместе. Я согласился. Мы попросили проходившую мимо школьницу сделать снимок на берегу водоема. Мы стояли рядом, и вдруг она взяла меня за руку. Мое сердце застучало быстрее. Улыбка, предназначенная для фотографии, мгновенно исчезла, уступив место легкой грусти. Она уезжает. Уезжает в те коричнево-охристые горы. В этот миг появилось ощущение разлуки.
Мне казалось, она должна была грустить, но нет, она с нетерпением ждала поездки на поезде в горы.
После фотосессии Си Сяомэй внезапно исчезла, они уезжали в спешке; когда я заглянул к ним в окна, квартира уже опустела.
Я думал, что смогу достать фотографии из камеры, но, открыв крышку, не увидел внутри снимков, там вообще ничего не было. Старший брат сказал: «Откуда взяться фотографиям, если ты не вставил пленку?» Тогда я все еще не знал, что такое пленка. Отсутствие фотографий меня не смущало, они все отпечатались в моей памяти, стоило захотеть, и я мог в любую секунду увидеть ее.
Однажды мне пришло письмо от нее; зимним вечером я сидел в своей комнате на четвертом этаже и читал его, а за окном бешено завывал ветер.
Дорогой Диди!
Мы уже год живем на горе Чжунтяо, я окончила начальную школу, а ты?
Здесь плохо. Нет ни диких зверей, ни охотников, по улицам бродят свиньи и собаки, очень грязно. Когда идет дождь, везде грязь – даже в туалете, а еще там опарыши, в первую ночь после приезда я плакала. С тех пор я все время думаю о Пекине, о наших одноклассниках.
Первое письмо, которое я написала тебе, я так и не отправила – порвала.
Мне все чаще кажется, что вы меня забыли, я здесь совсем одна, не понимаю местный диалект, боюсь носить юбку на улице, даже летом. Каждый день утром и вечером я стою у окна и смотрю на небо; сначала мне казалось, что это все – какой-то сон и я вот-вот проснусь, вернусь в Пекин, в наш дам номер девять. А теперь мне кажется, что Пекин – это сон. Все, что было раньше, теперь кажется мне ненастоящим. Я теперь говорю с местным акцентом, на пекинском диалекте говорю только иногда, когда читаю что-то вслух. Не знаю, как так получилось, только после того, как мы уехали, я впервые узнала, что такое настоящая грусть. Каждый день я веду дневник, записываю воспоминания о прошлой жизни, однажды я поняла, что не взрослею, а старею. Я очень тоскую по вам, это тихая, незаметная тоска. Думать о вас – это самое счастливое время моего дня, но я знаю, что все это уже не вернуть. У нас на балконе раньше было осиное гнездо, каждый день осы летали туда-сюда. Однажды его кто-то разрушил. Осы кружили на месте, жужжали, не понимая, что делать. Тогда я подумала: почему они не улетят в другое место и не построят себе новое гнездо? Какой же я была глупой.
Ты все еще собираешь обертки от конфет? Я больше не открываю книги, в которых они лежат, потому что сразу начинаю плакать. Нельзя, чтобы взрослые заметили, я знаю, что они всегда тайком наблюдают за мной, не хочу, чтобы они переживали.
В конце концов я поняла, что меня не могли оставить в Пекине одну: я еще ребенок и должна быть с родителями. Постепенно я привыкла к этому. Вчера я подралась с девочкой старше меня и ругалась с ней на местном диалекте. На пекинском ругаться не получается, слова во рту застревают. Я начинаю отдаляться от той, кем была раньше. Я только что окончила начальную школу и не знаю, что будет дальше.
Я столько ерунды написала, не беспокойся за меня. Сначала я думала, что и это письмо порву, но я очень хочу попросить тебя прислать фотографии, которые мы сделали у озера Первого августа. Мне они очень нужны, не знаю почему. Сейчас на улице сильный ветер, и, похоже, будет снег. Я сильно скучаю по тебе. Ты для меня всегда был как брат или даже ближе.
Ладно, здесь я закончу, главное, по дороге к почтовому ящику не растерять уверенность и смелость.
Си Сяомэй30 октября 1966 г.
Я не знал, что делать. Я заплакал. Фотографий у меня не было. Хотел написать ей ответ, но не знал, как объясниться. Глубокой ночью я снова открыл фотоаппарат, но чуда не произошло – он был пуст. Отца тогда впервые заперли в «коровнике»[13]13
Во время «культурной революции» так называлось место, где содержались люди, считавшиеся классовыми врагами и противниками революции.
[Закрыть], дома было очень тихо.
Я понял, что как прежде больше не будет.
На следующий день, проходя мимо ее окон, я увидел, что туда уже заселилась другая семья.
