Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
Коллекция
Свою коллекцию я продал скупщику макулатуры, вместе с журналом. Она состояла из пары вьюнков, нескольких стрекоз, трех тараканов и лапок погибшего в совсем юном возрасте цыпленка – их Фан Юн отрезал и засушил перед тем, как подарить мне. Все это лежало между страниц технико-экономического издания, еще там имелась фотография жилого дома, похожего на дом номер девять, в котором я жил.
Сделка состоялась у третьего подъезда дома номер девять.
В момент продажи я надеялся, что старьевщик откроет журнал, оттуда выпадут растения и насекомые, он удивится, разозлится и начнет давить их ногами. Ничего подобного не произошло. Он лишь мельком взглянул на товар и бросил связку журналов на весы. Три цзиня[6]6
Цзинь – мера веса, равная 0,5 кг.
[Закрыть]. В эти три цзиня входил и мой гербарий.
Если эта связка когда-нибудь окажется на свалке, возможно, дикая кошка в ночи вытащит именно тот журнал. В лунном свете, сверкая зрачками, она станет перелистывать страницы языком и, отыскав нужное, начнет грызть засохшую куриную лапку – хрусть, хрусть. Моя коллекция станет пищей, как и мэйганьцай[7]7
Мэйганьцай – пищевой полуфабрикат, приготовленный из заквашенного стебля сурепицы, выдержанного в закупоренном керамическом чане и затем вяленного на солнце.
[Закрыть], который я когда-то ел.
* * *
Если комара расплющить, останется капля крови. Я как-то прихлопнул одного газетой, он прилип к стене, засох, и на следующий день от него осталось лишь два штриха. Чучело из комара не сделаешь, но, если эти штрихи наклеить на белый лист, будет похоже на стих[8]8
Слова «комар» и «стих» по-китайски звучат очень схоже.
[Закрыть].
Однажды Цяо Сяобин попросил меня сходить с ним в банк снять деньги со сберкнижки. Я согласился при условии, что он покажет мне ящериц, которые жили у него в бутылках. Он был не против.
Сяобин вытащил из-под кровати картонную коробку, в которой лежала толстая книга в твердой обложке, в ее страницах была вырезана полость под две небольшие аптечные бутылки для лекарств – в каждой сидело по ящерке.
Он вынул одну бутылочку, и я отчетливо увидел, как по другую сторону стекла белая кожа на животе одной из ящериц поднимается и опускается в такт дыханию, очень слабому. Ее глаза смотрели на меня и не двигались.
– Конечно, живые. Когда я поймал, они были маленькими, а теперь не пролезают через горлышко, я каждый день даю им мух, живых, отрываю крылья и засовываю в бутылку, ящерки их моментально проглатывают. У них нет никакого выражения на морде, только когда они едят, щеки немного поднимаются. Ты знаешь, что будет с мухой, если ей оторвать одно крыло? Она начнет летать по кругу на оставшемся крыле, но улететь не сможет, – очень интересно, чем быстрее она пытается лететь, тем хуже ей это удается.
Я спросил, гадят ли ящерицы.
– Конечно, но можно перевернуть бутылку и все вытряхнуть.
Убрав все в коробку, Сяобин сказал:
– Пойдем, а то они закроются на обед.
Уходя, он крикнул в глубь квартиры:
– Сестренка, я пошел, вернусь к обеду, но ты не жди, ешь без меня.
Дорога заняла у нас примерно сорок минут, он все время держал правую руку в кармане – я знал, что там лежит сберкнижка с пятьюстами юанями на ней. Родители Сяобина зашили ее в брюки, перед тем как их арестовали. Его отец, Цяо Бинхао, и мать, Цуй Хун, были разведчиками, за ними пришли два месяца назад.
Сяобин рассказал, что в тот день, когда их арестовали, он у подъезда ждал Фан Юна, чтобы обменять медный крючок на стеклянный шарик с желтым центром. Он видел, как несколько взрослых писали лозунги на стене гаража. Сперва на стену приклеили большой лист бумаги и принялись выводить на нем иероглифы, снизу вверх. Сначала «Долой псов-шпионов ЦК». Сяобину это показалось странным, а потом к надписи добавили иероглиф «цяо». Он не сообразил, что этот иероглиф имеет какое-то отношение к нему, и, только когда подписали «Бин», понял, что это имя отца, а увидев «цуй», догадался, что это его мама. Дописав имена его родителей, взрослые перечеркнули их красным. Он говорил, что ни о чем особенном в тот момент не думал, только забыл, что договаривался поменяться с Фан Юном.
