Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Антенна из дуршлага
Он пришел с другого конца двора и спросил, нет ли у меня резиновой трубки. В тот день солнце беспощадно палило. Он на мизинце показал, какой нужен диаметр. Я ответил, что трубки у меня нет, раньше была, от стетоскопа, из нее я сделал рогатку, которую потерял.
Он расстроился. Я предложил взять что-то другое: у меня была флейта, настроенная на ноту ля, с трещиной посередине. Он сказал, не подойдет.
Мы прошли мимо деревьев к большому мусорному баку в западной части двора. Он начал рыться в нем. Не зная, что именно ищет, он отверг пачку сигарет марки «Бабочка», свиную ногу и абажур с изображением орхидей. Схватив порванный цветастый мячик, он потрогал место разрыва и сказал, что резиновая трубка больше не нужна.
Он смешал полтазика жидкого корма для кур с кукурузной мукой, поместил маленький пластиковый мундштук в трещину на мяче У них было четыре курицы, одну он схватил за лапу, открыл ей клюв и вставил туда мундштук. Дам на мяч как на кузнечные меха, начал заталкивать корм в курицу Я предположил, что курица болеет. Он ответил. что нет. В одной книге описывался метод принудительного кормления пекинских уток, и он решил попробовать на курице.
Под давлением воздуха из мяча бо́льшая часть корма попадала ему на руки и лишь немного – в клюв птице. Он упрямо продолжал выдавливать корм, вытирая руки о перья, а потом ощупывал зоб курицы.
Подошло еще несколько детей, и мы все наблюдали за ним, сидя на корточках. Он сказал, что, если давать курице по полцзиня корма в день, примерно за три месяца она должна набрать три-четыре цзиня веса, а если бы это была утка, она бы набрала еще больше.
Когда курица, не выдержав принудительного кормления, погибла, он, на минуту задумавшись, достал из кармана нож. Он рассказал, что у курицы два желудка и один из них называется зоб – в нем много песка, который помогает переваривать пищу. Потом добавил, что, если во время еды попадется песок, его не нужно выплевывать, лучше проглотить – это полезно. Он вскрыл куриный зоб, и там действительно оказался песок, а также только что скормленная птице жидкая кукурузная смесь. Затем он провел ножом вниз по грудной клетке и животу курицы. Мы подошли ближе и увидели куриное сердце – оно было похоже на коричневую конфету. Положив сердце на ладонь, он сказал, что это единственный орган, который может двигаться, и что оно все еще пульсирует у него в руке, а если мы не верим, можем сами потрогать. Мы по очереди брали сердце в руки, и каждый чувствовал его биение.
Один из органов в районе ребер он не смог назвать, а остальные выложил в ряд на бетонную ступеньку. То, что он обозначил как легкие, было похоже на окровавленные пузыри.
Очень быстро появились муравьи.
Взглянув на разделанную курицу, он сказал, что она не сильно отличается от человека, но голова у кур устроена по-другому, содержимого там совсем чуть-чуть. Он нашел камень, чтобы разбить череп птицы, но мы не захотели смотреть и побежали прочь.
Он жил с дедушкой во втором подъезде, в квартире номер пять, как будто вне времени. С тех пор как мы познакомились, каждое лето он проходил мимо нас, погруженный в свои мысли; однажды он показал мне кусок чернильного камня времен династии Мин и сказал, что, если его съест роженица, это остановит кровотечение. Однажды он налепил фольгу от сигаретной пачки на зубы и открывал рот, чтобы все видели. Зубы блестели, а при движении челюстей раздавалось звонкое металлическое лязганье.
В тот день, после того как хунвэйбины из пятьдесят седьмой школы обыскали квартиру номер два в первом подъезде, где жила Чжан Жэньхуань, их вожак встал в дверях и начал говорить речь. Я узнал в нем Чжао Цяня, что жил во втором подъезде соседнего дома и был на три года старше меня.
Пока он говорил, я безотрывно смотрел на его армейский ремень – настоящий армейский ремень, с железной пряжкой, с пятиконечной звездой и надписью «01.08»[9]9
День рождения Народно-освободительной армии Китая, отмечается ежегодно.
[Закрыть]. Я давно мечтал о таком ремне, им можно было побить человека. Я все смотрел, не в силах отвести взгляд.
Дома у Чжан Жэньхуань было много разбитых и сломанных вещей, ее бабушка что-то бормотала себе под нос, стоя на коленях среди осколков стекла. Отец, склонив голову, замер на шатающемся квадратном табурете, а ее младший брат взволнованно бегал туда-сюда.
