Текст книги "Дом номер девять"
Автор книги: Цзоу Цзинчжи
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Зернышки
Деревня, куда меня отправили на перевоспитание трудом, называлась Эрлуншаньтунь, располагалась она к северу от Харбина, перед местечком Лунчжэнь. Поезда стоял и на станции всего две минуты.
Я прожил в том месте шесть лет, все дни отличались друг от друга; это время никогда не повторится.
В детстве мы ели сладкое особым образом: разворачивали конфету, пару раз облизывали ее и заворачивали обратно. Через некоторое время снова разворачивали и снова облизывали. Таким образом растягивали удовольствие.
* * *
Тэмин без шапки, кудрявый, появляется из-за снежной завесы с черным футляром от скрипки под мышкой.
Из открытого футляра раздается гудение. Тэмин учит меня играть на скрипке. Он говорит: «Открой Кайзера на двадцать пятой странице, начнем с восьмого такта».
* * *
У Сяо Фэна была астма, каждое утро он съедал кусочек имбиря и ложку меда. Мы внимательно следили за каждым его приемом пищи. Он ел так медленно, будто мед был несладким.
В свободное время Сяо Фэн мастерил стиральные доски, ножовкой выпиливая на них узоры. Однажды кто-то во время драки сломал доску с только что вырезанным узором. Сяо Фэн взял лист бумаги, сделал оттиск, а потом нашел новую доску и повторил узор.
В качестве материала для досок брали древесину липы, так как она была очень светлой.
* * *
Глаза у Моргало были навыкате, и, когда я видел его, на ум сразу приходила цитата Мао Цзэдуна: «Мир принадлежит вам и в то же время нам, но в конечном счете он ваш». Говоря что-то, он постоянно хрустел пальцами: щелк, щелк, щелк… Десять пальцев по очереди слева направо и обратно, по кругу.
Однажды Моргало сказал, что автор романа «Как закалялась сталь» – Островский. Казалось, такая длинная фамилия должна принадлежать великому человеку.
* * *
Ни Вэй знал песню из индийского фильма «Бродяга». Он выучил ее в Пекине, по записи на грампластинке и исполнял очень похоже, но редко, и не давал нам текст. Мы очень любили эту песню и предложили Ни Вэю пачку сигарет «Путао», но он отказался, говоря, что эта песня очень сложная. Было понятно, что на самом деле он хотел быть единственным ее исполнителем, привлекая таким образом внимание девушек.
Тогда мы начали петь ее как получится. Ни Вэй был недоволен. Он прилег на стог пшеницы поспать. Грустная баллада в нашем исполнении превратилась в веселую песенку. Пока мы пели, девушки смотрели на него. Он жевал зерна пшеницы.
* * *
Чэнь Ган, переболев менингитом, стал дурачком. Однажды вечером в тусклом свете лампы он внезапно воскликнул: «Я видел сон!» Мы спросили, о чем был его сон. Он сказал, что ему приснилась небесная красавица. Мы спросили, что она делала. Он ответил, что дева принимала ванну. Подумав, что скромный на вид Чэнь Ган на самом деле довольно развратен, мы больше не спрашивали его о сновидениях, а завернулись в одеяла и тоже приготовились увидеть красавиц во сне, и совсем необязательно, чтобы они были в ванной.
* * *
У И Биня кончился гуталин, а в тот день ему очень хотелось поехать в уездный город.
Сначала он намазал носки ботинок зубной пастой, блестеть они не начали, но появился запах мяты.
Тогда он выбежал наружу с обувью в руках. Я видел, как он тер свои туфли о шею быка; тот стоял неподвижно, казалось, ему нравилось.
Ботинки засияли и запахли настоящей коровой.
* * *
Под закатными облаками Лю Вэнь кипятил в тазике белье: мы все страдали от вшей. Недавно он влюбился в Чу Тин из свиноводческой бригады и сказал, что ему нужно измениться – стать более зрелым и чистым.
Погруженный в свои мысли, Лю Вэнь варил одежду. Он переворачивал вещи с помощью ветки (все полиняло и приобрело странный цвет).
