Текст книги "Придорожная собачонка"

Автор книги: Чеслав Милош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Талисманы

Перенесение того, что знаешь по себе, на чужую жизнь. Сначала об этом не думаешь, и свое кажется только своим. Я привязывался к каким-то мелочам – цветному карандашу, черной палочке туши, иллюстрации в книге, почтовой марке с острова Борнео. И казался себе не таким, как другие, – хотя бы потому, что они равнодушно проходили мимо восхищавших меня предметов. Теперь я знаю: тогдашние мои ощущения называются любовью, ведь Эрос далеко не всегда влечет нас к одним лишь человеческим существам. Еще я понял, что Эрос имеет власть над всеми нами. Те, кого меньше всего можно в этом заподозрить, – старушки, нищие, прикованные к постели больные – свято хранят свой маленькие сокровища, свои талисманы, для них это все поэзия, то есть поэты не только те, кто пишет. В 1917 году в Дерпте у одного русского мальчика были стеклышки, с помощью которых он показывал мне, шестилетнему, фокусы. Когда он вместе со своим сокровищем возникает в моей памяти, я раздумываю о дальнейшей его, неведомой мне судьбе.

Грешница

Она была любовницей могущественного короля и потому удостоилась упоминания в энциклопедиях. Король – в огромном парике и шелковых чулках, эдакий блистающий коротконогий Юпитер – похитил ее девственность, когда ей было шестнадцать лет, и, вознесенная до высокого ранга официальной фаворитки, годами моля Бога о прощении ей греха похоти, она родила королю четверых детей. Оттесненная на второй план, вынужденная делить благосклонность короля с другой придворной дамой, она долго добивалась разрешения удалиться от двора. Наконец в возрасте тридцати лет ушла в монастырь кармелиток, где приводила свои дни в молитвах и сочинении религиозных трактатов. Одна моя современница из города Финикса в Аризоне, переживавшая кризис после разрыва любовных отношений, прочла биографию фаворитки, и ее мысли по этому поводу могли бы стать темой рассказа.

Карлик Валентий

Карлик Валентий проводил целые дни в кресле перед окном, выходившим на оживленную улицу. Иногда своими изуродованными артритом пальцами он брал перстень – дар короля, единственное свидетельство того, что некогда он славился при дворе своими бесчисленными проделками, забавными дурачествами, неожиданными рифмами, остроумными репликами. Теперь он почти ничего уже не помнил и просто не понимал, как все это ему раньше удавалось.

Он смотрел на идущих мимо мужчин и женщин, разглядывал их одежду, наблюдал за движениями – у кого манерными, у кого небрежными – и представлял их себе в разных обстоятельствах, сопровождал их до самого дома, до спальни, где зеркала и кровати, видел в своем воображении их наготу, их любовные игры, ласки, ссоры, восклицания. Он завидовал их нормальной жизни, каковой никогда не знал, счастью взаимной любви, теплу семейной обыденности, гордости отцовства, детским рукам, обнимающим за шею, всему тому, в чем ему было отказано. Он завидовал им, но теперь иначе, чем в былые времена, – к зависти не примешивался гнев. Напротив, теперь ему казалось, что они заслуживают беспрерывного восхищения, потому что очень счастливы, хотя и не подозревают об этом. И в конечном счете мир не так уж плохо устроен, раз только немногим, таким, как он, по Божьей воле написано на роду быть изгнанными с многоцветного упоительного празднества.

Он долго бунтовал против своей судьбы, и это шло на пользу его острому языку, которого как огня боялись придворные. Но в сущности – как-то раз сказал он себе – нельзя утверждать, что со мной обошлись несправедливо или справедливо. Просто Творца, когда он лепил мое тело из глины, постигла неудача, и мне некому мстить за то, что мое существование – лишь видимость жизни. Пусть же я умру прежде, чем мне вздумается нарушить своими сетованиями миропорядок.

Школьная экскурсия

Не теряю надежды, что этот город, подобно Гданьску, обладает способностью обрастать легендами. Поэтому мое краткое сообщение может кому-нибудь пригодиться.