А когда собрался пойти домой, увидел, что младшая сестра смотрит из окна во двор.
– На лице ни кровинки. – Пока он это рассказывал, рука все время оставалась в кармане. – С того дня она ни разу не выходила из дома, мы с ней очень близки. Когда она была маленькая, сказала такую глупость: говорит, вырасту и выйду за тебя замуж, ну что за ерунда. Но я это запомнил, хоть такое и нельзя говорить, ты сам знаешь, но я навсегда это запомнил, ведь она моя сестренка, она для меня самое главное, понимаешь?
Мы по ошибке пришли в первое отделение сберкассы, нам сказали, что нужно идти во второе. Я немного жалел, что пошел с ним, его ящерицы оказались не такими удивительными, как мне рассказывали.
Я спросил:
– Где сейчас твои родители?
– Не знаю, наверное, умерли: в кино разведчики всегда умирают в конце.
– Они правда шпионы?
– Наверное; я помню, они все время что-то обсуждали. Они ездили в СССР, привезли оттуда приемник, электропатефон и скрипку для моей сестры. Когда приезжали советские специалисты, они заходили к нам, у нас есть фото, где меня обнимает крупный высокий мужчина в костюме западного образца. Я помню, что от него пахло алкоголем, как посмотрю на это фото, сразу вспоминается этот запах. Он дал мне русское имя – Василий, но я к нему так и не привык. Мне всегда казалось, что, обнимая меня, он думает о другом мальчике, которого тоже зовут Василий.
Со второго раза у нас получилось правильно заполнить квитанцию на снятие денег. Человек в окошке спросил:
– Все снимать?
Сяобин ответил, что все. Опять спросили, почему не пришел никто из взрослых, раз сумма такая большая. Он ответил, что никто не смог прийти. Взяв пятьсот юаней с процентами, он тоже засунул их в правый карман штанов. На обратном пути я шел рядом с ним и с этой кучей денег, думая, что за все утро не получил ничего, а он обменял такую маленькую книжку на столько денег.
– Я сначала продал наши книги и ковер, про сберкнижку я знал, но мне всегда казалось, еще не время, и вот сейчас, сняв деньги, мы с сестрой сможем начать новую жизнь. У нее еще есть три платья и две рубашки. Если не хватит, можно купить еще одно платье, розовое, чтобы достойно выглядеть. Мой дядя писал нам, предлагал забрать сестренку к себе, но мне кажется, незачем, она тоже не хочет уезжать, мы должны вместе жить; как ты считаешь, пятисот юаней хватит нам на жизнь? Будем понемногу тратить их день за днем, проживать жизнь, проживая деньги… У меня никогда не было столько денег, мне кажется, на них можно купить целый поезд с сияющими огнями. Мы с сестрой будем в нем ездить и смотреть на деревья, проносящиеся за окном, а во время остановок – есть. Пусть идет куда угодно, главное, чтобы он не останавливался и чтобы никто больше не садился, мы ждем нового времени, можно сказать, начала, а можно сказать, конца… Эти пятьсот юаней, не знаю, на что потратить сначала, что купить? Пучок шпината, немного фарша или соли и муки, летом, может, арбуз, вообще немного помидоров тоже неплохо. Такие большие деньги, больше нашего дома, что делать, если украдут? Может, купить сестренке мороженое, она играет на скрипке, еще на двадцать третьем уроке из Кайзера, где все «до-ми, до-ми». Если струна порвется, нестрашно, купим новую. Можно вообще больше не играть на скрипке, заняться чем-то другим, например плести кошельки из стекловолокна, я видел, многие девочки сейчас этим увлекаются. Еще я хочу вывести ее во двор погулять, будут ругать шпионским отродьем, ну и пусть, в нашем доме не так много таких… Но она не пойдет, она такая трусиха, однажды ночью пришла и встала у моей кровати, испугала меня, говорит, видела во сне, что наши родители умерли, и ее руки были все в крови. Я сказал, ну умерли так умерли, кто их заставлял становиться разведчиками. Когда я это произнес, она заплакала… Как взрослые плачут, тихо, без звука.