У них была толстощекая дочка, которая говорила со смешным акцентом.
На белой стене в первом подъезде по-прежнему было написано: «Большой Цзоу и маленькая Си – жених и невеста».
Я начал стирать надпись, и со стены посыпалась штукатурка.
В том далеком месте, куда вели эти слова, наверняка шел снег.
Куриная кровь
У меня много летних воспоминаний.
Как-то спорили с соседом насчет того, какой водой лучше мыться, чтобы освежиться, – прохладной или горячей? Так и не разобрались.
На моей памяти отец круглый год мылся холодной водой. Даже в сильные морозы он набирал полванны, забирался туда так, что только нос торчал наружу, – зубы вовсю стучали. Через пятнадцать минут он вылезал, растирался до красноты большим полотенцем – это было одновременно и весело, и пугающе. С его одобрения я тоже один раз попробовал, не испугался, но и не позабавился. Как будто сам усложнил себе жизнь.
Отец быстро перенимал все модные методы оздоровления. В годы Великого голода, когда популярностью пользовались водоросли, он их замачивал; потом, когда стало модно пить морскую воду, тоже начал ее употреблять; затем были чайный гриб, махи руками, засушенный перец, занятия ушу на столбах «мэйхуа» и гимнастика цигун в кровати – все это он пробовал. Сейчас, в возрасте восьмидесяти лет, он все еще может писать кистью как большие, так и маленькие иероглифы, а также поднять тяжелую корзину с овощами. Думаю, в основном благодаря его уверенности в жизни и оптимизму.
Во времена «культурной революции» было популярно делать инъекции куриной крови, я видел, как у медицинского кабинета в очереди стояли мужчины и женщины с курами в руках, ожидая, когда медсестра, вся мокрая от работы, приподнимет крыло курицы, найдет артерию и обработает ее йодом, а затем введет иглу. Испуганная курица в руках хозяина закрывала глаза, не понимая, что ее кровь вот-вот потечет в вену человека. После процедуры птица, символизирующая высокие гуманистические идеалы, неуверенно стояла на полу, наверное думая, почему эти люди не пойдут туда, где есть очаг и кастрюля, не убьют ее, не обдерут перья и не приготовят, чтобы съесть, а вместо этого играют в странную игру с кровью, которая для них важнее, чем суп. И разве человек, в чьих венах теперь течет куриная кровь, не боится, что однажды сам окажется на крыше и начнет кукарекать?
Я переживал. Мой петух принес мне честь и славу в дворовых птичьих боях. Он был настоящим героем, и я не хотел, чтобы кровь героя оказалась в теле обычного человека (хотя я никогда не считал отца обычным человеком, но мне все равно было важно сохранить кровь и дух петуха неприкосновенными). В последнее время купить домашнюю птицу на рынке становилось все труднее и труднее. Казалось, что кровь половины людей на улице теперь смешана с куриной. Это все взрослые придумали. Дети любят кур больше, но им даже в голову не пришло бы установить с ними кровную связь.
Однажды, пока я был в школе, моего петуха одолжили соседям. У отца Сюй Фэна была хроническая диарея. Мы договорились, что одолжат только один раз. Вернувшись, я увидел петуха в гнезде. Когда я поднял его, он был легким, как лист бумаги, и дрожал. Под крыльями виднелись желтые следы йода – кровь героя пошла на лечение поноса. Он больше не пел на заре и не рвался в бой. Петушиные сражения во дворе превратились в восстановительные процедуры для бальных птиц – сколько воинов погибло от рук взрослых!
Я спросил у Сюй Фэна, выздоровел ли его отец. Он ответил, что нет, зато появился другой симптом – отец стал часто злиться. Сюй Фэн сказал, что его раньше никогда не били, но после инъекции куриной крови, из-за мелочи, связанной с нарезанием редьки, отец ударил его и даже начал размахивать ножом. Сюй Фэн предположил, что, наверное, это из-за того, что мой петух был слишком воинственным. Я точно не знал. Сюй Фэн тогда спросил, почему не взяли кровь курицы-несушки – тогда все стали бы добрее. Я ответил, что так нельзя, иначе потеряется революционный дух, петушиная кровь – это кровь революции, и не каждый может ее принять. Мой отец не смог, иначе ножом махал бы он.
Я помню, мы с ним тогда долго обсуждали пользу и вред инъекций.
В какой-то момент люди перестали колоть себе куриную кровь, но не потому, что послушали тех, кто говорил, что это вредно, – просто мода прошла.
По радио передавали: «Мясные куры вырастают за семь месяцев, съедают пятьдесят цзиней корма и приносят прибыль в размере шести юаней».
