Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Цзоу Цзинчжи
Дом номер девять
Калейдоскопическая коллекция взаимосвязанных. историй о жизни в многоквартирном доме во время «культурной революции» – ежедневное монотонное существование его обитателей, расцвеченное краткими и едва заметными моментами проявления человечности в отношении ближних.
Жюри Международной Букеровской премии
* * *
Заметки
Спал, проснулся, рассвело, пора вставать. Я во сне немного отличаюсь от меня наяву, но во сне я как будто более настоящий. Хочется обратно. Но в дрему уже не вернуться.
За свою жизнь я произнес множество пафосных речей. Рассказывал, чего хочу добиться, каким человеком мечтаю стать, но в итоге ничего не сделал. Иногда кажется, что меня подменили.
Когда вокруг много людей, я теряю себя. В незнакомом городе мне нужно ненадолго остановиться – не за тем, чтобы спросить дорогу, а чтобы вернуть себе себя. Однако это не помогает – я возвращаюсь в отель слушать шум дождя, по-прежнему один.
Кроме физической оболочки, у меня есть целая коллекция теней, и, куда бы я ни пошел, везде оставляю одну. Как-то любовался цветами, и вдруг из-за магнолии показалась тень. Моя тень. Мы молчали. Все оставалось таким же, как десять лет назад: те же цветы, та же весна, то же дерево, а я был другим – чужим самому себе.
Пришел на вечеринку, где было мало знакомых людей и много незнакомых. Сначала я просто сидел в углу, но потом разговорился с таким же одиночкой и очень увлекся беседой. А настоящий я сидел там же, с неприязнью наблюдая за без остановки болтающим мной.
Меня часто одалживают на время. Жена говорит:
– Сегодня хорошая погода, пойдем в магазин за носками.
– Да, дорогая.
И меня на три часа разлучают со мной, оставшимся дома.
Жена вот-вот родит, я несу вахту у палаты. Вдруг раздается громкий крик – это точно мой отпрыск. Через окошко разглядываю младенца, а он, широко раскрыв глаза, разглядывает меня. Сразу признали друг друга.
Смотрю старые фотографии: я тогда был наивен и чист душой, как синее небо над головой. В какой-то момент оба меня обнялись и заплакали, не зная, что лучше – то, что было раньше, или то, что сейчас, но все когда-то заканчивается. Не буду больше смотреть фотографии, тогдашний я тоже не хотел бы переживать по такому поводу.
Читаю «Лунную ночь среди цветов на весенней реке» Чжан Жосюй:
Кто из них первым увидел ночное светило,
Когда оно людям на берегу реки
Впервые свой свет подарило?
Незнакомцы стоят на берегу реки и смотрят на меня, от их взглядов мороз по коже.
Прогуливаясь в одиночку по заснеженному парку, можно смеяться, плакать, петь, ругаться, молчать, бегать, даже кататься по земле. Вдруг из ниоткуда возникает множество меня и превращает прогулку в балаган.
Если в этот момент вдали кто-то появится, все я мигом сольются в одного меня, и этот один вернет себе обычное придурковатое выражение лица или начнет пускать пузыри носом.
Взял ручку, пишу. Только закончил, как из души выпрыгнул очередной я и начал читать написанное, говорить, что это неправда – и как можно врать самому себе? Хороший вопрос, не правда ли?
Купил книгу и не читаю ее или, читая, слушаю разговоры на улице, шум ветра, деревьев, призраков, дождя… Вам! Задремал, томик выскользнул из рук и упал мне на лицо.
Увидев красотку, раздумываешь, пялиться на нее или нет, и пялишься, делая вид, что не пялишься. А она презирает тебя, делая вид, что не презирает.
Глубокой ночью, засмотревшись на звезды, я вдруг почувствовал себя очень древним, как будто своим предыдущим воплощением. Ветер тронул рукав, и кто-то появился рядом со мной. Я закрыл глаза, чтобы нечаянно не увидеть его.
