Текст книги "Блестящая будущность"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА XXI

Вѣсти о томъ, что мои расчеты на блестящую будущность рухнули, раньше меня достигли моего родного пепелища и его окрестностей. Я нашелъ, что «Синій Вепрь» уже былъ о томъ извѣщенъ, и замѣтилъ, что это произвело великую перемѣну въ обращеніи со мною. Между тѣмъ какъ «Вепрь» съ горячей настойчивостью искалъ угодить мнѣ, пока я долженъ былъ разбогатѣть, тотъ же «Вепрь» выказывалъ крайнюю холодность въ этомъ отношеніи теперь, когда я обѣднѣлъ…

Когда я пришелъ позавтракать въ кофейню «Вепря», я засталъ м-ра Пэмбльчука, бесѣдовавшаго съ хозяиномъ. М-ръ Пэмбльчукъ (который нисколько не похорошѣлъ отъ его недавняго ночного происшествія) дожидался меня и обратился ко мнѣ въ слѣдующихъ выраженіяхъ:

– Молодой человѣкъ, я сожалѣю о томъ, что вы такъ низко пали. Но чего же другого можно было ожидать? Чего же другого можно было ожидать?

И онъ протянулъ мнѣ руку съ величественно-снисходительнымъ видомъ, а такъ какъ я былъ сломленъ болѣзнью и не въ силахъ былъ ссориться, я взялъ протянутую руку.

– Вильямъ, – сказалъ м-ръ Пэмбльчукъ слугѣ,– поставьте пирогъ на столъ. Такъ вотъ до чего дошло! вотъ до чего дошло!

Я, нахмурясь, сидѣлъ за завтракомъ. М-ръ Пэмбльчукъ стоялъ, наклонясь надо мною, и налилъ мнѣ чаю, прежде чѣмъ я успѣлъ дотронуться до чайника – съ видомъ благодѣтеля, рѣшившагося быть вѣрнымъ себѣ до конца.

– Вильямъ, – сказалъ м-ръ Пэмбльчукъ уныло, – подайте соль. Въ болѣе счастливыя времена, – обращаясь ко мнѣ,– я думаю вы употребляли сахаръ? И молоко? Да, употребляли, Сахаръ и молоко. Вильямъ, – подайте кресъ-салатъ.

– Благодарю васъ, – отвѣчалъ я коротко, – но я не ѣмъ кресъ-салата.

– Вы его не ѣдите? – отвѣчалъ м-ръ Пэмбльчукъ, вздыхая и нѣсколько разъ качая головой, какъ будто ожидалъ этого, и какъ будто воздержаніе отъ кресъ-салата должно совпадать съ моимъ паденіемъ. – Правда. Вѣдь это простые плоды земли. Нѣтъ. Кресъ-салата не надо, Вильямъ.

Я продолжалъ завтракать, а м-ръ Пэмбльчукъ продолжалъ стоять надо мной, тараща глаза, точно рыба, и громко дыша, какъ онъ всегда это дѣлалъ.

– Кожа да кости! – громко вздыхалъ м-ръ Пэмбльчукъ. – А между тѣмъ, когда онъ уѣзжалъ отсюда (могу сказать, съ моего благословенія), онъ былъ круглъ, какъ персикъ! Ахъ! – продолжалъ онъ, подавая мнѣ хлѣбъ съ масломъ. – И вы идете къ Джозефу?

– Ради самого неба, – сказалъ я, вспыхивая невольно, – какое вамъ дѣло, куда я иду? Оставьте этотъ чайникъ въ покоѣ.

То былъ худшій пріемъ, какой я могъ выбрать, потому что онъ далъ Пэмбльчуку тотъ случай, котораго ему было нужно.