Хунвэйбиновка с маленькими глазками схватила меня за воротник, по возрасту она была где-то как мои старшие сестры. Спросив, к какому классу я принадлежу, она приготовилась ударить меня. Я ответил, что не знаю. Она спросила, из какого я дома. Я сказал, что из девятого. Обругав меня интеллигентским отродьем, она сказала, что дает мне последний шанс – нужно выбить тот табурет из-под ног отца Чжан Жэньхуань.
Я был не против, мне показалось, что ничего особенного в этом нет. Как-то я даже разбил камнем стекло в кабинете директора школы. Единственное, что меня беспокоило, – отец Чжан Жэньхуань мог упасть прямо на меня.
В этот момент мой друг вышел из второго подъезда, к поясу была привязана длинная бамбуковая палка с прикрепленным к верхней части сломанным металлическим дуршлагом, от которого тянулся провод к радиоаппарату в его руках. На голове красовались черные наушники. Крутя регуляторы приемника и внимательно смотря по сторонам, он приблизился к толпе.
Его видели и говорящий речь Чжао Цян, и все мы. Было непонятно, что он слушает, но в наушниках явно что-то звучало. Меня очень заинтересовала его переносная антенна, хоть она и была длинновата, но идея с дуршлагом казалась очень оригинальной: получившееся напоминало антенну-паутинку, о которой я читал в книге. Я подошел спросить, слышно ли что-то. Он ответил, что да, но сигнал немного скачет. Затем снял наушники и дал мне. Я услышал, как поют несколько человек, а еще кто-то читает газетную статью. Он сказал, что его катушка не совсем правильно намотана из-за очень большого количества спаек, а еще воздушный переменный конденсатор слишком мал, из-за чего происходят задержки. (Я тоже собирал детекторный приемник и антенну подключал к оконной раме, а заземление – к батарее.)
В момент, когда пряжка армейского ремня со свистом пролетела между нами, я понял, что моя зависть и стремление получить этот ремень были ошибкой – он никогда не будет моим…
* * *
Утром следующего дня мы одновременно вышли на улицу, каждый с по-разному забинтованной головой. Утренний воздух во дворе наполнился духом трагического героизма. Мы стали центром всеобщего внимания.
Он подошел ко мне и сказал, что те шарики у курицы в районе ребер – яички. У петухов они находятся в брюшной полости. Я не знал, что это такое, и он схватил себя за пах, крепко так схватил. Я сразу понял. Тогда я впервые почувствовал, что такое серьезность и преданность делу науки.
Мы не смогли продолжить разговор о яичках.
Я спросил:
– Кто ты по происхождению?
Поправив повязку и потрогав все еще синеватую щеку, он ответил:
– Мученик.
Весна
1
Яо Нань оторвал подкладку своего ватника, сразу ставшего тонким и легким. Он где-то подобрал еще не оперившегося и не раскрывшего глаза птенца воробья. Птенец был очень горячим, постоянно разевал клюв и крутил головой туда-сюда – мы были в замешательстве.
Весна часто приводит в замешательство – с открытым или с закрытым окном одинаково некомфортно. Стоя во дворе, мы ждали продавца цыплят, который приходил раз в два дня.
Накануне вечером я отпарил руки в горячей воде и, добела отмыв их, намазал все ранки маслом моллюска, и теперь руки покоились в карманах брюк. Отмытые дочиста руки становятся невероятно легкими, в них почти нет сил.
Яо Нань сказал, что для него уборка могил означает приход весны. Он не понимал, зачем в пору цветения идти к мертвым, петь грустные песни, весна вообще очень быстрая, пока все могилы обойдешь, она и закончится.
Воробушек уснул у него в ладони.
Яо Нань спросил: «Зачем убирать могилы перед весенней экскурсией?» Он большую часть года проводил в ожидании этого школьного выезда, неважно куда, – ночь накануне не спал, заранее ставил рюкзак с хлебом и водой в изголовье, ему часто снилось, что он проспал, опоздал на автобус и в слезах стоит на месте сбора один. Каждый раз после того, как ему это снилось, он обижался на всех и решал уехать подальше от этого города и людей, в нем живущих.
Кожа птенца выглядела очень древней, вся в синеватых складках. Если его переворачивали, было видно, как живот при дыхании поднимается и опускается. Новорожденные уродливы и стары, постепенно они молодеют и становятся похожи на птичек – точно так же людские младенцы рождаются маленькими старичками. Если этого птенца подбросить в воздух, он точно упадет и расшибется вдребезги, как кусок грязи.