Поднялась температура, в бреду казалось, что я падаю со скалы, потом просыпаюсь, опять проваливаюсь в бред и падаю ниже, и опять просыпаюсь. Почему проигрывается эта сильно пугающая меня ситуация? Ответ – чтобы вспотеть от страха, это такая помощь самому себе: если не сможешь себя спасти, упадешь на самое дно, и… Но самое страшное слово так и не прозвучало.
Часть первая. Дом номер девять
Пролог
В доме номер девять я жил, когда был маленький; это здание давно снесли и построили на его месте новое, более высокое и современное; написанное мною относится только к старому дому номер девять.
Перед тем как его стерли с лица земли, я съездил туда и сделал несколько фотографий на память: в этом здании было заключено мое детство, его исчезновение означало, что от этой части моей жизни также не останется и следа.
Я начал работать над этим текстом во второй половине 1996 года, уже после того, как дом снесли; черновик состоял из более чем ста тысяч иероглифов. Впоследствии, в 1997-м, были выпущены лишь четыре истории, отредактированные мною, некоторые перепечатывались. Летом 1999 года я начал постепенно дорабатывать еще десять рассказов, половина оставалась нетронутой. Смысл написания этого цикла эссе для меня заключался в том, чтобы окончательно оставить некоторые события в прошлом. Закончив, я понял, что они никогда не покинут меня, так и будут дальше плестись следом.
В основном поэтому я, начав, не стал редактировать дальше. Публикация этих историй – попытка поделиться моим драгоценным детством с другими. Однако детством нельзя поделиться. Его потаенные места навсегда останутся спрятанными от всех, в них невозможно попасть, как ни старайся.
Восемь дней
16 ноября 1966 года
Сегодня очень зябко – наступила зима, вот и морозит вовсю. Включили отопление, и дома стало тепло. Утром мы сидели у южной стены двора, вокруг валялись комки земли и обрывки бумаги. Где-то дул ветер, а здесь его не было.
Мы – это я, Чжэн Чао, Чжэн Синь, Юань Цян.
Юань Цян рассказал, что они объединились в отряд, заказали хунвэйбинские повязки и именные печати. Члены отряда заняли здание школы и спали там, сдвинув парты вместе. Еще они исписали лозунгами белые стены учительской и туалета. Пока прорабатывали учительницу Хоу[1]1
Иероглиф «хоу» переводится как «обезьяна». – Здесь и далее примеч. пер.
[Закрыть], Тянь Шухуа придумал дразнилку: «Макака-макака, в попе монетку зажимака, макака засмеялась, монетка потерялась».
Учительница Хоу преподавала китайский язык, недавно я видел ее стоящей у лестницы на втором этаже. На нее никто не обращал внимания. Когда я проходил мимо, услышал, что она напевает песенку о любовных страданиях девушки, что-то связанное с антияпонским движением.
Мне вдруг показалось, что сейчас она допоет и спрыгнет вниз. Я ждал. Она не двигалась, а ее сын шел по коридору и, притворяясь, что играет, наблюдал за ней. Учительница Хоу часто хвалила мой талант (это предложение нужно будет убрать, оно слишком буржуазное).
Проведя все утро за обсуждением, мы решили тоже стать отрядом; Юань Цян сказал, что у входа на продуктовый рынок есть место, где можно заказать повязки; чтобы туда попасть, нужно было пройти через район Дачжицяо, где ошивались местные хулиганы. В прошлый раз они напали на ребят и отняли у них три юаня. Чжэн Синь сказал, что возьмет с собой шпатель – у него нет лезвия, но им можно поранить лицо. Эта фраза меня сильно взволновала.
Мы договорились пойти на следующий день, после того как родители уйдут на работу; всего у нас было пять юаней, один юань был моим.
17 ноября
Сегодня мы сели в автобус номер один и доехали до Сидань. Из нас четверых только я купил билет, остальные ехали зайцем; я всю дорогу нервничал и перед тем, как выйти, купил билет – как глупо!
