Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Часть вторая. Песчинки на ветру
Чашка
Уже двадцать два года у меня хранится эмалированная чашка; за все это время ею никто ни разу не воспользовался. Во время последнего переезда она нашлась в какой-то коробке, совершенно новая; красными иероглифами на ней было написано: «Почет и слава кампании „Ввысь в горы, вниз в села“», рядом красовался большой алый цветок, а под ним – зеленые поля-террасы.
Когда я смотрю на эту чашку, в ушах раздаются громкий бой барабанов и гонгов, а перед глазами всплывают революционные лозунги, соломенные веревки, деревянные ящики, новые ватники военного образца, слезы радости и печали, клятвы на крови, лампа, под которой мать допоздна шила матрас…
Шестнадцатое августа 1969 года, железнодорожный вокзал Пекина. Отец вышел из-за колонны в шапке с надписью «реакционный авторитет». Ему дали отпуск из «коровника», чтобы он проводил меня. В глазах за стеклами очков не было глубокой печали. Он принес мне скрипку и сказал, что на ней можно будет играть в свободное от перевоспитания нас бедняцким крестьянством время. Я взял у него инструмент, говорить ничего не хотелось. Все это время я мечтал уехать из столицы, оставить позади дом и район, где меня незаслуженно принижали.
Отец ушел еще до того, как поезд тронулся, сказав, что времени дали очень мало. Возможно, он знал, что не выдержит звонка, оповещающего об отправлении состава. Я уступил место у окна однокурснику. Когда прозвенел звонок, на перроне и в вагоне громко заплакали. Никогда в своей жизни я больше не слышал такого многоголосого рыдания, слезы текли бурным потоком. Я не плакал, а спокойно сидел, лить слезы было не о чем. В своем воображении я представлял Бэйдахуан местом, где наконец смогу дышать свободно.
Я впервые ехал в поезде и с волнением рассматривал бесконечно меняющиеся пейзажи за окном. Ночью никто не спал, все беседовали, шутили, дурачились. Сейчас я уже не вспомню, о чем всю дорогу говорила наша группа шестнадцатилетних подростков. Мы воспринимали это как короткое путешествие.
Бэйдахуан (Большая северная пустошь) – какое точное название. Над головой – небо, под ногами – земля, а между ними – человек. Наше дыхание кажется здесь совсем слабым, гораздо сильнее ощущается присутствие земли, облаков, звездного неба. Это мир природы, и люди – лишь незначительное дополнение к нему.
Первого октября 1969 года в округе Дэцзюнь провинции Хэйлунцзян, где находился Шестой полк Первой дивизии производственно-строительного корпуса, выпал снег. Казалось, зима наступила слишком рано: еще не успели достать теплую одежду, в бараках не было печей, да и растапливать их никто не умел. Ученики тридцать третьей группы, дрожа от холода, лежали на сцене недостроенного зала, слушая радиотрансляцию праздничной церемонии на площади Тяньаньмэнь. Знакомые голоса, приглушенные снежной завесой и плохим качеством звука полупроводникового приемника, были совсем далекими. Устав от холода и тоски по дому, все двадцать юношей молчали. Никто не знал, что сказать, да и слов не находилось.
Я достал скрипку, думая что-нибудь сыграть (хотя на самом деле знал лишь пару простых мелодий). Я заиграл русскую народную песню «Степь да степь кругом». Печальная история умирающего извозчика прекрасно сочеталась с заснеженным пейзажем за окном. Закончив, я отложил инструмент и заметил, что большинство ребят плачут. Кто-то отворачивался, прикрывал лицо руками, другие молча смотрели на меня глазами, полными слез. Я убрал скрипку в футляр и в этот момент почувствовал, как на него глухо закапали мои слезы.
Это был единственный случай, когда плакала вся наша группа, больше такого не повторялось. Слезы иногда сильнее огня, ведь чувства, переплавленные ими, становятся крепче железа.
Зубная паста
Шел 1971 год, к тому времени я провел в Бэйдахуа – не полтора года, большая часть ребят уже вернулась домой (сбежали, не взяв отпуск). Я не хотел бежать, потому что вопрос с отцом еще не был решен. В апреле я получил письмо, в котором он сообщал, что его освободили из трудового лагеря и дела выясняются, поэтому он надеется, что я смогу вернуться домой. Отпуск мне не дали. Тогда я решил бежать вместе с одноклассником.