Почему бы не бросить, ведь если он умрет, падение никак на него не повлияет.
По мнению Яо Наня, уборка могил в этом году получилась особенно захватывающей, было даже не до песен. Множество надгробий оказались сняты, на некоторых нарисовали черные кресты, а на одном написали: «Этот человек умер из-за женщины, он заслужил смерть». Я тоже видел это. Яо Нань добавил, что оставлять надписи на могильной плите бессмысленно, человек ведь уже умер, и что песни петь, что ругать его – все это до него не доходит. «Вот если бы я умер, похоронил бы себя в тайном месте, далеко-далеко, и лежал бы один, как во сне, когда опоздал на весенний выезд».
Птенец опять раззявил клюв и завертел головой. Я предложил Яо Наню дать ему поесть. Тот поднес птицу ко рту и дал ей попить своей слюны.
Яо Нань сказал, что если бы не было весенней поездки, то и весны не было бы. Если весна – это всего лишь слово, то мне оно не нужно, зачем мне то, что нельзя увидеть и к чему нельзя прикоснуться! Подумай, каково слепому: ему становится жарко, и он раздевается, но он же не может увидеть цветы, и даже если потрогает цветок персика, то для него он на ощупь не отличается от петрушки. Дай ему петрушку и скажи, что это цветок персика, разве он сможет представить себе, как выглядит весна? Или дай ему раскаленную лампочку, он обожжется, и тогда в его темной душе станет немного светлее; как думаешь, в душе загорается свет, когда чем-то обожжешься? Если да, то я бы дал ему эту лампочку, сказал бы, что это весна, и, может быть, ему было бы легче представить себе ее.
Я не люблю цветы персика. Когда они опадают, а потом идет дождь, они становятся особенно грязными. Если бы не было цветов персика, я бы не считал дождь чем-то грязным.
Воробушек требовал еще слюны Яо Наня, тот достал из кармана половину черствой потемневшей булочки маньтоу, отломил кусок, пожевал его, а потом открыл рот и позволил птице есть прямо оттуда; птенец ел с большим удовольствием и, глотая, двигал шеей. Я подумал, что он, скорее всего, выживет.
Яо Нань сказал: «Если после нашей весенней поездки занятия отменят, я буду очень рад, а если не будет поездки, то уж лучше пусть уроки не прекращаются. Весной часы идут быстрее; ты заметил, что акация уже зацвела? Нынешнюю весну мы как будто привезли с кладбища, и я хочу сменить ее на другую – пришедшую с озер, травы, влажной земли, ради этого я бы даже написал еще одно сочинение про весну, вы ведь знаете, что мне всегда удаются сочинения, кажется, одно из них читали вслух перед классом. Мой секрет прост: я никогда не пишу так, как велит учитель, но мои сочинения способны заставить учителя забыть все, что он говорил раньше. Они говорят, что у меня хорошее воображение, но я думаю, оно есть у каждого, просто многие боятся думать. Но если не будет весны, я отказываюсь думать. Весна, во время которой не о чем подумать, очень скучная; вы знаете слово „скукота“? Скукота – это то, что происходит сейчас: вы смотрите, как я кормлю маленького упитанного птенца».
В конце концов мы договорились, что завтра пешком отправимся в парк Бэйхай – устроим свою собственную весеннюю поездку. Я, Яо Нань, Сяо Цзяньцзы, Ту Нань, Динь Цзы и воробушек.
Весна была такой же, как всегда. Когда начинается очередная весна, первым делом вспоминаешь ту, что была раньше, непонятно, когда именно, но уже прошедшую.
Парк тоже был таким же, как и всегда, но, когда мы вошли туда, дышалось особенно легко.
У нас не было денег, чтобы взять лодку напрокат, не хватало даже на залог, и мы, наблюдая за катающимися людьми, думали, что их весна более наполненная, чем наша, но у каждого своя весна.
Мы стояли у кромки воды рядом с павильоном пяти драконов и рассматривали свое отражение в воде. Отражение не было похоже на наше представление о себе, на нас не было новой одежды, галстуков, у некоторых сильно отросли волосы. Это отличалось от школьной поездки, все было гораздо менее формальным, мы чувствовали себя свободными и отражались в воде наоборот.
Ту Нань пригоршнями ел цветы софоры. Он затянул ремень потуже, затем залез на дерево и срывал цветы, запихивая их под майку, которая так набилась, что совсем распухла, и, когда мы ели эти цветы из майки, они пахли его потом.