От Сидань мы отправились на юг и, только дошли до Дачжицяо, все разом напряглись; я положил руку в карман штанов. С собой у меня была гирька, я подумал, что ею можно разбить голову хулигану. Гирька была ледяной на ощупь и очень тяжелой, я не мог ее нагреть. Чжэн Синь всю дорогу посвистывал, засунув руки за пазуху, мне казалось, что его шпатель заставляет наши сердца биться быстрее.
Того, чего мы ждали, так и не произошло: дул такой сильный ветер, что мы быстро пробежали опасный участок.
После Дачжицяо мы зашли в магазин, где торговали бечевой, спросить, где печатают надписи на повязках, и один старик назвал какой-то хутун[2]2
Хутун – тип городской застройки, характерной для Пекина; околоток.
[Закрыть].
Тогда я впервые издалека почувствовал запах красителя; впоследствии я узнал, что так пахнет желтая краска – каждый цвет пахнет по-своему, запах желтого наводил на мысли о болезнях.
К нам вышла девушка, похожая на старшую сестру Лю Найпина, мы с ней вместе ходили в бассейн, у нее был красный купальник. Девушками называли только учащихся старшей средней школы или таких, как Зоя Космодемьянская, Лю Хулань была не совсем такой, Чжу Интай и моя старшая сестра – тоже.
На ее лице была большая повязка, оставлявшая открытыми только глаза и лоб, но я чувствовал, когда она улыбалась. Все нервничали, было немного неловко.
Мы заказали двадцать одну повязку в четыре цуня[3]3
Цунь – мера длины, около 3,33 см; одна десятая китайского фута.
[Закрыть] шириной, с желто-золотыми иероглифами, по два мао за штуку. На большее нам не хватило бы денег, и она это поняла.
Пока она выписывала счет, на печи у нее за спиной шипел чайник. Вокруг висело очень много знамен с разными надписями и рисунками. Их красный цвет со всех сторон освещал нас.
Я вспомнил иллюстрацию из «Трех мушкетеров», где Д’Артаньян, опустившись на колени, целует руку королеве. Ее платье закрывает стопы, а руки лежат на пышной юбке. Губы мушкетера касаются кончиков ее пальцев. Я всегда думал, что, когда вырасту, сделаю так же (это предложение нужно будет убрать, оно слишком буржуазное).
Девушка, улыбаясь, спросила, не хотим ли мы посмотреть красильный цех. Мы хотели.
Она отвела нас в помещение с залитым водой полом. Рабочие уставились на нас во все глаза. Я мало что понял: на мокрой красной ткани стройными рядами были напечатаны три иероглифа слова «хунвэйбин», после печати на них наносили слой половы. Нам объяснили, что это нужно для того, чтобы сохранить желтый цвет. После того как краска высохнет, полову стряхнут, и печать будет очень яркой.
Был уже полдень, а мы еще не ели, поэтому девушка отдала нам свой обед. Этот обед она принесла из дома, он грелся на печке и состоял из капусты с тофу. Так себе питание.
Она так и не сняла повязку с лица. Она была очень аккуратной. Так мы и не узнали, как она выглядит.
Возвращаясь домой на автобусе номер один, мы не стали покупать билеты, а просто заскочили в двери с разных сторон. Эти несколько мао мы собирались потратить на что-нибудь, когда пошли бы забирать повязки.
Юань Цян спросил, догадываюсь ли я, какого происхождения та девушка. Я ответил, что нет. Он сказал, что, скорее всего, из буржуазии. Я спросил почему. Он ответил, неужели я не увидел, какая она красивая, и еще – она все время была в повязке, так как ей неприятен запах краски. Я подумал, что Юань Цян прав.