Был май, снег только что растаял. Однажды утром мы, увязая в грязи, пробрались от стройки водохранилища до железнодорожной станции. Чтобы избежать проверки, дождались, пока поезд тронулся, и только тогда забрались в вагон.
Мы ехали без билетов, но не потому, что не было денег, – у нас было около тридцати юаней, которые планировалось потратить в Пекине. В то время почти все, кто бежал домой из деревни, ехали зайцем. Мы воспринимали это двухдневное путешествие как возможность потренировать силы и выносливость (звучит как нечто нереальное, но именно так мы тогда и думали).
Деньги нужно было как следует спрятать, иначе их мог отобрать контролер. Перед выходом я выдавил из тюбика больше половины зубной пасты, затем разорвал его верхнюю часть, засунул туда сложенные банкноты и аккуратно закатал край.
Мы благополучно доехали до Харбина.
Затем пересели на другой поезд и продолжили путь, но в Шуанчэнбао нас высадили. Было уже поздно, шел ледяной дождь. В грязном холодном помещении вокзала кроме нас почти никого не было. Только один бородатый мужчина с раной на лице все время крутился рядом, так что мы немного испугались. Поэтому стали ждать поезд снаружи. На улице было очень темно, и лишь через какое-то время мы увидели, что со всех сторон окружены коровами, я едва не врезался головой в круп одной из них. Стадо тихо стояло под холодным ливнем, и их беззвучное присутствие пугало еще сильнее. Мы вернулись. Бородатый подошел и сказал:
– Не покупайте билеты, следующий поезд придет – смешаетесь с толпой и проберетесь в вагон.
Не послушав его, мы купили билет на короткую поездку и на рассвете сели в поезд.
Этот поезд шел до Тяньцзиня, всю дорогу мы прятались от контролеров. Приехав, целый час провели на вокзале, пока наконец не нашли туалет, через окно которого можно было выбраться на улицу.
До Пекина оставалось совсем недолго, после двух дней пути мы были очень грязными и уставшими, но счастливыми. Проведя полдня в Тяньцзине, мы решили вернуться на вокзал, но это оказалось не так просто. Билеты на платформу не продавали, так что внутрь было не попасть.
Сейчас я уже не помню, кто настоял на том, чтобы не потратить ни копейки на дорогу в Пекин. В любом случае, мы так и не дотронулись до денег спрятанных в тюбике зубной пасты.
Следующим утром на шоссе, ведущем в Пекин, появилось двое юношей (не смейтесь над этим, в те годы мы делали много глупостей). Мы шли, пытаясь поймать машину, но ни одна не остановилась, никто не захотел подвезти нас. Мы так и шагали до поздней ночи под моросящим дождем и к вечеру миновали деревню Янцунь. Измотанные и сонные, мы походили на двух призраков, парящих над дорогой. В конце концов мой спутник прислонился к дереву и сказал, что хочет немного поспать, я уснул рядом с ним, полулежа, прямо на грязной земле.
Я не знаю, сколько мы проспали, пока кто-то не начал трясти нас.
– Эй, проснитесь, проснитесь! Куда вы направляетесь? Разве можно спать под дождем! – Это был водитель, остановившийся неподалеку.
– Нам нужно в Пекин, но силы кончились. V нас нет денег на поезд.
– Откуда едете?
– Бэйдахуан.
– Из какой вы дивизии? Выпуск шестьдесят девятого, да?
– Выпуск шестьдесят девятого, Первая дивизия.
– Ого! Мой сын тоже в Первой дивизии. Да что это вы пешком домой идете? Садитесь в машину! Давайте быстрее, я подвезу вас.
Мы, мокрые с головы до ног, собрались залезть в кузов, но он возразил:
– Залезайте в кабину, сзади слишком холодно.
Нам повезло встретить хорошего человека. Он всю дорогу расспрашивал о жизни в Бэйдахуане и сказал, что, увидев нас, сразу подумал о своем сыне. Он очень боялся, что его сын тоже решит сбежать домой.