Глядя, как он стирает, я почувствовал, что все мое тело зачесалось.
* * *
Я сидел под тополем, когда Ма Пин вернулся с Южной горы. Он дал мне три маленьких желтых яблочка и сказал, что они называются «Хуан Тайпин» и на вкус немного терпкие и кислые.
Я смотрел на эти три маленьких плода в послеполуденном свете. Я не мог их съесть, поэтому лишь понюхал и выбросил. Хуан Тайпин – очень похоже на человеческое имя.
* * *
У председателя райкома был работавший на шести батарейках граммофон с ручным заводом. Каждый день он слушал лингафонный курс английского языка. Иногда ремень ослабевал, и звук становился низким.
Такого же эффекта можно было добиться, если перевести скорость с семидесяти восьми оборотов на тридцать три, а если повысить ее, звук становился высоким. Мы очень интересовались граммофоном, но председатель прятал батарейки. На самом деле аппарат работал даже без батареек, но звук был очень тихим. Таким тихим, что мы не могли повторить его.
* * *
Спокойно сходить в туалет по-большому было невозможно: комары постоянно кусали за задницу. Из-за этого было сложно сосредоточиться на процессе, и однажды Лю Вэнь, не до конца справив нужду, побежал обратно в общежитие. При свете масляной лампы он попросил Ма Пина помочь ему посчитать волдыри – их оказалось двадцать три. Лю Вэнь с тяжелым настроением неподвижно сидел на краю кана.
Ма Пин сказал: «Когда идешь в туалет по-большому, нужно брать с собой две сигареты и курить, пуская дым за плечо».
* * *
Маньшэн, щеголявший в офицерской шинели, вовсе не был сыном какого-то важного чиновника. Мы решили подкараулить его вечером и хорошенько проучить. Для этого попросили немого мальчишку выманить Маньшэна наружу, а потом все вместе набросились на него с кирпичами и бутылками в руках.
Несколько человек даже еще не успели подключиться, как он сдался.
На самом деле никто из нас не мог бы одолеть его один на один. Он был старше нас и владел особым мастерством: наполнял бутылку водой, хлопал по горлышку, и дно бутылки отлетало.
На следующий день он появился с повязкой на голове, по-прежнему в своем пальто. В столовой ему приготовили специальную еду для больных – лапшу с маслом сычуаньского перца. Он стал еще более привлекательным, и все из-за этой повязки.
* * *
На залитом нами катке помещалось от силы два-три человека. Однажды ночью я увидел девушку, которая очень хорошо каталась. Это была Жэнь Сяо’янь из инженерного отряда.
Вернувшись в общежитие, я записал в дневнике: «Тебе нужно быть более упорным, прошло уже три дня, а ты до сих пор не научился кататься задним ходом, даже Лао Цзянь, начавший учиться позже, почти догнал тебя. С завтрашнего дня занимайся по три часа в день, не бойся ни холода, ни усталости… Если не хватает времени днем, тренируйся вечером».
Закончив писать, я выбежал на улицу, но Жэнь Сяо’янь уже не было.
* * *
Возвращаясь в Пекин, Мяо Цюань сел в грузовой поезд. Состав не остановился на станции, но он успел заскочить в него и, махнув пустым рюкзаком, продолжил путь.
Как только поезд тронулся, стемнело. Я шел один по снегу и вернулся в общежитие уже поздно вечером.
Забравшись в постель, я почувствовал, что одеяло пахнет мной.
* * *
Когда мы вернулись с разгрузки цемента, уже рассвело. Ма Пин сказал, что не стоит ложиться спать, а лучше съездить в Дэду за шапками. Мы поехали, и он купил шапку из овчины, а я – из собачьей кожи.
На обратной дороге я уснул, не снимая шапки, а проснувшись, заметил, что на нее стекла струйка слюны. Ма Пин не спал, он не хотел отпускать ушки своей новой шапки и неподвижно сидел, водрузив ее на голову. Шапка действительно была очень дорогой.