19 ноября
На улицах все больше людей в хунвэйбинских повязках. Наши еще не готовы. Днем мы были дома у Чжэн Чао, выходить на улицу не хотелось, так как без повязок мы бы очень выделялись. Похоже, что с отцом Чжэн Чао и Чжэн Синь что-то случилось: я видел, как он в котельной таскал тяжеленные радиаторы, но братья ничего не сказали.
20 ноября
С их отцом действительно что-то произошло.
Утром я проводил время дома в томительном ожидании дня, когда будут готовы повязки – тогда мы тоже сможем восстать, например против родителей. Мой старший брат наклеил на стену плакат с бунтарским лозунгом «Революция – не преступление, бунт – дело правое»[4]4
Изречение, приписываемое Мао Цзэдуну.
[Закрыть]. Атмосфера дома стала немного странной.
21 ноября
Еще два дня…
23 ноября
Сегодня утром в трамвае нас поймал кондуктор, из четверых ни один не смог убежать. Кондуктор собирался отвести нас в центральный пункт. Мы испугались и, дождавшись остановки «Ванфуцзин», улизнули, воспользовавшись наплывом пассажиров. Дальше до самого рынка шли пешком, не осмеливаясь сесть в автобус.
Мы забрали двадцать одну повязку.
И еще раз увидели эту девушку, она была не такая, как шесть дней назад. Повязав на голову платок, она убирала воду в цеху (впоследствии мы подумали, что ее обрили на лысо). На ее груди теперь виднелась белая нашивка с надписью «Преступный элемент буржуазного класса – Лю Лиюань». Лицо по-прежнему закрывала повязка. Девушка оформляла наши документы опустив голову. Мне показалось, что за шесть дней она превратилась в старушку, очень древнюю старушку.
На печке по-прежнему стоял чайник и коробка с ее обедом.
Вошел мужчина и сказал ей снять повязку, сначала она не отреагировала, но потом сняла ее.
Она была такой же, как я себе и представлял, – белокожей, как настоящая принцесса.
Когда мы уходили, она тоже вышла с метлой в руке и тихонько сказала: «До свидания». Ее повязка висела на груди, не закрывая белую нашивку, и я прочитал надпись еще раз, – Юань Цян был прав, она действительно из буржуазии.
Человек, носящий такую надпись, может быть только тем, что на ней написано. Я заметил, что на улицах было все больше и больше людей с нашивками и надписями, очень много хунвэйбинов и много с белыми нашивками и черными надписями. Каждый человек будто превратился в строчку иероглифов.
Мы вчетвером вышли из хутуна и сразу надели повязки, наши предплечья потяжелели и как будто засияли, и нужно было размахивать руками, чтобы движения выглядели естественно.
Так мы зашли в закусочную, купили четыре лепешки, разломили их и налили внутрь соевого соуса и уксуса, запачкав весь стол. Официант, наблюдавший за нами, не осмелился ничего сказать. Наши руки двигались с трудом, как после прививки.
Тачка для мусора
Эй, смотрите, такова судьба класса землевладельцев: эта помещица, моя приемная мать, она умерла, совершила самоубийство, ножницами перерезала себе горло, резала медленно и забрызгала кровью всю стену, видите, вся стена забрызгана кровью, она, даже умирая, ничего хорошего не сделала – зачем ей надо было умирать в этой комнате, столько крови, можно целую семью утопить, весь дом можно затопить (плачет).
Когда мы умрем, попадем в крематорий, а она куда? Кто захочет тащить окровавленное тело помещицы в крематорий? Никто – товарищи революционеры не хотят, я понимаю, я тоже не хочу, но путь в ад лежит через дымоход крематория, верно? Товарищи революционеры, помогите открыть врата ада, пусть все бесы и демоны ворвутся сюда и будут сожжены, избиты, порезаны, облиты водой и никогда не смогут переродиться человеком.