Кур теперь использовали только для еды – связь между ними и людьми утратилась, и пришло одиночество.
Мой район
Мы живем в районе Янфандянь; спрашивать о том, почему он так называется, глупо, я и не думал об этом, – некоторые названия улиц и районов мне не очень нравятся, а многие – не нравятся совсем. Ведь когда тебя здесь еще не было, это место уже так называлось, ты появился – ничего не изменилось, почему оно носит это название – непонятно, сколько оно еще будет его носить – тоже непонятно, ты живешь тут как гость.
«Я живу в Янфандянь», – произнося это, задумываешься, району-то ведь все равно, живешь ты в нем или нет, приезжаешь сюда или уезжаешь в другое место. Но с домом номер девять все было иначе: как только его достроили, он сразу стал нашим, у нас была крапивница от свежей краски в комнатах, те следы в подъезде оставлены нами, с нами связаны запах дома и его вид.
Когда пришел большой Ци с новостями, мы как раз увлеченно играли в «слона». Была зима, мы все ощущали запах пота, но, как ни странно, только собственного, не чужого. Было морозно, и запах пота приобретал некую ценность: иногда опустишь голову, а из-под воротника доносится он, такой родной, но этого не объяснишь другим – не поймут.
Большой Ци сказал: «Сегодня обнаружили могилу принцессы[14]14
Имеется в виду захоронение последней принцессы Китая по праву рождения – Жуншоугулунь (кит. 荣寿固伦) (1854–1924), удочеренной последней императрицей Китая, Циси.
[Закрыть]. Копали тоннель метро, вот и нашли ее, внутри было очень много всего: шелка и сокровища, очень яркие и красивые, как будто театральные костюмы, с золотыми и серебряными нитями. Однако краски совсем выцвели, как будто выгорели на солнце, и от порыва ветра все превратилось в пыль. Рабочие разом замерли, как будто их руки, касавшиеся сокровищ, могли рассыпаться от одного движения… Как только открыли саркофаг, ветер стих, и стало очень светло, лицо принцессы было бледным и невероятно красивым, будто выточенным из нефрита. Из гроба доносился тонкий аромат. Ее глаза были открыты, смотрели загадочно, тая в себе легкую улыбку. Рабочие остановились, не зная, что делать. Принцесса до сих пор лежит в гробу…»
Уже смеркалось, и нам нужно было идти домой ужинать, однако мы этого не сделали. Всемером мы перелезли стену двора и, срезав путь, побежали к захоронению, его так и называли – могила принцессы, располагалось оно в паре километров от нашего дома.
Совсем стемнело, нашими ботинками с хлопковой подошвой мы отбивали что-то похожее на марш. Мы молчали, каждый думал о своей принцессе. Этим зимним вечером одна за одной показывались звезды, и мы шли посмотреть на принцессу – разве бывает что-то интереснее? Она уже умерла, на самом деле умерла, но это ведь настоящая принцесса! Там, где есть принцесса, должна быть и какая-то история. Если в нее попасть, ты как будто окажешься в другом мире, сплетенном из слов, обычному человеку такое не под силу.
Эта история, как спектакль, проигрывается другим миром для тебя, стоит только подумать об этом. Год за годом он не устает от этого представления. Я в самом деле мечтаю стать частью этой сказки, которую рассказывает беззубая бабушка или слепой в темных очках – не так важно, кто именно, главное – быть в ней.
Надеюсь, принцесса не превратится в пыль, как ее сокровища. Если она исчезнет, что останется, кусочки белого нефрита? Осколок фарфоровой чашки? Старые фотографии? Старые фотографии хранятся дольше, чем кусочки нефрита. Я видел, как после обыска в доме доктора Ши на полулежали старые фотографии. В молодости она была такой красивой, просто не узнать. Те старые снимки затоптали, на лицах были следы ног, но они все равно продолжали улыбаться – улыбкой, на которую кто-то наступил.
Наше прерывистое дыхание наполнило ночь беспокойным ожиданием. Мы не смели и мечтать о том, что нас ждало, я и представить себе не мог, что когда-нибудь увижу настоящую принцессу, принцессы ведь давно исчезли, а если какая-то осталась, то она теперь зовется «товарищ такая-то». Белая как нефрит мертвая принцесса – это очень увлекательно, она умерла принцессой, ее уже не назовешь товарищем, она не отзовется, поэтому она еще более взаправдашняя, чем живая принцесса, и мы вот-вот увидим ее.