Мы быстро проехали Тунсянь и остановились в Дабэйяо. Водитель объяснил, что не сможет довезти нас до дома, и протянул нам один юань, чтобы мы дальше поехали на автобусе. Мы не хотели брать деньги, но он настоял:
– Если у вас ничего нет, берите.
Мы взяли купюру, сделав вид, будто действительно остались без денег, и за этот юань доехали до дома.
Я до сих пор переживаю из-за той истории. Мы обманули доброго человека. Когда так поступаешь с тем, кто искренне хотел помочь, потом становится очень неприятно. Из тех тридцати юаней, спрятанных в тюбике зубной пасты, мы не потратили ни одного, надеясь снова встретить того мужчину и вернуть ему долг.
Тазик для умывания
Трудно сказать, когда это началось – предметы из пластика постепенно окружили нас со всех сторон. Пластиковый линолеум, пластиковые обои, пластиковые тазики для умывания, пластиковые разделочные доски, пластиковые рюкзаки, пластиковые зубные протезы… Пластик заполонил весь мир, но, к счастью, пластиковых пельменей или пластиковых бургеров в нем никогда не появится. Пластик – материал, в котором отсутствует историческая глубина. Он напоминает нувориша, вызывающего одновременно скуку и безысходность.
В моей жизни также появилось очень много пластиковых вещей, но я всегда принципиально отказывался покупать пластиковые тазики для умывания. Я пользуюсь самым обычным, покрытым эмалью, которая, стоит только чуть-чуть задеть ее, откалывается, обнажая заржавевшие воспоминания.
Когда в Бэйдахуан пришла зима, наша группа вынужденно покинула холодную сцену и разместилась в маленьких тесных комнатах общежития. На самом деле маленькими они, конечно, считаться не могли: в каждой комнате с двухъярусными кроватями помещалось около шестнадцати человек. Однако по сравнению с соседним отрядом, где в одном большом помещении жили восемьдесят человек, наши комнаты все же казались довольно маленькими.
В этой тесноте по утрам и вечерам мы сталкивались со следующей проблемой: сидя на корточках, одновременно могли умыться лишь трое-четверо, и часто случалось, что кто-то нечаянно задевал другого задницей по лицу. Зато имелась достаточно просторная полка, на ней помещалось шестнадцать новых тазов, сложенных стопками по две-три штуки. Во время очередной проверки порядка Лао Ли спросил:
– Зачем вам столько тазиков? Одного бы вполне хватило!
Его слова оказались пророческими.
В нашем поселении колодец располагался неподалеку от винокурни, рядом с которой стояла соломенная хижина, использовавшаяся как склад. Именно она и загорелась той ночью.
Тушение пожара заставило нас, еще подростков, почувствовать, что такое ответственность и справедливость. Все схватили по тазику для умывания и побежали на улицу. Колодезная лебедка беспрерывно вертелась, по цепочке передавали воду, а когда ее не хватало, брали снег. Тазики летали вверх и вниз. Люди на крыше смело подходили к огню, поливали его водой, подгоняли друг друга, кричали. Одежда промокла, а затем замерзла, и мы, одетые в ледяные доспехи, бегали туда и обратно, передавая тазы с водой. Восторг, самозабвение и единство придавали нам сил. Благодаря большому числу людей и емкостей огонь отступал и вот-вот должен был потухнуть. И тут один из тех, кто первым забрался на крышу, неосторожно шагнул и упал, задев рукой тлеющую головешку.
Пожар был потушен, и мы, возбужденные и пропахшие дымом, вернулись в общежитие. Только когда я пошел умываться, заметил, что все тазики остались у склада, мы забыли о них. На полке стоял лишь один, принадлежавший однокласснику, обжегшему руку. Он первым выбежал наружу и ничего не взял с собой.
На следующее утро все пошли к пожарищу. Я в жизни больше не видел так много испорченных тазиков… За ночь бросков и падений они потеряли форму, на них появились вмятины и дыры. Говорили, что несколько более-менее целых уже успели забрать девушки. Ни один из наших тазиков не вернулся в общежитие.