Мы гуляли по парку, постепенно забывая о заботах, и я вспомнил слово, которое сказал вчера Яо Нань, – «скукота». Я почувствовал, что оно звучит как-то по-взрослому, как слово взрослого человека. У стены девяти драконов я вдруг сказал: «Скукота», и все, включая двоих фотографов, проходивших мимо, удивленно обернулись ко мне. Я не смог сдержать смеха, указал на тех драконов и громко закричал: «Скукота!», и мы все вместе побежали, выкрикивая: «Скукота!», носились, смеялись на весеннем ветру, затем забрались на Белую пагоду, смотрели на казавшиеся неподвижными лодки на озере, на маленькие машины и людей и ощущали, как наши сердца становятся больше; мы всему говорили: «Скукота», и это новое, громкое слово разносилось далеко, звуча на всю весну.
2
Когда мы подходили к дому номер девять, ивовые венки на наших головах уже засохли, но выбрасывать их было жаль, мы хотели войти во двор увенчанные ими, чтобы все видели – мы только что вернулись из весеннего дня, мы были на весенней экскурсии, в парке Бэйхай.
Нас переполняла весенняя усталость.
Обратно шли пешком, потратив деньги на автобус на мороженое. Мороженое парило на солнце, мы шли и очень сосредоточенно ели его, в щелку ворот храма Гуанцзи было видно монахов, жгущих книги. Мы немного задержались там, но решили, что огонь в свете дня не так уж красив.
В одном хутуне у входа во двор сидел мальчик, больной эпилепсией, его скрюченная левая рука подергивалась, а из уголка рта текла слюна; проход был темным, а солнечный свет во дворе – ослепительно ярким. Мальчик был почти нашего возраста, на лбу и щеках у него проступали синие жилки. Мы впятером стояли и пялились на него, на его руку, похожую на железный крюк, и на липкую слюну, которая стекала с его губ. Очень внимательно все рассматривали. Он немного подождал, а затем с усилием заругался на нас, слова звучали неразборчиво, и слюна потекла еще быстрее.
С ивовыми венками на головах мы прошли много похожих улиц, которые нам были не очень знакомы. Наш дом находился на окраине города, за ним раскинулись огороды, и там жили крестьяне. Они ели то, что вырастили, разрезали большой баклажан и грызли его сердцевину, их темные лица терлись о белую мякоть, они громко сморкались прямо на зеленые листья. Заметив, что мы наблюдаем, бросали в нас кожуру от баклажанов. Поливая землю, они разговаривали, опершись подбородками о лопату. Их речь была полна кажущегося нам бесполезным энтузиазма.
Когда мы подошли к дому, уже вечерело. Войдя во двор, мы увидели, как Ван Дай гонит бабушку Чжан Ляна к цементному столу для настольного тенниса. В его руках тоже был пучок ивовых прутьев, намного свежее наших венков, как будто только что сорванный. Он сплел несколько прутьев вместе и с треском бил ими старушку, дети, стоявшие вокруг, кричали: «Долой псов-помещиков!» Никто не обратил внимания на то, что наши венки еще источали свежий запах зелени.
Ван Дай заставил бабушку Чжан Ляна по-собачьи ползти по столу для настольного тенниса, ее ножки, сучащие по его поверхности, казались очень маленькими, неуклюжими и смешными. Мы все слышали, как ее толстые ватные штаны терлись о цемент. Ван Дай продолжал бить и подгонять ее.
Она села на стол и сказала: «Ребятки, бабушка устала».
«Долой псов-помещиков!»
От этого выкрика ее седые волосы покачнулись.
Она снова поползла; я задумался, можно ли продолжать называть ее бабушкой Чжан. Она когда-то дала мне три помидора. Пока я их ел, она все шевелила беззубым ртом, и мне казалось, она хочет, чтобы я помог ей прожевать помидор – тот, что был особенно спелым.
Ее губы шевелились и сейчас, она говорила: «Лучше дайте мне умереть».
Ван Дай охаживал ее прутьями, и с каждым ударом поднималось облачко пыли.
Мы отошли друг от друга. Сяо Цзяньцзы, отец которого был кадровым работником, резко снял венок и подался вперед, думая, что избиение бабушки Чжан – это такая акция, доказательство классовой принадлежности. Когда он поднял прутик, я вспомнил того эпилептика, его рот со стекающей струйкой слюны, ругающий нас.