* * *
Придя туда, мы увидели, как большой экскаватор копает землю под тусклым зимним светом фонаря. Так получилось: на месте, называемом могилой принцессы, не было того, что мы ожидали увидеть. Ничего не было – ни принцессы, ни нефрита. Только свежевскопанная влажная глина под ногами. Это место выглядело как обычная стройплощадка. Экскаватор продолжал копать, и никто кроме нас в этот момент не смотрел на него. Правда, смотреть было не на что: просто экскаватор, а мы хотели увидеть человека, хоть и умершего, но все же более интересного, чем машина, которая, в отличие от человека, никогда и не была живой… Кто, черт возьми, придумал заменить принцессу машиной и показывать ее нам, зачем нам смотреть на жалкий экскаватор? Мы очень расстроились и стали швыряться грязью в экскаватор, но он как ни в чем не бывало продолжал работать. Он не чувствует боли, он даже не представляет, что такое боль. Разве что-то, что не может почувствовать боль, способно понять горе другого человека? Машина может быть способна на это? Нет? Рука Фан Юна, швырявшая грязь, замерла. Он схватил обломок старой доски, но не стал его бросать. Мы пошли домой.
Я шагал опустив голову и не чувствуя запаха своего пота; мы растеряли весь пыл.
Если бы мы шли задом наперед, могли бы вспомнить, как представляли себе принцессу, эти фантазии уже слились с деревьями и деревянными ограждениями по краям дороги. Но, идя вперед, мы видели только экскаватор. Тогда мы начали идти задом наперед и болтать друг с другом; первым заговорил Фан Юн. Он сказал: «Мы поднялись на очень высокую гору и увидели принцессу, которая лежала в глубокой яме. Кто-то поставил вокруг нее свечи. Ее лицо слегка поблескивало в свете свечей, как будто она была жива. В тот момент на строительной площадке не было никого кроме нас, рабочие ушли обедать. Мы сидели на земле и смотрели на принцессу. В небе было всего семь звезд, остальные скрылись, луны не было. Когда мы встали каждый под свою звезду, принцесса вдруг заговорила. Она попросила нас забрать ее и спрятать. Она сказала: „Когда я скажу вам закрыть глаза, вы все их закроете, и тогда я буду спрятана в ваших взглядах. Когда вы снова откроете глаза, останется только круг свечей“. Мы поступили так, как она сказала, и, когда открыли глаза, ее уже не было. Оставался только круг горящих свечей. Теперь принцесса скрылась во взгляде каждого из нас. В каждом из наших глаз теперь присутствует часть принцессы, а в наших сердцах – она вся, целиком».
Мы шли, слушая историю, сочиненную Фан Юном. Она так увлекла нас, что каждый начал мечтать, добавляя свои детали. Вскоре кто-то придумал, что принцесса должна воскреснуть. Мы решили, что во время наших встреч принцесса будет появляться, стирать нам одежду и развлекать нас пением и танцами. Я понял, что в тот день мы так или иначе вплели нашу историю в сказку о Белоснежке, ведь мы ходили посмотреть на принцессу и нас было семеро. Теперь наши жизни было тесно связаны со сказкой.
Не желая возвращаться домой, мы стояли у входа во двор и придумывали продолжение истории. Наверху, в зимнем небе, мерцали звезды, наше тихое воображение излучало тепло.
Доска, найденная Фан Юном, была доказательством того, что все это случилось на самом деле. С каждым новым пересказом и дополнением история о могиле принцессы становилась все ярче и живописнее, и мы были ошеломлены тем, что слышали.
Одни рассказывали, что в ту ночь свечи поднялись из-под земли, а еще что семь демонов разорвали принцессу на части и всю ночь на строительной площадке было слышно, как они пожирают ее плоть. Другие – что ее драгоценности были пропитаны ядом и, если их надеть, немедленно умрешь. Говорили, что красота принцессы была опасной: один извращенец ночью набросился на нее, и нижняя часть его тела начала разлагаться. Называли и имя того человека – он возил уголь. Нам казалось, что его, всего покрытого черной пылью, специально выбрали для этой роли как своего рода месть за неземную красоту принцессы.
Мы не ожидали, что, пока одни сочиняют сказки, другие выдумывают истории о демонах и поедании плоти. Взрослые поистине отвратительны.
С каждым днем все больше народу стало приезжать смотреть на захоронение, автобусы были переполнены, многие шли пешком. В те дни толпы людей двигались вдоль западной улицы Чанъань, чтобы увидеть тело принцессы. Побывавшие там уносили с собой свои собственные истории о ней. Больше всего нас поразило то, что слово «экскаватор» не прозвучало ни разу. Мы почти поверили, что не были там на самом деле и что наши истории, наоборот, настоящие.
Большой Ци снова пришел и сказал, что заходил на стройку после обеда – никого уже не было, потому что повесили плакат «Не будь благочестивым потомком феодальной знати». По его словам, этот плакат был приклеен к экскаватору – так мы наконец услышали это слово.