Это было давно, в двадцатых годах. В июне, когда все кругом – и крутые улочки, и окрестные пригорки, поросшие лесом, – манило нас яркой зеленью только что распустившихся листьев, наша школа обычно устраивала дальние экскурсии. На этот раз путь лежал не к развалинам средневекового замка, стоявшего на острове среди озера, и не к дворцу с парком, которым сто лет назад владел известный университетский профессор, а к месту, история которого свидетельствует О любви наших учителей к романтическим персонажам. Впрочем, признаем откровенно, что педагогам должно внушать молодому поколению некие представления, подкрепляющие местную мифологию. Поскольку главным мифологическим героем нашего города считался Великий Поэт[4]4
  Речь идет об Адаме Мицкевиче, а город – Вильно.


[Закрыть], не было недостатка в его подробнейших жизнеописаниях, изрядная доля которых отводилась любви – несчастной любви, ибо возлюбленная поэта вышла замуж за графа. Место, куда мы направлялись, было увековечено именно этой любовью, что сейчас меня несколько удивляет, но тогда не удивляло.

Мы влезли в поезд с жесткими лавками светлого дерева, и было нас достаточно много, чтобы заполнить шумным весельем несколько вагонов. Потом часа два беззаботности, известной всем школьникам, которым выпадала удача отправиться в путешествие вместо того, чтобы сидеть на уроках. Поезд почти все время шел среди леса, и когда мы высыпали из вагонов, школа развернулась длинной змеей и несколько километров маршировала по сосновому бору. Целью нашей было белое здание усадьбы, где когда-то жила возлюбленная поэта со своим мужем, богатым помещиком, и роща в нескольких сотнях метров от дома (сколько помнится, березы и сосны) с камнем посредине в память прощального свидания поэта со своей любовью.

Мы безучастно слушали, как учителя пересказывают романтическую легенду. Кажется, и они не спрашивали себя, подобало ли молодой женщине, выскользнув из дому в полночь, встречаться в лесу с возлюбленным, в то время как граф, надо полагать, спал сладким сном. По правде сказать, как складывались отношения этой троицы, до сих пор неизвестно. Возможно, романтический флер помогал принять версию о платонической, несвершившейся любви. Эту версию, очевидно, разделяли и те, кто заложил памятный камень. Но разве ксендз-законоучитель, следивший за нравственным здоровьем школьников, не мог воспротивиться нашему паломничеству в страну воспоминаний, отдававших грехом прелюбодеяния? То, что он не протестовал, могло свидетельствовать о могуществе культа Великой Личности, приумножившей нашу гордость и славу, но могло говорить и о бессилии перед законами литературы – сферы, в основе своей нечистой.

Лес

В двенадцать лет я был любителем природы, рисовал карты своего государства, сплошь покрытого лесом, и зачитывался романом Майна Рида о девственных лесах над Амазонкой[5]5
  «Дикие воды средь леса» – так, звучно, хотя и не слишком верно, переводилось название «Afloat in the Forest or. A Voyage among the Tree Tops», by Captain Mayne Reid, 1889 [«Плавание в лесу, или Путешествие среди верхушек деревьев», сочинение капитана Майна Рида, 1889 – англ.]. (Примеч. автора).


[Закрыть]. Зачитывался, возможно, под влиянием журнала «Польский охотник», который выписывал отец, и споров о местах обитания глухаря и лося в Рудницкой Пуще. Без сомнения, пионерами охраны природы всегда были охотники, а охота когда-то составляла привилегию монархов и герцогов; благодаря им в Европе сохранились большие лесные массивы, затем превращенные в национальные парки – лес Фонтенбло, Валле-д’Аоста, Беловежье (когда же, наконец, все Беловежье будет признано Национальным парком?). Со времен нашествия на Англию норманнов и Вильгельма Завоевателя, который ввел драконовские законы об охране королевских оленей, целые столетия в разных странах Европы, то угасая, то набирая силу, шла борьба за доступ к лесу между аристократами и плебеями. Во времена Французской революции не только разбивали молотками головы святых на романских порталах, но и уничтожали в лесах все, что летает и бегает.

История европейских лесов отмечена еще одним противостоянием – стремлением их сохранить и потребностью в древесине. Мощь островной Великобритании обеспечивали корабли, материалом для которых было дерево, но только высокосортное – прежде всего древесина дуба, шедшая на постройку корабельных корпусов. Об ущербе, нанесенном дубовым лесам, свидетельствуют отраженные в английской словесности дебаты шестнадцатого и семнадцатого веков. В Англии колебания цен на рынке древесины – главным образом цен на дуб и мачтовую сосну – зависели от сплава по Неману и Двине. Взлетевшие во времена Французской революции цены привели к спешной вырубке последних лесов и обогатили немецких купцов в Риге.