– Да, молодой человѣкъ, – произнесъ онъ, ставя чайникъ на столъ и отступая на шагъ или два, и говоря для назиданія хозяина и слуги у дверей. – Я оставлю этотъ чайникъ въ покоѣ. Вы правы, молодой человѣкъ. Въ первый разъ въ жизни вы правы. Я забылся, принимая такое участіе въ вашемъ завтракѣ, желая для вашего здоровья, истощеннаго безпутной жизнью, подкрѣпить васъ здоровой пищею вашихъ предковъ. И однако, – продолжалъ Пэмбльчукъ, поворачиваясь къ хозяину и слугѣ и указывая на меня вытянутой во всю длину рукой, – это онъ, тотъ самый, кого я ласкалъ въ счастливые дни его дѣтства. Вы скажете – это невозможно; а я скажу вамъ, что это такъ было.

Тихій ропотъ обоихъ слушателей былъ отвѣтомъ. Особенно тронутымъ казался слуга.

– Молодой человѣкъ, – говорилъ Пэмбльчукъ, по старому помахивая рукой въ мою сторону, – вы идете къ Джозефу, и вотъ въ присутствіи этихъ людей я скажу вамъ, молодой человѣкъ, что вы должны сказать Джозефу. Скажите ему: «Джозефъ, я видѣлъ сегодня моего перваго благодѣтеля и виновника моего благополучія. Я не назову его имени, Джозефъ, но такъ его называютъ въ городѣ, и я видѣлъ этого человѣка».

– Божусь, что я его здѣсь не вижу, – отвѣчалъ я.

– Скажите это, и даже Джозефъ по всей вѣроятности удивится, – возразилъ Пэмбльчукъ.

– Вы въ немъ ошибаетесь, – сказалъ я. – Мнѣ лучше извѣстно, какой человѣкъ Джо.

– Скажите ему, – продолжалъ Пэмбльчукъ: «Джозефъ, я видѣлъ этого человѣка, и этотъ человѣкъ не питаетъ зла ни противъ васъ, ни противъ меня. Онъ знаетъ вашъ характеръ, Джозефъ, и ему хорошо извѣстны ваше упрямство и ваше невѣжество; и онъ знаетъ мой характеръ, Джозефъ, и знаетъ мою неблагодарность. Въ томъ, что я упалъ такъ низко, онъ видитъ перстъ Провидѣнія. Онъ видитъ этотъ перстъ, Джозефъ, видитъ его ясно. Этотъ перстъ начертилъ: Награда за неблагодарность къ первому благодѣтелю и виновнику благополучія. Но этотъ человѣкъ не раскаявается въ томъ, что сдѣлалъ, Джозефъ. Нисколько. То, что онъ сдѣлалъ – хорошо, великодушно, добродѣтельно, и онъ бы снова сдѣлалъ то же самое».

– Жаль, – презрительно сказалъ я, окончивъ завтракъ, – что этотъ человѣкъ не объяснилъ, что такое онъ сдѣлалъ и снова могъ бы сдѣлать.

– Господа! – обратился теперь Пэмбльчукъ къ хозяину и слугѣ. – Я ничего не имѣю противъ того, чтобы вы повторяли то, что говорятъ въ городѣ и за городомъ, что я поступилъ правильно, сдѣлалъ добро и могъ бы снова облагодѣтельствовать этого человѣка.

И съ этими словами обманщикъ пожалъ имъ руки и вышелъ изъ дома, оставивъ меня въ довольно непріятномъ настроеніи духа. Вскорѣ я тоже вышелъ изъ дома, и когда шелъ по улицѣ, то видѣлъ, какъ онъ собралъ у дверей своей лавки избранное общество, и какъ оно удостоило меня весьма недружелюбными взглядами, когда я проходилъ по другой сторонѣ улицы.

Но тѣмъ пріятнѣе было итти къ Бидди и къ Джо, и ихъ снисходительность сіяла ярче прежняго, если только это было возможно, отъ сравненія съ этимъ хвастливымъ лгуномъ.