Старик Ли сказал:
– Эти старые соломенные хижины сгорят – и не жалко, они не стоят и одного тазика. Глянь, сколько перепортили, да еще и человек обжегся.
Его слова звучали обескураживающе, мы думали по-другому. Мне казалось, что той ночью проявился особый дух, тазики были пустяком, а вот дух имел значение. Никто не расстраивался из-за сломанного тазика. Впоследствии старика Ли раскритиковали за его странные слова.
Позже тот одноклассник с ожогом признался, что боролся с индивидуализмом. Он сказал, что защищал свой личный интерес – не взял свой тазик, в результате только тот и остался целым. Я еще долго недоумевал. Не знал, действительно ли он так думал в тот момент или просто сказал это ради пущего эффекта. Одно было ясно: его тазик остался целым случайно, потому что в спешке все просто хватали первые попавшиеся.
После того случая я стал многое воспринимать по-другому, не так наивно, как раньше, неожиданные высказывания разрушили пыл и решимость шестнадцатилетнего меня. Я начал думать о том, что, возможно, слова старика Ли были не так уж и далеки от истины, особенно после того, как в соседнем отряде один ученик получил ожоги лица, пытаясь потушить загоревшуюся кучу хвороста.
«Молодость» – важное слово, его трудно понять до конца, лучше вместо этого ценить каждый момент и каждое событие. На самом деле я не могу вспомнить что-то особенное, опираясь только на это слово. Может быть, я по-настоящему пойму это время, лишь когда доживу до возраста, в котором люди часто говорят: «А вот раньше…»
Жук-нарывник
Когда пришло время мерить температуру, медсестра с лошадиным лицом вставила термометр ему под мышку. Он слегка улыбнулся. Затем она села прямо напротив и начала внимательно следить за ним, стреляя взглядами, как автоматной очередью. Прошла минута, и у него так и не появилось шанса просунуть правую руку за воротник, чтобы постучать по кончику термометра.
Существует множество способов поднять температуру на градуснике. Конечно, если действительно будет жар, тебя признают больным. Но если тело недостаточно горячее, можно использовать методы физического воздействия для того, чтобы заставить ртутный столбик добраться до нужного уровня. Их довольно много, он овладел самым незаметным. Нужно потрясти верхний кончик градусника, тогда ртутный столбик начнет постепенно подниматься. Примерно после десяти легких потряхиваний можно достичь желаемой температуры – между тридцатью восемью и пятью и тридцатью девятью градусами. Конечно, важно правильно рассчитать силу. Ради этого он проводил бесчисленные тренировки, доводя технику до совершенства и сломав при этом шесть градусников.
Сегодня он уже седьмой раз за месяц пришел мерить температуру. Медсестра с лошадиным лицом застыла перед ним, словно агитационный плакат, выставленный на всеобщее обозрение. Он попытался заискивающе улыбнуться, но ее взгляд остановился на одном из его сгнивших зубов. В следующий раз он улыбался не открывая рта.
Методы поднятия температуры у каждого были свои. Плосконосый зажимал термометр под левой мышкой и двигал его туда-сюда правой рукой. Однажды во время эксперимента его движения были слишком заметными, а температура повышалась слишком медленно, и когда ртутный столбик добрался до тридцати восьми градусов, подмышка сильно покраснела и от нее запахло тухлым яйцом.
Лао Цзянь из столовой использовал другой способ. Однажды он прихватил несколько булочек маньтоу, только что из пароварки, и, придя в поликлинику, незаметно вставил термометр в одну из них. В тот раз он не рассчитал время, и ртуть поднялась до сорока двух градусов. Лао Цзяня немедленно отправили в реанимацию. Через пять минут вернули обратно с заключением: «У маньтоу спал жар».
Придумывая свой способ, наш герой вдохновлялся одним трюком, совершаемым во время курения: если табак слежался, просто поставьте сигарету вертикально и немного постучите ею о поверхность – табак ссыпется вниз, и тогда получится прикурить. Ничто не может противостоять инерции, включая ртуть в термометре. Он ни с кем не делился своим изобретением.