* * *
У Чжао’и в детстве переболел полиомиелитом, из-за чего у него были проблемы с ходьбой. Все звали его До-ре-ми. Он хорошо играл в шахматы: одновременно обдумывал следующий ход и следил за тем, чтобы сопли не капали на рубашку. Во время сборов на провинциальный чемпионат доктор Ли велел ему принять две таблетки антигистаминного препарата. После того как он их выпил, сопли перестали течь, но У Чжао’и заснул прямо за шахматной доской.
* * *
Вэньцзе исполняла роль Сяо Чанбао, но не могла попасть в высокие ноты. Позже Ма Ли помогала ей петь на сцене и, чтобы зрители видели, что поет именно она, всегда стояла на краю сцены. Вэньцзе расстроилась и начала играть хуже. В конце концов решили, что Ма Ли будет играть Сяо Чанбао, но зрителям это не очень понравилось.
* * *
Ван Гуанфу, студент из Тяньцзиня, написал в письме моей одногруппнице Фэн Ли, – когда они завтра встретятся в столовой, он скажет: «Сегодня такая хорошая погода!»; если она согласна, то пусть ответит: «Я – студентка из Пекина», а если нет, то пусть промолчит.
На следующий день Ван Гуанфу, взяв еду, подождал, пока Фэн Ли тоже получит свою порцию. Он посмотрел в окно и дрожащим голосом произнес: «Сегодня такая хорошая погода!» И все восемь девушек из общежития Фэн Ли в один голос ответили: «Я – студентка из Пекина».
Ван Гуанфу не притронулся к еде. Он понял, что Фэн Ли всем показала его письмо.
Позже Ван Гуанфу уехал в Бэйань и попытался покончить с собой. Он трижды ударил себя ножом, но не умер. Все считали, что это могло быть связано с шуткой Фэн Ли. Девушки так не думали, но, когда Ван Гуанфу вернулся, они все разом уехали в гости к родным.
* * *
Зерна отличаются от бусин, которые можно нанизать на нитку. Зерна независимы: когда их собираешь, они рассыпаются, и при уборке их нужно брать по одному. Настоящие воспоминания – не бусины, а зерна, их не соединишь нитью. Зерна могут превратиться в истории, но истории – это как большая мягкая маньтоу, белая и рыхлая, это не то же самое. В Пекине, в храме Юньцзюйсы хранятся буддийские реликвии, которые, по слухам, раз в несколько сотен лет излучают свет. Это тоже своего рода зерна, то, что кристаллизовалось в результате сожжения. Внимательно изучая их с близкого расстояния, я ощутил безбрежную, непостижимую даль. Это останки будды, их существование объясняется очищением и совершенствованием. Они образовались благодаря многим дням и ночам, состоявшим из пищи, воды, мыслей, священных текстов, фекалий и так далее. Эти совсем маленькие предметы, похожие на песчинки, никогда не исчезнут, и здесь нет героизма, романтики или политики. Они существуют, только когда кто-то смотрит на них.
Симулянт
1
Когда заходишь в больницу, всегда появляется одно и то же чувство, даже спустя десять лет. Возможно, это связано с неизменным запахом лекарств, глазами больных и звуком шагов врачей, мнящих себя Спасителями. Разница лишь в том, что иногда ты приходишь туда как здоровый человек, а иногда как пациент. С точки зрения больного, доктора похожи на коллекционеров антиквариата: они заглядывают тебе в рот, проверяют цвет языка, холодным стетоскопом прослушивают грудную клетку с обеих сторон и убирают его только после того, как нагреется. Проделав все это, они все равно спрашивают, что у тебя болит. Затем называют диагноз, который ты давно хотел услышать, выдают рецепт, который нужно оплатить, и лекарства, которые нужно получить и принимать. Это обычная процедура при несложных заболеваниях.