Давайте! Маленькие генералы революции, найдите машину, даже если в ней закончился бензин, я ее дотолкаю своими руками, испачканными кровью класса землевладельцев, я доставлю ее прямо в ад, нельзя же оставлять ее дух здесь, чтобы он отравлял нам жизнь? Долой землевладельцев, долой! Она не слышит вас, ее кровь все еще льется, ребята, даже если это просто тележка, та, в которую каждое утро собирают мусор, прошу вас, пусть это будет тележка, я дотолкаю ее за двадцать ли до крематория. Нет! Я заверну тело в белую ткань, не могу допустить, чтобы ее грязная кровь капала на наш социалистический путь.
Маленькие генералы революции, давайте, класс помещиков должен быть уничтожен как можно скорее! Смотрите, смотрите на ее рану, это не одни ножницы, это несколько ножниц, как она смогла своей же рукой перерезать себе шею, это не курицу зарезать, не несчастный случай, это была решимость, решимость капиталистов, решимость умереть; вчера вечером все было нормально, она съела миску рисовой каши, из-за выпавшего зуба она хлюпала этой кашей, откуда у нее взялись силы зарезаться?
Где тачка? Почему двери ада еще не открыты? Я уже не могу ждать, не могу допустить, чтобы смерть дьявола повлияла на революцию, товарищи, поторопитесь же!
Она перерезала себе горло.
Эй, посмотрите, не давайте Чэнь Чжэ, Чэнь Юй войти сюда – бабушка их растила, я не хочу, чтобы они это видели; все поменялось, что теперь с этой стеной в крови делать – закрасить, покрыть известью; но они еще здесь, просто я не вижу, потемнели до охряного цвета, не похожи больше на кровь, но они еще здесь, вот эти брызги крови, тут, тут. как брызнуло, ей было за шестьдесят, но были еще силы, да!
Долой землевладельцев! Если они не сдадутся, пусть погибнут! Хорошо, хороший лозунг.
Нет! Вы не можете мне ничего сделать, я ее приемный сын, я сирота, я потомок пролетариев, во мне может быть кровь солдата восстания «Осеннего урожая», в прошлом году меня уже проверяли, да! Подозревали, что я сирота, у меня больше причин для участия в революции, я всегда ждал ее, когда она пришла, я, должен признать, был не готов, не мог представить себе, что будет так.
Почему еще не нашли тачку? Во имя революции прошу вас поторопиться! Как потомок революционера, я прошу вас, нет, я приказываю вам. Что? Нет ключа, так идите найдите старика-мусорщика, он живет по адресу Янфандянь, 17, скорее же, поезжайте на велосипеде!
Ну же, маленькие генералы, нельзя же просто так стоять и смотреть, следы помещичьего класса должны быть устранены полностью, сходите кто-нибудь за опилками, да, сначала нужно засыпать ими кровь, кто смелый, пусть соскоблит следы на стене, мы же хотим, чтобы все закончилось как можно скорее, нельзя позволять врагам мешать революции, давайте, посмотрим, в ком силен бунтарский дух.
Кричите «долой»…
Да ничего, если ты отскреб стену так, что показался цемент, не бойся, это кровь врага, мы должны его ненавидеть, давай споем отрывки из речей Мао Цзэдуна, мой революционный дух не так силен, как ваш, я не все слова знаю, но с завтрашнего дня начну учить, полностью посвящу себя революции, точно, я выучу тексты и пойду на улицу их распевать.
Эй! Не пинайте ее, она уже умерла, оставьте ее там, не двигайте, всё вокруг уберите, уберите все следы крови, чтобы стало похоже на смерть, обычную смерть, не так режущую глаз, почему она так сделала, если бы повесилась, потом было бы проще, почему нужно было брать ножницы, если женщина убивает себя ножницами, наверное, она хочет что-то выразить – свою нежность и в то же время недоступность.