Через пару минут медсестре с лошадиным лицом, вероятно, надоело смотреть на него, и она начала искать что-то в ящике стола. Тогда он медленно поднял правую руку, потрогал волосы, а затем сунул ее под воротник. Его движения были четкими, как у человека, привыкшего чесаться. Он продолжал пристально смотреть на белую голову напротив, надеясь, что в ящике лежит что-то интересное: любовные письма, фотографии – что-то, от чего она не сможет оторваться. Один, два, шесть раз. Медсестра как раз закрывала ящик, а температура была всего тридцать семь и пять. В последнюю минуту он сильно стукнул по термометру и услышал ясный глухой звук из подмышки. Этот звук эхом отозвался в его сердце – градусник разбился. Холодея от страха, он чувствовал, как теплая жидкость стекает по левому боку. Медсестра подняла взгляд, объяв его огромными белками глаз.
– Давай его сюда.
– Что? – Он притворился, что не понял, и посмотрел на дверь у него за спиной.
– Градусник!
Он ощупывал себя, как будто рука попала под воротник по ошибке, но в конце концов вытащил термометр с отломанным кончиком. Лошадиное лицо медсестры вытянулось еще сильнее. Она поместила термометр под солнечный луч, внимательно его осмотрела, а затем взяла ручку, что-то написала на бумаге, оторвала листок и передала ему:
– Иди оплачивай! Сегодня температуры нет!
Встав, он учтиво взял бумагу, теплые капли ртути скатились на пол, и он заметил, как что-то блестящее зашевелилось, разбежалось в разные стороны. Развернувшись, он вышел из конюшни. Уже на улице увидел, что было написано на листке: «Стоимость термометра – 2,65 юаня».
Девушка, принимающая оплату, раскрыла ему тайну:
– Что не так с этой образованной молодежью? Заимевшие увольнение по болезни за пять дней сломали тридцать термометров!
Она говорила правду: увольнение по болезни нужно было именно заиметь. После нескольких жалоб у тебя находили какой-то недуг и можно было вернуться в родные края. Для А Хуа, например, он нашел способ заиметь болезнь, чтобы оформили увольнение по состоянию здоровья. (Хотя слово «заиметь», мать его, довольно грубое. Иметь – как будто заниматься этим самым. Иметь невесту, иметь женщину, иметь всех подряд; с другой стороны, иметь революционные взгляды, иметь производственный план – слово то же самое. Имеем некоторую неясность.) В день, когда А Хуа делали электрокардиограмму, он взял с собой бутылку водки байцзю и немного чайных листьев. Перед обследованием он сказал ей сделать пару глотков водки, а затем они четыре раза пробежали с первого на пятый этаж и обратно. После этого А Хуа пожевала листики чая, чтобы избавиться от запаха алкоголя. Получилось сто тридцать восемь ударов в минуту с шумами, в конце концов ей поставили диагноз «порок сердца» и отправили домой в Шанхай. В ночь перед отъездом она целовала его, плакала и снова целовала, его лицо было покрыто ее слезами и слюной. Он посчитал свой пульс: сто сорок три удара в минуту – гораздо эффективнее водки.
Сегодня нет температуры, сегодня нет температуры, сегодня нет температуры – он брел обратно в общежитие. В комнате никого не было, все ушли на работу. Он немного посидел, затем достал баночку и подставил ее под солнечный свет. Внутри лежало пять мертвых жуков – желто-черных шпанских мушек. Их черные спинки были покрыты мягким ворсом, надкрылья украшали два ярко-желтых пятна, похожих на глаза на черном лице. Эти насекомые действительно выглядели величественно даже будучи мертвыми. Черный и желтый – он смутно помнил, что в каком-то фильме эти цвета использовались только для королевских особ. Или он ошибся? Может, это цвета похорон? Похороны. А вдруг и правда отравишься насмерть… Он спрятал бутылку под одеяло.
В прошлый раз, приехав в Шанхай навестить родных, он купил пачку сигарет с «мягкой головой» (с фильтром) и пошел к мусорщику дедушке Ли. Тот был когда-то уличным торговцем мазями и снадобьями, которые иногда лечили, а иногда калечили. Позже кто-то разоблачил дедушку Ли, узнав, что он смешивал опилки, кирпичную крошку, мед, средства от грибка на ногах и делал таблетки, которые вредили людям. Когда его прорабатывали, дедушка Ли, чтобы оправдаться, цитировал Мао Цзэдуна: «Смерть может быть тяжелее горы Тайшань, а может быть легче пушинки». Тетушки, ответственные за проработку, задали ему хорошую взбучку, после чего он сменил профессию и стал мусорщиком.