В окнах многих квартир виднелись головы взрослых. Казалось, они не осмеливались смотреть и не открывали окна.
Сяо Цзяньцзы закончил сплетать вместе ивовые прутья и поднял их, готовясь ударить, когда на втором этаже открылось окно – это была его мама, красивая и молодая. Она позвала: «Сяо Цзяньцзы, домой!» Он ответил: «Я еще немного поиграю», тогда она повторила: «Домой!» Ее голос был спокойным, негромким, но все дети оглянулись. Он был холодным, не звонким, но решительным. Сяо Цзяньцзы бросил прут и выбрался из толпы. Он только перешел в третий класс, мы неплохо общались, сегодня он угостил меня мороженым.
Открылось еще несколько окон, взрослые звали детей домой – наступило время ужина.
Я тоже пошел домой и в коридоре четвертого подъезда увидел, как Ван Дай ножницами обстригает бабушку Чжан Ляо. Она сидела на пыльном столе для настольного тенниса, вокруг лежали пряди белых волос. Я снял ивовый венок с головы и выбросил его.
На лестнице меня настигли доносящиеся из кухонь яично-луковые ароматы.
Болезнь
Мы касаемся кожи взрослых, только когда болеем. Они прислоняют свой лоб к нашему, чтобы проверить, чей горячее.
Если заболел, нужно принимать таблетки.
Самые противные таблетки – лакричные. Все дело в том, что у них обманчивосладкий лекарственный вкус. Лекарство должно быть горьким, как, например, полынь – положишь чуть-чуть на кончик языка, и горечь разливается по всему телу.
Тем утром я увидел, как пульсирует мой кровеносный сосуд. Подняв руку, заметил под запястьем жилку, которая ритмично подрагивала, – это была единственная часть моего тела, которая в тот момент двигалась. Она продолжает двигаться, даже когда ты спишь, думаешь или молчишь, бесшумно и незаметно; когда видишь это движение, начинаешь осознавать, что на самом деле никогда не контролировал себя полностью, ты ли это на самом деле? По крайней мере, не до конца, ты – не целостный ты, ведь многое, связанное с тобой, находится вне твоего влияния.
Он сказал, что болен септицемией. Когда человек рассказывает другому, что живет с какой-то болезнью, первое слово, которое приходит мне на ум, – это «философия». Я не знаю, что такое философия, слышал это слово, но не понимаю его значения. Просто кажется, что, когда человек пытается объяснить свою болезнь, это, вероятно, имеет какое-то отношение к философии.
Тогда я сказал: «Ты можешь пойти учиться на философа».
Услышав эти мои слова, он задумался. Мне показалось, что он мыслями где-то далеко – не во времени, а в смысле свободы, его было невозможно прервать или достать в этом состоянии.
Отметив для себя слово «философия», он начал играть со мной в магнитики. Мы стащили их на стройке метрополитена. Взрослые называли их мозаикой, я сперва тоже их так называл, но потом мне начало казаться, что это звучит слишком напыщенно. Поэтому мы стали называть их магнитиками – так мы придумали свой собственный язык, чтобы защитить себя. Например, шкальный рюкзак превратился в «мешок для навоза», вахтер Лао Сунь в Чубука, деньги в «листья», а полиция – в «хлопушки»… Когда эти слова слетали с губ, наш мир становился отличным от мира взрослых, это ощущение было опорой, которая помогала нам жить и наполняла уверенностью в себе.
Мы играли в «урони один» или «урони два», что было сложнее, чем «поймай все»: после того как плитки перебрасывались с ладони на тыльную сторону руки, нужно было успеть поймать их все, уронив при этом одну или две. Этот навык мы оттачивали изо дня в день.
Помимо собственного языка, мы овладели и другими умениями, которые взрослые считали совершенно бесполезными. Например, играть с магнитиками. в чижика, стеклянные шарики, кидать ножички. Это был еще один способ защитить себя. Конечно, под «собой» я имею в виду не одного человека, а нас, детей.
Он играл очень хорошо и несколько раз победил меня, – заболев, человек становится более сосредоточенным.
Помимо игры в магнитики, мы с ним обменялись словами – «септицемия» и «философия».
Должен признать, что его слово оказало на меня большое влияние. В моих глазах он отличался от обычных больных: у него не поднималась температура, не текло из носа, на нем не было повязок, он просто выглядел немного бледным, и я едва мог воспринять его как больного. Тогда я подумал, что между септицемией и философией должно быть какое-то сходство. Оба эти понятия как будто пустые, недостижимые, и, только когда ты произносишь их, они начинают существовать.