Когда мы прощались у подъезда, он не попросил меня никому не рассказывать о деньгах. Его доверие принудило меня молчать. Впоследствии я ходил к нему в гости не из-за ящериц, а чтобы узнать, как ему живется, купил ли он шпинат и соль, и струны для скрипки. Мне было интересно, на что потратили пятьсот юаней и как выглядит его сестра. Я так ее ни разу и не увидел, она всегда запиралась в комнате, не издавая ни звука, я специально громко говорил, но все равно не слышал ни шороха.
Все раскрылось через несколько месяцев.
Солдаты решили провести еще один обыск в их квартире, и выяснилось, что сестренка давно умерла, ее труп совсем засох.
Она умерла еще до того, как мы ходили снимать деньги. Взрослые во дворе говорили, что от ее тела не исходило трупного запаха.
Когда ее тело выносили, я увидел Сяобиня стоящим у окна и сразу вспомнил его фразу: «На лице ни кровинки».
Узоры
Стена в туалете вся покрыта узорами, но видны они только мне. Эти узоры сотканы моим сердцем, мне всегда казалось, что в нем есть проход на ту сторону. Если туда что-то принести и оставить надолго, потом это будет очень сложно отыскать.
Из-за того, что это отличалось от таскания воды из колодца, я не мог понять, почему вода льется со всех сторон и собирается в чаше унитаза. У меня в душе частенько бывает пусто, просто шаром покати, особенно когда я сижу в туалете, по-большому. Мне кажется, что весь мир в этот момент отдыхает. Отдыхая, сердце сосредоточенно отбивает ритм, я больше ни о чем не думаю, – отправляя естественные надобности, не получится горевать. Я считаю, горюющий человек просто не думает о туалетных делах, у него нет ни настроения, ни времени на это, а может, и не хочется вовсе. Моего знакомого старшеклассника, Кэ Ли, признали активным контрреволюционером и посадили, а когда выпустили, он сказал кому-то, что за те девять дней ни разу не сходил в туалет по-большому, ни разу. Потом все выходило в виде черных шариков, они камешками падали в унитаз, было больно, ему казалось, он превратился в козла на привязи под палящим солнцем, который какает такими шариками. После этого он впервые за девять дней почувствовал голод. Только тогда он понял, что вернулся к жизни, что снова жив, хочет есть, и это чувство голода стало для него особенно ценным, он решил, нужно больше есть, и с тех пор самым главным для него было поесть, сходить в туалет и снова поесть. Он говорил, что знает: так будет не всегда, потому что он становился более и более голодным, а голод не вечен, он заканчивается, неважно как – наешься ты или умрешь с голоду.
Я знал его давно, и почему-то после тюрьмы он стал очень говорливым; когда человек молчит, это тоже, наверное, голод – речевой.
Слову «какать» никто меня не учил, взрослые всегда говорили, что нужно говорить «ходить по-большому». Потому что «какать» звучит некрасиво, возможно, это для них слишком образно, а «по-большому» это вроде как неконкретно, неконкретные вещи всегда красивые; например, спросить: «Сколько тебе лет» – некрасиво, а осведомиться о возрасте уважаемого господина – красиво. Никто мне это не объяснял, я говорю «какать» только про себя, у этого слова какая-то яркая, радостная энергия, часто мне просто хочется выкрикнуть: «Я пошел какать!» Это слово не воняет, только веселит.
Я вижу на стене туалета очки. Никто не смог бы их разглядеть, а я вижу две окружности, еле заметно соединенные друг с другом, возможно, это следы от установки водопровода, за этими очками нет глаз, эта оправа не для людей, она создана моим воображением.
Еще есть девушка, танцующая на ветру, ее рваная юбка – кусок отслоившейся штукатурки, многие не увидели бы ее в этом узоре, нужно очень внимательно смотреть.
Есть еще одно пятно, я сначала не мог понять, что это, а потом его края стали шире, и получился человеческий зад, как будто кто-то непонятный развернулся ко мне задом.