Самая серьезная хирургическая операция, которую я перенес, – удаление зуба в Бэйдахуане, довольно неприятный опыт. Будучи вымотан до предела, я решил пожертвовать одним здоровым зубом в глубине челюсти, чтобы получить два дня больничного. Стоматологом была молодая девушка. которая обучилась специальности всего за несколько дней. Когда я сказал, что хочу удалить зуб, она, стараясь скрыть волнение, начала вертеть в руках стамеску и молоточек, думая, что выглядит как опытный каменщик. Меня это напугало, и я задумался, хорошая ли это была идея. Когда она делала укол обезболивающего, то упомянула две незнакомые мне акупунктурные точки, сказав, что укол в эти точки будет более эффективным. Через двадцать минут она приступила к делу, начав долбить и ковырять десну. Я закричал от боли. Она вынуждена была остановиться, но, вспомнив дозу анестетика и процесс его введения, пришла к выводу, что больно быть не должно. Но мне действительно было больно. Тогда она предложила использовать в качестве анестезии иглоукалывание, крайне популярное в те годы (о нем даже фильмы снимали). Она воткнула мне несколько серебристых игл по обе стороны губ, и легкая боль от них успокоила меня. Дальнейшее удаление зуба больше всего напоминало разрушение бетонной плиты. От меня требовалось изо всех сил держать голову ровно, чтобы она не дергалась при ударах молотка. Это было очень сложно. Девушка вспотела, и я начал сожалеть, что решил обменять два дня отдыха на страдания от боли, которые были сильнее, чем страдания от труда. В итоге в тот день зуб был выломан, но корень остался в десне. Я посмотрел на окровавленные осколки зуба и остановил попытки стоматолога его выковырять.
Тяжело дыша, она выписала мне больничный на три дня, и эти три дня я каждый день ел маленькую тарелку лапши (той, что с маслом сычуаньского перца), но зуб продолжал меня беспокоить, и я начал думать, что придется есть эту лапшу до конца жизни.
Прошло больше десяти лет, корень того зуба все еще иногда болит, болит глубоко и сильно, напоминая о труде.
2
Самое тяжелое заболевание в моей медицинской карте, которая, возможно, все еще хранится в больнице железнодорожников, вероятно, записано так: протрузия межпозвоночного диска в поясничном отделе. Этот диагноз стал причиной моего возвращения в Пекин из деревни в провинции Хэнань (в 1975 году меня перевели из Бэйдахуана в производственную бригаду в деревне уезда Жуян) – из студента я превратился в рабочего с городской пропиской. Хотя, честно говоря, никакой протрузии у меня не было.
Понятие «увольнение по болезни» многим незнакомо, означает оно примерно следующее: возвращение образованной городской молодежи, направленной на работы в сельскую местность, обратно в город по причине серьезной болезни.
В те годы я все время искал недуг, который позволил бы мне получить увольнение, но при этом его было бы трудно обнаружить. Большую часть своих медицинских познаний я получил именно в тот период, из книги «Руководство для врачей сельской местности». Она была чрезвычайно распространена, по популярности ее можно было сравнить с настенными календарями. В «Руководстве» содержались шокирующие фотографии проявлений сифилиса, язв и прочего, что также дало мне некоторую информацию о венерических болезнях. Говорят, в то время инфекции, передающиеся половым путем, были практически искоренены по всей стране, про СПИД еще никто не слышал, и я не знаю, для чего вообще опубликовали те снимки.
Решив симулировать заболевание, которое сложно диагностировать, – протрузию межпозвоночного диска в поясничном отделе, – я для начала вызубрил всю необходимую информацию, тщательно изучил процедуру обследования и симптомы, от которых страдали больные. Обследование проходило в больнице железнодорожников, хирург, осматривавший меня, оказался очень опытным, это было видно по его подходу к диагностике. Протрузию не видно на рентгене, диагноз ставится исключительно по симптомам. Например, больной, лежа на спине, не может поднять ногу и потянуть на себя большой палец ноги, в стопе часто возникают стреляющие боли, а также появляется дискомфорт при кашле или дефекации. После обследования медик пришел к выводу, что я идеальный пациент (встав с кушетки после осмотра, я еще пять минут делал вид, что мне очень тяжело, и в тот момент мне казалось, что я действительно болен). Мне поставили диагноз – добиться этого было непросто. Отчасти доктор сделал это из сочувствия, зная, что я – один из отправленных на перевоспитание в сельскую местность.