Нельзя ли было не умирать, она просто жена помещика, маленькие генералы, просто жена, ее тоже угнетали: у нее не было хорошей одежды, она не ела хорошей еды, ее доставили сюда из Юаньцзяна на лодке, продали землевладельцу, после его смерти она взяла себе его титул, да, она сдавала земли в аренду, но над ней издевались родственники; после победы коммунистов она всё отдала, ничего не осталось у нее; когда я поступил в университет, она кормила меня за счет ткачества, руки ее были в трещинах, а стопы опухшие, я благодаря этим ее усилиям окончил университет, теперь я кадровый работник пекинского отдела – из маленького голодного сироты стал кадровым работником в столице; она каждый день была рядом, а теперь умерла, ножницами зарезала себя; как удар молнии, ее смерть сильно подействовала на меня; я немного расстроился – хочется плакать, рыдать, но это не должно мешать вам выкрикивать лозунги, вы кричите, она уже ничего не услышит, только вчера вечером она ела кашу – это хлюпанье, как будто она проглотила множество слов, я понял, она не кашу ела, она проглатывала все слова, что хотела сказать вслух.
Тачка приехала, хорошо, тачка для мусора, тачка для мусора, му… Нет, со мной все в порядке, но я передумал, я, я хочу попросить грузовичок, чистый грузовичок марки «Освобождение», – я не могу везти ее так далеко в мусорной тачке, говорите что хотите, я не боюсь, так нельзя, я не могу так с ней обойтись, у меня есть полномочия, я, может быть, и сирота – сын мученика, но нет, не в этой тачке!
Чэнь Чже, Чэнь Юй, войдите, я прикрою рану, посмотрите на бабушку в последний раз. В последний раз.
Задержание ложки
В двенадцать часов ночи восемнадцатого октября во время патрулирования мы обнаружили, что у Ван Хао все еще горит свет. Нас было пятеро: Цзинь Цзин, Бай Хоу, Сяо Цзяньцзы, Чжан Лян и я. Мы захотели посмотреть, что они там делают так поздно, во всем доме ни одного окна не горит, только у них, на первом этаже.
Разными способами мы попытались проникнуть взглядами через короткую занавеску, закрывающую половину окна.
Отец Ван Хао, голый, забрался на маму Ван Хао, – как мы потом разглядели, тоже голую. Все было очень четким и как будто не по-настоящему – они двигались и в то же время обсуждали, как собрать деньги на велосипед. Рассмотрев все как следует, мы отошли от окна.
Во дворе несли ночную службу двое взрослых, из бойцов «культурной революции», мы постучались. У них обоих были красные нарукавные повязки, один, покуривая, неторопливо рассказывал о своей командировке. Увидев нас, он продолжил говорить о еде в поезде, что-то о мясе, тонком, как бумага, – произнеся слово «бумага», он сжал два пальца. Мы не могли поддержать беседу о тонкой бумаге, поэтому сели, посматривая друг на друга, не зная, как рассказать о том, что видели.
– У Ван Хао горит свет, – вклинилась Цзинь Цзин. Потом покопалась в карманах и повторила: – У них все еще горит свет.
– Не спят? – спросил курящий мужчина.
– Не спят, – ответили сразу двое или трое из нас.
– А что делают? – подняв голову, обратился к нам другой мужчина, читавший напечатанную трафаретом газету.
– Его отец и мать оба голые… Без одежды.
– Занимаются… плохим делом.
Мы говорили недомолвками и еще не упомянули про деньги на велосипед. Мы выжидали.
Двое взрослых не отреагировали, один так и продолжал рассказывать про еду в поезде, другой перелистывал газету. Они, похоже, совсем не считали нашу информацию чем-то важным.
Мы так ничего и не дождались, думали, они тут же что-нибудь предпримут, предотвратят какую-то ошибку – в бурные революционные времена, когда все вокруг напоминало сошедший с путей поезд, нам вдруг открылся совершенно другой пейзаж, выбивающийся из общей картины, – обнаженная плоть и красные повязки никак не сочетались друг с другом. У нас было три фонарика на пятерых, и уже почти месяц мы не спали ночами, бдели, надеялись, что что-нибудь произойдет, и вот наконец произошло, но взрослые восприняли это по-своему.