Слово «лес» сегодня вызывает иные, чем раньше, ассоциации. Леса в прежней Польше, например, были смешанными, с преобладанием высокоствольного дуба, граба и липы, то есть не имели ничего общего с нынешними хилыми сосняками. Сетования в «Сатире» Кохановского относятся, очевидно, к тому времени, когда в Польше вырубили лиственные леса. Трудности их восстановления и более быстрый рост хвойных деревьев изменили пейзаж. В странах, где веками занимаются лесоводством, выращивают наиболее окупаемые сорта строевого леса. Так обстоит дело и в Японии. Киото лежит среди холмов, окруженных огромными кедровыми лесами густой посадки, – вероятно, это свидетельствует о том, что в японском деревянном домостроительстве тонкие брусья нужнее, чем балки.

Лес побуждает воображение, стихи о лесе на многих языках полны мифических образов. В английской поэзии это веселые бунтари из дружины Робин Гуда или придворные шекспировского изгнанника-герцога, пребывающие в Арденнском лесу. В польской сливаются, в гроттгеровском[6]6
  Артур Гроттгер (1837–1867) – польский художник, один из ведущих представителей романтизма в польской живописи.


[Закрыть] духе, лес и восстание. Но что означают лесные дебри у Мицкевича? Удивительно: из множества исследователей «Пана Тадеуша» никто не задумывался, каково происхождение и истинный смысл легенды о сердце глухого леса. Классику не пристало приходить в волнение из-за каких-то болот и вывороченных деревьев – это чересчур уж романтично, в духе Фенимора Купера, считавшегося в то время великим писателем, и сродни пейзажам дикой американской природы кисти художников-романтиков. Но если бы даже такое родство существовало, дело не только в нем, и можно ожидать появления объемистого труда о более глубокой эмоциональной подоплеке этой легенды.

Пан Хадеуш

Пан Хадеуш, или просто Хад, как его называли школьные друзья в Вильно, не был так невинен, как думала его двоюродная сестрица Селимена, которая по старинному обычаю кузин соблазнила его, а потом, когда он женился на богатой наследнице, плясала на их свадьбе. Владелец прекрасного имения, вскоре породивший множество чад, всеми уважаемый ясновельможный пан Хадеуш был не без греха – но не в том смысле, чтобы стать героем чертовски грустной баллады о бедной селянке Зосе, которая из-за него бросилась в реку и превратилась в рыбку. С ним случилось нечто иное, и этот случай – правда, тоже отчасти свидетельствующий о сословном неравенстве – мог бы вызвать у кого-нибудь желание написать рассказ.

Так вот, пан Хадеуш как-то в молодые годы шел, насвистывая, с ружьем за плечами, по орешнику и встретил Карусю, о которой знал, что она живет в прислугах в хате возле леса и что о ней отчего-то идет дурная слава. Происшедшее затем не поддается описанию, ибо не поддаются описанию ситуации, из которых нельзя выжать ни капли психологии. Они не обменялись ни словом. Она обняла его, и они упали на траву рядом с тропинкой. В голове пана Хадеуша не пронеслось ни одной мысли – ни пока это происходило, ни потом, когда они лежали рядом и когда обнялись снова. Ни о чем он не думал и выходя из орешника и направляясь к белым стенам усадьбы. А возможно, мысли были, но совершенно особого свойства, вынужденные обходиться без слов. В слова они облеклись нескоро, спустя годы, – тогда же появились вопросы, на которые не находилось ответа.

Пан Хадеуш признавался себе, что никогда в жизни не испытывал ничего подобного: ведь сознание отключается с трудом, они же отдались друг другу целиком и полностью, ничего не сознавая, лишь ощущая блаженство. Словно вернулись в райский сад, куда еще не ступал ангел с огненным мечом. Почему же тогда он не пытался встретиться с ней вновь, почему больше никогда не видел ее? Как можно было совершить такую глупость? Означает ли это, что сословные предрассудки так сильно владели его умом, что не позволяли ему даже словом выдать себя перед самим собой? Ведь он мог пользоваться этой девушкой сколько хотел, но нет, что-то его удерживало. Вот этот душевный разлад пана Хадеуша мог бы стать темой для романа – вместе с пейзажем лесного и озерного края, – вопреки общепринятому представлению о сюжете романов, действие которых разворачивается в этих местах.