Я не должен так думать.
Рисовать на стене я не умел, что бы ни нарисовал, было непохоже. Если бы мир принимал тот факт, что нарисованное мной похоже на что-то совсем другое… Но я все равно не смог бы. Вообще, необязательно рисовать, на стене туалета ничего не надо рисовать; когда на душе спокойно, любое пятно на стене четче рисованного, никто тебя не беспокоит. Стена с отметинами кажется живой, а белая и гладкая – наоборот.
Чистая белая стена слепа, она не может посмотреть на тебя. Но пятна – это совсем другое дело, они, хоть и безглазые, знают, что ты смотришь на них, любой узор, получив возможность чувствовать, оживает.
Пока Кэ Ли бахвалился своей историей про козлиные шарики, у меня появилась мысль – а что, если его еще раз арестуют и посадят? Возможно, выйдя, он станет еще болтливее, а может, превратится в молчуна. Переживания, вызванные бедами и радостями, не отличаются друг от друга. И теми и другими хочется поделиться. Когда я впервые попробовал шоколад (кусочек размером с ластик), то рассказал об этом тридцати с лишним знакомым (некоторым даже дважды). Я будто ощутил вкус счастья, по-настоящему. У шоколада и счастья есть общая черта – быстротечность, от этого не спасает даже следующий кусок.
Если я попаду в новый туалет, то, скорей всего, ничего не увижу; чтобы обнаружить узор, нужно время, душевное спокойствие, сосредоточенность, тогда он бросится тебе в глаза. Ты замедлишься, глаза вдруг загорятся, появится картинка, удивительно, как ты ее раньше не видел. Это как искать воздушный шарик в небе: пока не заметишь его, кажется, что ничего там нет, а потом он становится больше и больше.
Петух Фан Юна
Я целился из рогатки в маленького петуха Фан Юна через наше заднее окно, как вдруг тот запрокинул голову и прокукарекал один раз, всего один. Он только научился этому, и его крик звучал странно, рассекая утро.
Фан Юн стоял во дворе, один, лучи низкого солнца удлиняли его тень. Он стоял лицом к ней, как будто хотел встать против своего силуэта. Когда приближаешься к своей тени, которая намного длиннее тебя, она вдруг укорачивается, а если совсем близко подойти, так и вовсе исчезает. Я как-то пробовал с ребятами, – если встать против нее, она укоротится и в последний момент сольется с тобой.
Я положил в карман трех цыплят, открыл дверь и пошел во двор.
– Эй! Ты пробовал медовую дыню? Вчера моя тетя приехала, привезла несколько штук. Сладкие, аж зубы сводит, – сказал Фан Юн.
– Не пробовал; а зачем твоя тетя приехала в Пекин именно сейчас, тут такой бардак?
– Она похудела, вчера вечером все кашляла; я в том году поймал ежа, ты слышал, как кашляет еж, один в один как моя тетя, я думал, это еж вернулся… Ты во сколько сегодня проснулся? – Он странно посмотрел на меня. Наверняка догадался, что я стрелял из рогатки по его петушку.
Я повернулся посмотреть на наши окна, они были закрыты.
Я ответил:
– Только что.
– Я давно проснулся, почувствовал, что сегодня утром что-то должно случиться, и действительно случилось.
Фан Юн был каким-то другим.
– Я знаю, о чем ты. – Я смотрел на его питомца.
Он ответил:
– Ты тоже видел, это мужчина. Взрослый. Я его не знаю.
Я сказал:
– А, то есть это не про то, что твой петух научился кукарекать.
– Нет, не про это.
Фан Юн самодовольно ждал, когда я спрошу, что же случилось. Я не спросил, достаточно на сегодня того, что петух научился кукарекать. Новых событий не должно быть слишком много, потому что в дни, когда их много, столько дел, что присесть некогда.
– У третьего подъезда соседнего дома лежит мертвец. – Говоря это, Фан Юн все время смотрел на меня. – Первой его увидела старушка, которая собирает мусор. Посмотрела и сразу ушла. Его голова на земле, он уже мертв, не знаю, от чего умер, рядом с ним совсем не много крови. – Он указал на дерево у третьего подъезда. Там действительно лежало тело. Тень дерева надежно укрывала его, поэтому сверху я ничего не видел.