В 1977 году, после восьми лет, проведенных в деревне, я наконец вернулся – здоровым, но в статусе больного. Впоследствии освобождение по болезни стало основной причиной возвращения образованной молодежи в город. Многие придумывали самые невероятные недуги, а некоторым даже удавалось обмануть анализы и рентген.
С тех пор я изменился. Наступил возраст, когда болезни приходят без необходимости симулировать их. Я давно не прохожу обследования и не обращаюсь к врачам, потому что каждое их слово вызывает у меня тревогу.
Какая женщина, такая и ткань
В 1977 году меня отправили в производственный отряд, расположенный в одной горной деревне провинции Хэнань. Местным девушкам перед замужеством приходилось ткать очень много полотна, чтобы потом шить из него постельное белье или использовать его в качестве подкладки ватников. Для этого сначала нужно было спрясть нить из клочков хлопка, а затем, сидя за деревянным ткацким станком, перебрасывать челнок с одной стороны на другую, нажимая на педаль. Так получалась ткань толщиной в одну нить.
Ткали обычно по вечерам, днем все были заняты в поле. Когда дела в доме стихали, девушки садились во дворе и начинали работать, не зажигая лампы. Ткали под лунным светом, а если его не было, то на ощупь. Шум станков слышался до поздней ночи.
Однажды весной я шел по улице, было поздно, в воздухе витал аромат цветущей акации. В темноте до меня донесся звук ткацкого станка. Он был далеким и одиноким, и шаг за шагом становился тише, превращаясь в эхо ушедшей эпохи. Я так и не узнал, кто там был, но всегда представлял ту женщину самой красивой, той, что описана в стихотворении «Тростник и осока».
Сотканное полотно нужно было окрасить. Если не было денег на краску, собирали руду, варили ее вместе с тканью. Получался тусклый оттенок, похожий на красную глину, затем холст несли к реке полоскать. По воде тянулась длинная полоса ткани, и вместе с ней тянулись дни.
Девушка, несущая холст к реке, не улыбалась. Она шла по улице, ее походка была одновременно красивой и печальной.
Эта улица больше не увидит ее. Наступит осень, девушка в последний раз пройдет по каменной мостовой в сторону гор, вместе с мужчиной. В горах она будет жечь дрова, сажать растения, переживать зиму, переживать лето… Эти сотканные вручную полотна всегда будут рядом с ней, став курткой или одеялом.
Почему именно тот мужчина, столько раз приходивший к ней, всегда оставался далеким, как звезда в небе? Может быть, эта ткань, в узор которой он вплетен, нить за нитью, укроет и его?
Сколько ночей она ткала, но тот человек так и не появился. Он спрятан в полотне, и, когда становится грустно, она плачет, прижимаясь к нему.
По холодной реке простирается ткань, вода, проходящая через нее, становится красной. Этот оттенок больше не вернется, отделившись от нитей, он распадется на части и унесется далеко-далеко.
Затем полотно нужно развесить на бамбуковых шестах; высохнув, оно значительно уменьшится в размере и станет светлее. Взяв ткань в руки, можно увидеть время. Волокна, которые раньше можно было разобрать, теперь не расплетаются – они стали полотном. Оно пахнет водой, лунным светом и солнцем, а еще – временем.
Ничто и никогда не было столь очевидным: какая женщина, такая и ткань.
Тетушка Синь
В отличие от других людей, которые называют своих питомцев Чернышами или Ромашками, тетушка Синь не придумала кличку своей собаке. Она просто звала ее собакой. Когда животное выходило за ней на двор, тетушка говорила: «Собака, иди домой». Та останавливалась, хозяйка повторяла: «Собака, иди домой», после чего собака шла обратно. Тетушка называла кур курами и, когда собиралась кормить их, кричала: «Курица, курица, курица!», и они приходили. Еще у нее был кот по имени Цветик.