В тот день, выкурив две сигареты, он спросил дедушку Ли, что может вызвать кровь в моче. Этот вопрос он уже задавал своему третьему дяде, который принимал пациентов в больнице. Дядя ответил: «Это может быть при воспалении почек, нефрите». Чепуха, он мечтал о нефрите, но никак не мог заболеть им. Он снова спросил: «А если не болеешь нефритом, как сделать так, чтобы в моче была кровь?» Дядя был очень озадачен – он знал, как лечить болезни, но не знал, как их вызывать.
Дедушка Ли выкурил еще три сигареты и прошептал слова, которые, словно холодный ветер, проникли ему в ухо: «Жук-нарывник». Он переспросил, но старик лишь молча продолжил курить. Когда он собирался выходить, дедушка Ли произнес: «Ешь не больше половины жука за раз».
На юге нарывников можно найти в полях. Он поймал пять штук, высушил их и, как драгоценность, аккуратно сложил в маленькую баночку, которую привез с собой.
Когда все в общежитии уснули, он вытащил из-под одеяла баночку и достал жука. Ворсинки атласно блестели, два желтых пятна на спинке угрожающе уставились на него. Он разделил тельце жука, проглотил одну половину и лег на кровать. Ему казалось, что половинка жука ползает у него в животе, и он плотно закрыл рот, боясь, что она выберется наружу.
Ночью ему приснилось, что он мочится в храме, а множество будд смотрят на это. Река красной жидкости вылилась из него, растеклась по храму и превратилась в облака утренней зари. Среди них стояла А Хуа, с глазами, по-прежнему полными слез, и звала его. Проснувшись среди ночи, он почувствовал вздутие в животе, взял фонарик и вышел наружу. Посмотрел на свою мочу – отклонений не было. Вернувшись, он больше не смог уснуть и, уже не думая о предупреждении старика, вытащил вторую половину насекомого и проглотил ее, чтобы половинки мертвого жука воссоединились. Расставание с А Хуа было невыносимым.
Утром он встал первым и снова пошел в туалет. Моча была очень теплой, но в ней не обнаружилось ни одного вкрапления красного цвета. Поняв, что жук не произвел никакого эффекта, он так разволновался, что весь вспотел.
Целый день он пил горячую воду из термоса, стакан за стаканом, то и дело ходил в туалет, но ни малейшего признака изменений в организме так и не было. Он снова достал ту баночку и пристально рассмотрел ее содержимое: казалось, что высохшие глаза жука уставились на него, как будто хотели съесть. «Что за ерунда, – подумал он, – сначала съел половину, а теперь целого, и ничего не произошло!»
Ночью, пока все спали, он потихоньку вытащил еще одного нарывника и проглотил его. На этот раз ему показалось, что жук в животе не только ползал, но еще и летал. Увлеченный этими ощущениями, он уснул. В ту ночь он не видел снов. Утром, проснувшись, снова пошел в туалет. Как только начал мочиться, почувствовал сильное жжение. Опустив взгляд, он увидел, что моча была красно-желтой с примесью крови. Тут же остановив мочеиспускание, он вернулся в общежитие, взял бутылку от бай-цзю, собрал оставшуюся мочу и поехал в больницу.
Врач-терапевт доктор Ма проверил пульс, а затем с помощью стетоскопа прослушал грудную клетку, спину и живот. После этого осмотрел язык, веки и, осуществив все стандартные манипуляции, спросил:
– Что вас беспокоит? – Хотя, по логике, этот вопрос врачу должен был задать он.
– Жар, кровь в моче, – сказал он и показал бутылку от байцзю, наполненную мочой.
Доктор Ма не понял его.
– Вчера слишком много выпили?
– Нет, это моча. В моче кровь. – Он встряхнул бутылку.
Доктор тут же подался назад и, задержав дыхание, выписал направление на анализ.
За лабораторным столом сидела медсестра Лошадиное лицо. Он протянул ей бутылку.