– Так а чего ты не позовешь взрослых?
– Я уже пятерых мертвецов видел, ничего особенного для меня в этом нет, видел бабушку Чэн Юй, которая перерезала себе горло ножницами, это было самое страшное, было очень много крови, всю стену залило, да еще отпечатки окровавленных ладоней на ней, а этот мертвец вовсе не страшный, как будто спит. Я думаю, та старушка тоже подумала, что он спит. Поэтому она глянула на него и пошла дальше. К тому же моя тетя только приехала, она очень сильно кашляет, не хотел, чтобы эта возня ее разбудила. А ты правда слышал, как мой петух закукарекал? Этот звук и не похож совсем на кукареканье, я как услышал, подумал, что какая-то странная птица прилетела к нам на балкон.
– Подожди, давай посмотрим, какие у взрослых будут лица, когда они его увидят, как они будут вопить и причитать. Знаешь, про самоубийц говорят, что они отреклись от народа; вот когда мать Фэн Ляньсуна умерла, один очкарик выкрикивал это ее трупу. Я думаю, мертвые все слышат, просто им все равно. Против того, кому все равно, ничего не сделаешь. Мне кажется, необязательно умирать. Если не знать, что такое боль, все теряет смысл. Мне нравится втирать соль в ранки на коже – боль уходит в соль, когда ты это перетерпишь, становится очень хорошо.
– Не знаю, самоубийство ли это, я раньше его не видел, похоже, он не из нашего дома…
Людей становилось все больше.
Фан Юн оказался окружен взрослыми.
Еще несколько человек подошли к мертвецу под деревом и накрыли верхнюю часть тела старым плащом. Увидев, что тетя с балкона смотрит на него, Фан Юн заговорил с большим возбуждением. Взрослые еще не завтракали и не чистили зубы, от них исходил утренний запах.
Меня никто ни о чем не спрашивал, я ничего и не говорил. Я так и не подошел посмотреть на тело.
Где-то на краю толпы опять закричал петух, Фан Юн вдруг прервал расспросы взрослых и заговорил с еще большим возбуждением:
– Это мой петух, он сегодня впервые закукарекал.
Никто не посмотрел на птицу. Отойдя от него, взрослые начали обсуждать что-то между собой.
В результате обсуждения кто-то пошел за Хун Цзюн, девочкой, которая училась на год младше меня и единственная из тех, кого я знал, умела играть на скрипке. Она была очень красивой, мы давно хотели подойти и демонстративно плюнуть на землю перед ней, но, приблизившись, не могли этого сделать. Впоследствии подумали, что это из-за ее вечной улыбки, мы не смогли бы плюнуть в эту улыбку, вот если бы она смеялась, тогда да. Хун Цзюн слезла с багажника велосипеда и оказалась прямо под взглядами толпы. Мне показалось, она не сможет приблизиться к телу. Кто-то подтолкнул ее, и она, белая как полотно, подошла ближе. Край плаща приподняли, чтобы она посмотрела на мертвеца… Все вокруг тоже смотрели.
Заглянув под плащ, она кивнула взрослым. Она не плакала, просто хотела отойти в сторону, но все тоже отошли, так что она опять оказалась в толпе. Девочка не знала, куда деться от взглядов.
Мне хотелось взять ее за руку и вывести оттуда, спрятать от этих глаз, быть рядом, пока она плачет, и вытирать ей слезы, убежать вдвоем далеко-далеко, навстречу ветру. Но я ничего не сделал. Я возненавидел этого лежащего на земле холодного человека – он принес слишком много горя. Будто образовался запутанный клубок, который никто не смог бы расплести. Я хотел разорвать его, беспорядочно рвать, не обращая внимания на боль в руках.
Смотреть больше было не на что, я положил цыплят в карман и пошел на задний двор.
Там Фан Юн сказал мне, что он не знал, что это был отец Хун Цзюн, и что, только увидев ее, понял, как страшна смерть. Он понял это по ее лицу. Фан Юн все спрашивал меня, почему она не плакала, почему.