А еще позавчера мы задержали рабочего пекинского сталелитейного завода, возвращавшегося с ночной смены. Тот шел по ночной улице, гремя алюминиевым судком для обеда, когда Бай Хоу остановил его. В момент задержания мы были взволнованы и напряжены, а он не показывал ни капли замешательства и был очень похож на спокойного бандита – коренастый, с руками небольшими и не заляпанными маслом, как полагается рабочему. Громыхала ложка из нержавеющей стали, лежащая в судке. Когда я впервые услышал этот звук, сразу подумал, что это, наверное, ложка, но мне не хотелось так думать, в ночи задерживать ложку из нержавейки, как ни крути, смешно.
Того человека днем отпустили бойцы «культурной революции» – они пожали друг другу руки, и перед тем, как уйти, рабочий спросил:
– А где здесь поблизости можно купить ютяо[5]5
Ютяо – жаренные в масле полоски из теста, которые часто едят на завтрак, запивая теплым соевым молоком.
[Закрыть]?
Бай Хоу ответил:
– У ворот больницы для железнодорожников.
Рабочий ушел, вынув ложку и положив ее в нагрудный карман. Громыхание тут же прекратилось, стало очень тихо.
Тихие ночи – то, что нужно, атмосфера, подходящая революции. Поэтому с делом Ван Хао нужно было разобраться.
Те две красные повязки в итоге сказали нам продолжать патрулирование, не упомянув родителей Ван Хао. Когда мы вышли, нам показалось, что у взрослых есть какой-то секретный план, который они скрывают от нас, так что патрулирование мы продолжали в несколько подавленном настроении.
В окне уже погас свет, все здание погрузилось в темноту.
Мы ходили по двору с фонариками, и Цзинь Цзин сказала:
– Я видела, как его мама крепко сжала ноги. Я себе это представляла по-другому. Мать твою, я вообще-то в этом деле понимаю, но сейчас не время, ты знаешь, позавчера отец Хун Цзюна прыгнул с крыши их дома, мать Ван Хао тоже была там, я ее окликнула: «Тетя!» Ее лицо было белым, как цветы софоры, и она вся дрожала, как будто от страха, но очень быстро переключилась на сегодняшний вечер – просто, твою мать, невероятно. Еще обсуждали покупку велосипеда, она сказала, что нужно собрать деньги на велосипед, зачем его покупать вообще?
– Она говорила, что нужно купить велосипед, собрать денег. Отец Ван Хао молчал. – Я отвечал ей и в то же время играл с фонариком; когда загорался свет, мир неожиданно появлялся, а когда выключался – ничего не было видно; я не знал, где была Цзинь Цзин, поэтому обратился куда-то в ночь: – Раз ты в этом деле понимаешь, можешь мне рассказать?
Ответа не было, я решил спросить других. Цзинь Цзин ничего не говорила, другие тоже, я понял, что среди нас пятерых есть те, кто что-то понимает, а есть те, кто, как и я, не понимает ничего.
Фонариком я высветил силуэты со спины: все были погружены в свои мысли, атмосфера этого вечера расходилась с идеалами революции.
На следующий день после обеда я сидел на ступенях и вдруг увидел отца Ван Хао, возвращавшегося домой, – он был в темных очках и нес в руке обычную черную сумку. Он выглядел очень серьезным, как выглядят успешные и ответственные люди. Я вспомнил вчерашний вечер, его раскачивающийся голый зад, который совсем не сочетался с его строгим лицом, и меня вдруг окатило радостью от разгаданной тайны, – это чувство билось в моей груди, и я погнался за его серо-синим пальто, которое почти уже исчезло в дверях.
Смотря на него, я крикнул: «Велосипед!» – это произошло совершенно случайно. Я с надеждой ждал его реакции. Ничего не произошло. Он исчез, я услышал звук закрывающейся двери.
«Велосипед» – впоследствии мы звали его только так.