Однажды Цветик притащил курицу, тетушка отобрала у него добычу. У птицы отсутствовала голова. Тетушка пробормотала: «Вот зараза, а». Она вскипятила воду, ощипала курицу, выпотрошила ее, нажарила целую тарелку мяса, позвала меня и сказала: «Ешь, вот зараза…»
Я побаивался пробовать угощение. Дело было не столько в подозрительном тетушкином «вот зараза», сколько в неясности причины смерти птицы. Хоть я и хотел есть, но не до такой степени, чтобы утолять голод мясом бальной курицы. Я всячески отнекивался, пока хозяйка не рассердилась и не сказала: «Кот притащил мертвую курицу, это же не твое домашнее животное! Ешь!»
Я ел. Ел с какой-то торжественной решимостью, отбросив мысли о болезнях и смерти.
В Жуяне существовал такой способ убивать собак: в кусок батата засовывали карбид кальция и бросали его собаке. Голодное животное заглатывало приманку целиком. При контакте с водой карбид кальция тут же взрывался (так происходит при газовой сварке). Собаки испытывали страшные мучения; они не умирали сразу и страдали по несколько часов.
Так отравили и собаку тетушки Синь. Утром она ушла из дома вполне здоровой, а спустя какое-то время вернулась, пошатываясь. Тетушка в это время кормила свиней. Взглянув на свою питомицу, она увидела боль в ее глазах. «Собака!» – крикнула тетушка Синь. Животное замерло на месте, еле удерживая равновесие. Тетушка дала собаке кусок хлеба, но та лишь подняла голову и посмотрела на хозяйку.
Тетушка выбежала во двор и принялась громко ругаться: «Как можно вредить беззащитным животным! Проклятый ублюдок! В следующей жизни сам станешь собакой и сдохнешь от отравы!» Она кричала, но на улице почти никого не было. Она во все горло проклинала отравителя, обращаясь к пшеничному полю.
Собака, с трудом держась на ногах, вышла со двора, словно хотела показать свои страдания и поддержать хозяйку. Тетушка посмотрела на нее и вдруг расплакалась: «Бедолага ты… От всяких уродов еду принимаешь. Бедная ты моя, это я виновата, что не накормила тебя досыта… Собака, если ты хорошая собака, не умирай, не умирай… Не давай этому проклятому подонку повода радоваться!»
Наступил полдень, люди высыпали на улицу. В тетушкиной ругани были слышны боль и отчаяние; никто не пытался ее остановить. Люди смотрели на дрожащую собаку и спорили между собой, выживет ли она.
Вдруг собака, пошатнувшись, бросилась к маленькой речке перед домом. Она стояла в воде, вся мокрая, с отяжелевшей от влаги шерстью, и это зрелище расстроило тетушку еще сильнее. Люди кинулись в воду, вынесли собаку на берег, но она снова бросилась в реку. Будто пыталась таким образом сделать ситуацию еще более трагичной.
Некоторые начали подхватывать ругань тетушки Синь, проклиная отравителя. Собака стояла в реке, не двигаясь. Наверное, она могла бы узнать человека, который навредил ей, но по какой-то причине не делала этого. Собиралось все больше людей. Они ждали, когда собака окончательно ослабнет и упадет. Им вдруг показалось, что ругань тетушки Синь уже не так убедительна – ее слова не обладали таким эффектом, как молчание собаки.
После того как собравшиеся перестали обращать на нее внимание, тетушка больше не плакала, она не знала, что теперь делать, и надеялась, что собака скоро упадет – тогда у нее появится новый повод разразиться проклятиями.
Собака продержалась до самого вечера, и, когда люди возвращались с работы, она все еще стояла там же. Каждый проходящий мимо недоуменно говорил: «Почему она еще не умерла? Как это она еще жива?»
После ужина тетушка вышла посмотреть на собаку. Она тихо произнесла: «Собака, что с тобой… собака…» Сказав это, она закрыла ворота.
Той ночью собака умерла. Никто не знал, когда именно это случилось. Утром в речке плавало тело большой собаки. Молчаливое, с головой, опущенной в воду.