– Что это?
– Моча.
– Чья?
– Моя.
– Так не пойдет! Тебя не просили сдавать анализ, а ты уже все подготовил. Кто знает, твоя ли это моча!
Да это не медсестра с лошадиным лицом, а страж ада Ма Мянь, демон с головой коня.
Он вспомнил тех двух насекомых и внимательно прислушался к ощущениям ниже пояса. Не страшно! Жжение еще не прошло.
– Тогда я могу помочиться прямо здесь!
– Хулиган! – Лошадиное лицо кокетливо приподняла уголок рта и позвала: – Лао Ли! Сопроводи этого юношу в туалет. Главврач сказал, что если эта образованная молодежь хочет получить увольнение по болезни, то их ждет очень тщательная проверка.
Лошадиное лицо спихнула задачу на опытного разнорабочего. Лао Ли согласился.
Они зашли в туалет, и, когда он собрался действовать, Лао Ли уставился на его промежность. Ну и как тут что-то выдавишь?
– Не могли бы вы отвернуться? Что интересного в мочеиспускании?
– Так не пойдет, – твердо сказал Лао Ли. – Вчера на собрании главврач приказал: не давать увольнение ни одному хорошему человеку и не ставить ошибочный диагноз ни одному плохому.
Он изо всех сил нажимал на живот, но все равно ничего не выходило. Лао Ли сглотнул, подошел к крану и с шумом открыл его. Затем снова уставился на пациента. Это и правда сработало – как только вода зажурчала, у него тоже получилось. Он внимательно посмотрел на свою мочу – красноватый оттенок все еще присутствовал, и это его несколько успокоило. Наполнив маленькую бутылочку, он протянул ее старику. Лао Ли принял бутылочку, словно это было подношение богам, и осторожно понес в лабораторию.
Когда появились результаты анализов, он увидел на бланке четыре жирных плюса.
«Какие же ядовитые твари! Всего две штуки – и завалили здорового парня!» – подумал он.
Эти плюсы на бланке заставили его и в самом деле почувствовать себя больным. Держась за поясницу, он отправился в кабинет терапевта. Доктор Ма как раз пил чай. Он с трудом зашел внутрь и положил анализы на стол. Увидев результат, доктор так растерялся, что его рука с чашкой задрожала. Затем он попросил его протянуть руку для пульсовой диагностики и в конце концов вымолвил лишь:
– Вот это да!
Он вспотел от страха, решив, что врач имеет в виду нарывников. Доктор выписал ему рецепт.
Он сидел неподвижно. А когда доктор Ма протянул ему бумаги, попросил:
– Доктор, поставьте мне диагноз!
– Диагноз пока не могу поставить, но могу выписать больничный на неделю.
– Больничный мне не нужен, нужен официальный диагноз. Здесь ни больниц, ни лекарств – ничего нет. Я поеду в Шанхай лечиться.
– Пропейте сначала лекарство, потом поговорим. – Доктор Ма взял чашку с чаем и забыл о нем.
Он же поставил на стол бутылочку с мочой, что держал в руках:
– Вот! Посмотрите, в моче есть кровь, и вы только что сказали: «Вот это да!» Мао Цзэдун учил нас: «Нужно спасать умирающих и помогать раненым, придерживаясь идей революционного гуманизма».
Доктор долго не мог проглотить чай, но в конце концов открыл ящик стола и написал диагноз на бланке – «острый нефрит».
Он встал, поблагодарил врача и вышел из кабинета, забыв бутылочку с мочой на столе.
Наконец-то получилось заиметь увольнение по болезни.
В день отъезда Плосконосый провожал его на железнодорожной станции. Незадолго до отправления поезда он достал баночку с жуками и отдал товарищу:
– Это вызывает воспаление почек: если вечером съешь одного, на следующий день будет кровь в моче. Запомни, не больше одной штуки.
Плосконосый посмотрел на насекомых и тихо заплакал, то ли от благодарности, то ли от грусти вызванной расставанием.
Поезд тронулся. Он так никому и не рассказал о своем способе повышения температуры. Все дело в том, что это было его собственное изобретение, таким жалко делиться с кем-то.
