Текст книги "Дом номер девять"

Мендельсон

В тот день на станции метро ты услышал Концерт для скрипки с оркестром ми минор Мендельсона и инстинктивно дотронулся до пальцев левой руки… Но они были гладкими, старые мозоли исчезли без следа. Никто бы не догадался, что ты когда-то играл на скрипке по восемь часов в день, начиная с долгих упражнений со смычком, которым ты елозил по струнам снова и снова. Скрипка вопила как недобитая курица, в диапазоне от соль до ми и обратно. День за днем ты упражнялся, понимая, что до музыки тебе все еще очень далеко…

Мендельсон так и звучит, и ты не можешь избежать его плавной чистоты, как не можешь избежать неудачи…

Ты продолжал изучать гаммы, смену позиции, мартеле, спиккато, знал, как извлечь гармонику и получить вибрато. От Крейцера до Донта, годы пролетали, поглощенные нотами-головастиками. Тебя захватил иллюзорный мир музыки, ты читал истории о Паганини, Ойстрахе, Хейфеце. Ты думал, что, возможно, когда-нибудь, или, может быть, кто знает…

Ты взял скрипку с собой в Бэйдахуан. Там, на обширных полях, нужны были крепкие руки, ты не мог разговаривать с нищими крестьянами о музыкальных пальцах и Паганини. Летом ты копал землю, осенью собирал пшеницу, зимой разбивал замерзший навоз. Когда ты снова взял в руки скрипку, ее струны звучали тяжело и твердо, они утратили гибкость и перестали подчиняться твоим пальцам. Постепенно, глядя на инструмент, ты начал думать, что это сон.

Мендельсон в ми миноре тебе тоже снится…

В какой-то момент искусство превращается в излишество. Работая на гумне, под повторяющиеся движения, ты вспомнил «Интродукцию и рондо каприччиозо», тихо напевал ее, в такт поднимая деревянное молотило, смотрел, как зрелые зерна рассыпались и падали, снова поднимал инструмент, и зерна снова падали. В тот момент ты понял, как велика дистанция между воображением и реальной жизнью…

Мендельсон все еще звучит, и тебе не нужно беспокоиться, что музыку внезапно прервет отрывок из революционной оперы.

Однажды вечером тебя вызвали. Человек с холодным лицом сказал: «Бери свой инструмент и отправляйся в штаб отряда. Будешь репетировать спектакль. Это почетное и трудное революционное задание. Выезжаешь завтра».

Ты вернулся в общежитие, достал скрипку, протер ее. Когда начал подтягивать струны, корпус инструмента издал гулкий звук, похожий на утренний зевок. Закончив настройку, ты посмотрел на руки – на них все еще были мозоли, только теперь они переместились с кончиков пальцев на ладони.

Длинное вступление сцены охоты на тигра из спектакля «Хитростью взять гору Вэйхушань» плотно заполнено быстрой шестнадцатой нотой. Этот мощный отрывок, конечно, не под силу одной скрипке, поэтому были задействованы все инструменты. Во время исполнения казалось, будто разбитые отряды в панике бегут по воздуху. Мы старались изо всех сил, но музыки не получалось. Ты сказал, что так нельзя, что, возможно, всем инструментам придется начать с гамм. Но никто не обратил внимания на этот комментарий – труппа, которой предстояло поставить большой спектакль за одиннадцать дней, имела полное право не слушать речи об упражнениях и гаммах. Каким-то чудом спектакль был готов вовремя.

Изменчивый Мендельсон становится все ярче, переливается…

Не всегда можно играть Мендельсона. В тот день, отдыхая после спектакля, ты сидел под деревом, упражняясь в этюдах. Ты почувствовал, что пальцы стали такими же, как прежде. Тогда ты попробовал сыграть Мендельсона с отдачей и глубиной, словно человек, вновь обретший надежду. Твою игру услышал начальник агитационного отдела, пришедший с проверкой.

– Что это за мотив ты играешь на своей штрипке? – спросил он, снова назвав скрипку штрипкой.

Ты ответил.

– А кто такой этот Мендельсон? – спросил он. Ты ответил.

– Ну теперь понятно! – усмехнулся начальник агитотдела. – Звучит как буржуазная музыка из дешевых забегаловок. Почему бы тебе не сыграть «Охоту на горного тигра»? Или «Печальную историю семьи революционера», или «Воды Янцзы и Хуанхэ»? В свободное время учись играть на эрху – этот инструмент ближе к народу.

Он упомянул эрху и народ – так справедливо, так правильно. Тебе нечего было сказать на это. Убирая скрипку, ты посмотрел на нее – она лежала неподвижно, как безжизненное тело в гробу.

С того дня я начал вести дневник. Каждый день, забравшись на верхнюю койку, я записывал все, что накопилось в душе. Неважно, как поздно было, даже если получалось записать всего одну строчку, я продолжал. Я начал испытывать привязанность к этому белому листу, вмещавшему мои переживания. Слова утешали меня даже лучше, чем ноты. Они были безмолвны и слышны одному только мне. Я исписал тетрадь почти целиком, когда ее тайком прочитал один товарищ из Шанхая. Он оставил между страниц записку: «Меня глубоко тронул твой дневник. Ты сказал так много того, что хотел бы сказать и я. Надеюсь, ты продолжишь писать, но только не слишком откровенно. С революционным приветом! Ты знаешь кто».

Теперь я понимаю, что он был первым, кто прочитал мои записи, и первым, кто поддержал меня. Я знал, что он имел в виду под «не слишком откровенно». После этого я иногда стал записывать мысли в стихах, оставляя только одно настроение. Тогда я написал строчку: «Ветер – седина, пронизанная стужей». Теперь она кажется мне невероятно напыщенной.

Я начал с полной осознанности – это было совсем не похоже на игру на скрипке. В письме не существовало нотного стана, на который можно было ориентироваться. Я никогда не мечтал о том, чтобы однажды соединить сочинительство с жизнью. Скорее, это было похоже на разговор – диалог с белым листом бумаги. Каждый раз, когда я извлекал из себя слова, этот поток самому себе сказанных мыслей влиял на меня так, как можно повлиять на человека, который хочет что-то выразить, но не может.

Так я и писал, до самого отъезда из Бэйдахуана.

Сейчас я понимаю, что это было лишь начало, начало отказа от скрипки. Однако не могу сказать, что именно тот случай определил мой нынешний путь, – это было бы неправдой.

В 1977 году двадцатипятилетний я вернулся в Пекин. Мне были открыты все дороги. Я действительно попробовал многое и три года работал, стремясь к спокойной, размеренной жизни. Но впоследствии вернулся к писательству, полностью отдавшись ему. Я был очень увлечен, и те, кто меня знал, не могли этого понять. В одной из статей о творчестве я писал: «Человек, который в тридцать лет все еще пишет стихи, делает это не просто так, у него есть на это веская причина». Что это за причина, до сих пор не совсем ясно, но я знаю, что она связана с жизнью, с самим существованием. Человек, которому суждено писать, будет писать несмотря ни на что.

Спустя несколько десятков лет в моей жизни появилась поэзия, я до сих пор благодарен ей за это.

Когда я вышел из метро, Мендельсона больше не было слышно. Размышляя об искусстве, я вдруг понял: оно никогда не останавливалось и не прерывалось никакими событиями. Оно продолжалось всегда, как и сейчас, – на кончиках пальцев левой руки больше нет мозолей от струн, но теперь на правой, там, где ручка прижимается к коже, вырос плотный бугорок.