Одна жизнь

Вопреки советам отца и дяди, приверженцев Века Разума, она зачитывалась сентиментальными романами, выше всего почитала стихи Оссиана и обожала Байрона. С жаром танцевала на балах, но больше любила скакать верхом по лесам или поверять бумаге восторженные сочинения на французском – языке, который знала лучше, чем свой родной, польский. Разумеется, она не могла не влюбиться. Ее избранник, русский красавец офицер, сын губернатора Литвы, был связан с освободительным движением, но в списке подозреваемых в заговоре декабристов его не оказалось.

Семья настаивала, чтобы она вышла замуж, но безуспешно. Она добивалась только любви Владимира, и он не устоял перед ее пылкими признаниями. Потом она дрожала за него, когда началась русско-турецкая война и его полк отправили на Балканы. Известие о гибели Владимира при штурме крепости Шумла она восприняла как конец собственной жизни. Не снимала траура и поставила перед собой единственную цель: отыскать могилу возлюбленного и возвести там мавзолей – она получила наследство и могла это себе позволить. Его родина стала теперь ее родиной, польско-русские распри ее не касались. Она перебралась в Одессу – поближе к Балканам, к месту, где погиб любимый.

Ей было около сорока, когда она приехала в Стамбул по делам, связанным с постройкой мавзолея. И познакомилась там с эмиссаром польской эмиграции во Франции, писателем Михалом Чайковским, который занимался на Балканах тайной разведывательной и организационной антироссийской деятельностью. Случилось так, что они стали жить вместе, хотя в Париже у Михала была жена-француженка и трое детей, а во время одной из поездок в отпуск он еще добавил к ним четвертого. Новому своему мужчине она была предана безгранично. Отныне его родина была ее родиной, его дело – ее делом, а деньги, предназначавшиеся на мавзолей, она тратила на разведывательную деятельность Михала.

Ее друг перешел в ислам и принял новое имя: Мехмед Садик. Он хотел заручиться поддержкой султана и объяснял свой поступок интересами высокой политики. Тогда она официально стала его женой, хотя это и значило, что она разделит участь турецких женщин, будет ходить в чадре и откажется от своих любимых верховых прогулок.

Садик-паша, солдат и политик, во время Крымской войны командовавший казачьими отрядами, нашел в панне Снядецкой – как ее упорно продолжали называть поляки – наперсницу, помощницу и советчицу на ниве эмигрантской и международной политики. Ее литературные способности теперь пригодились для составления различных рапортов, докладных записок и политических писем, так что дни ее, а затем месяцы и годы проходили в трудах.

В юности она считалась дикой, своенравной, упрямой, безразличной к условностям и приличиям – и это мнение с годами упрочилось. Архив ее не уцелел, и мы никогда не узнаем, как она завоевала Владимира, что делала в Одессе и как начался ее роман с Садиком. Добавим к этому, что у нее были резкие черты, черные глаза, бледное лицо, тонкая фигура. Сплетен о ней хватило бы на несколько томов. Вряд ли кто помнил бы сегодня о ее существовании, если бы когда-то в Вильно она не танцевала и не каталась верхом с Юлеком[7]7
  Юлиуш Словацкий (1809–1849) – великий польский поэт.


[Закрыть], сыном Саломеи Бекю от первого брака. Правда, ее не интересовал мечтательный юноша, и когда он признался ей в любви, она резко его одернула. Годы спустя он в своих стихах называл ее единственной любовью своей жизни. Когда ей об этом говорили, она пожимала плечами.

Забавы школяров

Дед был родом оттуда, с востока, и само собой разумелось, что он постоянно пребывает мыслями в стране, довольно загадочной, а зовется она – прошлое. Он не очень часто о ней рассказывал, а если это случалось, к его рассказам никто не прислушивался. Один из них, однако, показался достаточно забавным кому-то из молодых и потому был записан:

«Почти все в нашем старом университете были родом из одних и тех же приходов и поветов края, который уже тогда казался чужакам экзотическим.