Он спросил, почему ее отец, чтобы совершить самоубийство, пришел из восточного района в наш западный.
Я ответил, что не знаю.
Он предположил, что это потому, что он не хотел, чтобы его дочь видела мертвеца.
Я сказал, может быть.
Он ответил, что в конце концов она все равно увидела. Все равно увидела…
Дуань У
Когда я думаю о той зиме, то сразу вспоминаю запах моего тела под хлопковой курткой, который чувствовал через воротник. Запах необычайно знакомый, без начала и конца, он был дальше всего, что я знал, и всего, что мне еще предстояло узнать. Он напоминал мне о боли.
Мы потели, предаваясь варварским, грубым развлечениям. Мальчики повыше играли в лошадей и возили на спине менее крупных одноклассников, сражаясь с такими же парочками. Северная зима, ветер, пыль и пот, смешиваясь, делали нас сильнее. Во время мытья появлялось ощущение, что я становлюсь легче, настолько легким, что, казалось, бледнею от бессилия. Чистый ребенок далеко не так силен, как грязный.
По школьному радио вещали о профилактике менингита, и мы все притихли, услышав новый термин: «…утром и вечером полоскать горло соленой водой, избегать общественных мест… сульфа пиридазин…»; Фан Юн сказал: «Менингит – это как энцефалит, Дуань У из-за этого стал дурачком…»
Я за свою жизнь не встречал никого глупее Дуань У. Каждый день после школы, проходя мимо продуктового магазина, я и хотел, и боялся увидеть его. Он был нечеловечески силен; сопли постоянно текли по губам в рот. Мне всегда казалось, что Дуань У живет в другом мире, я своими глазами видел, как он берет с прилавка сырое мясо и, стоя у разделочного стола, заваленного ножами и костями животных, ест его. Я боялся, что кто-то захочет поиграть с этими ножами, пролить кровь, закричать… Но раз за разом ничего не происходило.
Дуань У так и ел красное и белое мясо по очереди и не позволял тумакам отвлечь себя от трапезы. Мы внимательно наблюдали за ним: я как-то выдумал и рассказал ребятам, что у него есть хвост, это добавило волнения в наши встречи с ним. Нам казалось, что он на самом деле волк.
Я не следовал рекомендациям школьного радио каждый день утром и вечером полоскать рот соленой водой. Просто не мог решить, хочу ли стать как Дуань У. Кроме поедания сырого мяса, он еще при всех справлял нужду… В его жизни определенно была неизвестная мне свобода. Его эксцентричность привлекала всеобщее внимание, люди таращились, забывая закрыть рот. В дальнейшем я так и не встретил ни одного такого же отважного дурачка.
Я решил, пусть моей судьбой распорядится случай, – не полоскал рот и не принимал таблетки. Если мне суждено стать таким, как Дуань У, пусть, а если нет, то и не о чем жалеть.
Одному моему однокласснику не повезло, он был самым умным в классе (Ту Нань говорил, что чем человек умнее, тем проще ему заразиться).
Его очень долго не было в школе, а когда он снова появился, оказался очень толстым и белым, его привела за руку старенькая бабушка. Она разговаривала с другой старушкой, а одноклассник спокойно слушал, изо рта у него длинной тонкой струйкой текла слюна и капала на грудь. Он не стал Дуань У, как мы предполагали, в нашей памяти он навсегда остался таким – большим, белым и до невозможности толстым. С того момента, как впервые увидел его, я навсегда понял для себя следующее: если хочешь кем-то стать, далеко не факт, что это у тебя получится, даже если ты хотел стать дурачком.
Незадолго до того, как мне исполнилось семнадцать, я уехал из города; впоследствии мне рассказывали, что Дуань У влюбился и одну младшекласснику и каждый день после уроков ждал ее у школы. Когда она выходила, он начинал плакать, очень глупо плакать (в конце концов, Дуань У был не таким, как все, и любовь у него была не такая, как у всех). Эта девочка потом перевелась в другую школу.
Прошло больше двадцати лет, но по ощущениям гораздо больше Я вспомнил об этих событиях и людях только потому, что они из настоящих стали не настоящими, и я с трудом могу заставить себя по верить в то, что они существовали на самом деле.