В тот день я почувствовал уважение к мальчику, который страдал от септицемии. Подумать только, именно он, а не кто-то другой, не я и не взрослый заболел этой болезнью.
Нужно признать, что это действительно было чем-то особенным. Он присоединился к нам, находясь в этом ореоле септицемии, наверняка не без причины. Я подумал, что должен проиграть ему в магнитики, – это было проявлением уважения к болезни.
Когда к нам подошел Ван Дачжи, носивший на правой руке хунвэйбиневскую повязку своего бра та. я как раз все проиграл. Он появился из дверей дома, как будто следуя за тенью красной повязки на правой руке – хотел, чтобы все увидели ее. Смотря на нас, он думал о ней. Я понимал, что он чувствует тяжесть этой руки, видит боковым зрением, как она горит красным огнем. Это незнакомое новое ощущение величия, величие должно быть именно таким.
Пока я размышлял, больной мальчик тоже почувствовал это.
Он вытащил из кармана собранные магнитики, затем взял маленькую бутылочку, высыпал из нее несколько белых таблеток, схватил их грязными руками и проглотил, как бобы. Я спросил, правда ли он их проглотил. Он сказал, да. Открыл рот, чтобы показать мне – там ничего нет.
Внезапно у меня возникло желание съесть таблетку, а точнее, я захотел проглотить ее как он. Я ничем не болел, но хотел принять лекарство, прямо сейчас. Я спросил его: «Оно горькое?» Он ответил, что безвкусное. Мне показалось, что он не искренен со мной, ведь лекарство не может быть безвкусным.
Я попросил дать попробовать одну штуку. Он согласился. Опять достал бутылочку и дал мне таблетку. Я. подражая ему, забросил ее в рот и, закинув голову, попытался проглотить. Ничего не вышло, и я выплюнул таблетку. На вкус она и правда была не горькой, даже немного сладкой. Я сказал, как странно, что лекарство сладкое.
Подняв руку еще выше, Ван Дачжи смотрел на нас.
Он убрал таблетки и сказал, что они покрыты сахарной оболочкой, но, когда попадают в живот, начинается отрыжка, похожая на воду с известью, и каждый раз, когда это случается, ему кажется, что внутри день и ночь кипит кастрюля с водой, она никогда не закипает, и накапливается много осадка. Так происходит с его алюминиевым чайником, который с каждым днем становится тяжелее, и когда он станет настолько тяжелым, что его будет невозможно поднять, он умрет. Он добавил, что нам это незнакомо и это и есть болезнь.
Ван Дачжи опустил руку и даже потер тыльной стороной задницу.
Я сказал, что ему обязательно нужно пойти учиться философии, и он спросил почему. Я ответил, что философия и септицемия очень хорошо сочетаются.
Он немного помолчал.
Затем рассказал мне, что раньше хотел стать ушэном[10]10
Ушэн – амплуа военного в пекинской опере.
[Закрыть] и выступать на сцене с алебардой и даже делать сальто. Когда приходилось бы изображать смерть, он бы выпрямлялся и с грохотом падал на землю – такая смерть была более впечатляющей, чем настоящая.
Слово «смерть» его не пугало, так же как и падение с абсолютно прямой спиной. Что он и продемонстрировал, магнитики при этом посыпались на землю.
Ван Дачжи присел и, помогая ему собирать их, спросил, что такое философия. Он поднимал плитки правой рукой, и казалось, будто на ней ничего нет.
Мальчик встал и сказал: «Философия – это наука о жизни и смерти, она связана с миром и с людьми». Я не думал, что философия именно об этом, но его объяснение, скорей всего, было точным.
После его слов мне показалось, что это именно то, что я сам думал о философии. Но если бы он так не сказал, сам я не смог бы это выразить также. В мире есть очень многое, что я не могу выразить, сегодня он открыл мне еще больше, и я впервые проиграл столько магнитных плиток и не расстроился.
У него началась отрыжка. Он попросил меня понюхать, пахнет ли известью. Приблизившись, я ответил утвердительно. В тот момент его болезнь стала гораздо реальнее.
К Ван Дачжи он не обращался. А мне сказал: «У меня дома есть одно кислое лекарство, хочешь попробовать?» Я ответил, что хочу. Он сказал: «Тогда пошли».
В его кармане гремели магнитики, я шагал рядом. Ван Дачжи закричал сзади: «Подождите! Я тоже пойду».