– Это значит, что родились они в глухих уголках, далеких не только от больших городов, но и от железнодорожных линий, в небольших усадьбах и деревеньках, стоящих над речкой с растущими по берегу ольхами, притулившихся под горкой, у озерка, всегда между стенами леса. Как и мне, им с детства были знакомы запахи болота, мокнущего осенью льна, опилок, смолы, мокрой собачьей шерсти, когда псы возвращаются домой, набегавшись в чаще. Они знали, где и когда нерестятся щуки, как приготовить острогу для ночной рыбной ловли с лучиной, как читать лисьи следы на пороше, на какой пихте скорее всего обнаружится гнездо соек.

Короче говоря, все мы обладали некоторыми знаниями помимо тех, что приобретали в школьных классах и аудиториях университета. Мы трудолюбиво зубрили латынь и порой вставляли латинские слова либо фразы в глупые шутки, когда валяли дурака, как всякие недоросли, а те, кто занимался юриспруденцией, заучивали наизусть формулы римского права и канонического права, так что, разбуди кого-нибудь среди ночи, он мог без запинки изложить сложности usu fructus или перечислить привилегии, которыми обладает nasciturus.

Однако в наших забавах и спорах чаще, чем латынь, звучал простонародный белорусский, на который мы переходили без труда. На нем же мы рассказывали друг другу смешные и неприличные истории, героями которых обычно были говорящие животные, медведи, лисы, а чаще всего зайцы и бобры. Использование этого языка позволило нам внести некий вклад в терминологию гуманитарных наук, обреченный, из-за перебора событий в той части Европы, на забвение, отчего логики (поскольку речь идет об этой дисциплине) так никогда и не узнают, сколь усердных имели адептов в нашем скромном городе. Вспоминая об этом, я в полной мере сознаю, что я – единственный человек на земле, который еще это помнит и вдобавок не стыдится рассказывать о таких мелочах из нашей не слишком возвышенной юности.

Нас тогда учили логике, и мы хором повторяли названия модусов силлогизмов: bar-ba-ra, ce-la-rent. Еще нам вдалбливали знания о логических ошибках, весьма полезные, поскольку в наших философских и политических диспутах они помогали победить противника, который вынужден был смиренно отступить, если в его рассуждениях находили ошибку, например, предательское petitio principi, или „предвосхищение основания“, требующее возвращения к началу. Случилось так, что когда один из диспутов закончился именно таким образом, кто-то увидел в замеченной ошибке сходство с белорусской сказкой о цапле, проглотившей змею. Смотрит цапля, а змея у нее сзади вылазит. Заглатывает ее еще раз – то же самое. Рассердилась цапля и заткнула отверстие клювом. „А тяпер циркулируй!“ – говорит. Так из нашей латыни и белорусского фольклора мы слепили название, куда более красочное, чем petitio principi. Звучало оно: „cirkumzhopio in capl’a“. И могло бы сохраниться в веках, если бы не то, что учебные заведения и люди не вечны, а студенты, наверное, скоро и знать не будут, как выглядит цапля или змея».

Чур-чура

Система официального языка в той стране была малопонятна для иностранцев, они только поражались, что люди способны жить и даже сохранять хорошее настроение под таким сильным прессом обязательной фразеологии. Припомнив детские игры в нашем дворе, я догадался, в чем дело. Мы бегали друг за другом, дрались, но всегда знали, что стоит произнести волшебное слово, и ты окажешься вне игры, станешь «неприкосновенным». Слово это у нас звучало как «чур-чура».

Речи, доклады, газетные статьи и научные работы в той стране, написанные суконным языком, состоящие из обязательных избитых фраз, были невыносимы своим однообразием. Тем сильнее выделялись на их фоне выступления немногих – живые, яркие, не уступавшие по мысли тому, что можно прочесть и услышать в свободных странах. В чем крылся секрет? Эти немногие знали слово, которое, будучи произнесено, выводило их из игры, и любые запреты переставали действовать. Разумеется, слово хранилось в тайне, и только посвященные знали, что оно прозвучало. В повседневном обиходе, однако, оно было известно многим, что позволяло жить и мыслить нормально.