Іюньская погода была очаровательна. Небо было голубое, жаворонки звенѣли высоко надъ зеленымъ полемъ, и вся эта мѣстность показалась мнѣ гораздо прекраснѣе и милѣе, чѣмъ когда-либо прежде.

Я никогда не видывалъ школы, гдѣ Бидди была учительницей; но маленькая тропинка, по которой я прошелъ въ деревню, тишины ради, вела какъ разъ мимо нея. Я былъ разочарованъ, найдя, что день праздничный, и школа пуста, и домикъ Бидди запертъ. Пріятная мечта увидѣть ее занятой своимъ ежедневнымъ дѣломъ, прежде, чѣмъ она замѣтитъ меня, носилась у меня въ умѣ; но надежда эта не осуществилась.

Кузница находилась не въ далекомъ разстояніи, и я шелъ къ ней подъ красивыми, зелеными липами, прислушиваясь къ стуку молота Джо. Долго спустя послѣ того, какъ мнѣ слѣдовало бы его услышать (мнѣ даже казалось, что я его слышу), я убѣдился, что это была одна мечта, и что все тихо. Липы были здѣсь, и терновые кусты тоже, и каштановыя деревья были на мѣстѣ, и ихъ листья привѣтливо шумѣли, когда я остановился, чтобы прислушаться; но звука молота Джо не было слышно.

Пугаясь самъ не зная чего, я дошелъ до того мѣста, откуда была видна кузница; я увидѣлъ ее наконецъ, но увидѣлъ, что она заперта. Ни сверкающаго огня, ни блестящаго дождя, ни искръ, ни шума мѣховъ;– все было пусто и тихо.

Но домъ не былъ пустъ; и я сейчасъ узналъ гостиную, потому что на окнѣ колыхались бѣлыя занавѣски, и окно было открыто и убрано цвѣтами. Я тихонько направился къ нему, намѣреваясь заглянуть черезъ окно, какъ вдругъ передо мной появились Джо и Бидди, они шли подъ руку.

Сначала Бидди вскрикнула, точно приняла меня за привидѣніе, но въ слѣдующій мигъ уже обнимала меня, и мы оба залились слезами. Она была такъ свѣжа и мила, а я былъ худъ и блѣденъ.

– Милая Бидди, какъ вы нарядны!

– Да, дорогой Пипъ.

– И Джо, какъ ты наряденъ!

– Да, дорогой Пипъ, старый дружище!

Я глядѣлъ на обоихъ, то на одного, то на другого, и тутъ…

– Сегодня день моей свадьбы, – вскричала Бидди въ порывѣ счастія: – я вышла замужъ за Джо!..

* * *

Я продалъ все, что у меня было, и отложилъ, сколько могъ, для уплаты своихъ долговъ; тѣ которые изъ моихъ кредиторовъ согласились, чтобы я уплачивалъ имъ долгъ въ разсрочку – и я наконецъ уѣхалъ изъ Англіи къ Герберту. По истеченіи мѣсяца, меня уже не было въ Англіи, а по истеченіи двухъ мѣсяцевъ я былъ писцомъ у хозяина Герберта – Кларикера и Ко, а черезъ четыре мѣсяца впервые принялъ на себя всю отвѣтственность за веденіе дѣла. Отецъ Клары умеръ, а Гербертъ уѣхалъ для того, чтобы съ нею обвѣнчаться, и я былъ оставленъ начальникомъ надъ всѣмъ дѣломъ, пока онъ не вернется назадъ.

Много лѣтъ прошло, прежде чѣмъ я сталъ товарищемъ Герберта; но я счастливо жилъ съ нимъ и его женой, и жилъ умѣренно, платилъ свои долги и велъ постоянную переписку съ Бидди и Джо. Но прежде, чѣмъ я сталъ третьимъ товарищемъ, хозяинъ Кларикеръ выдалъ меня Герберту и разсказалъ ему, какъ я далъ денегъ и устроилъ счастье своего друга.

Гербертъ былъ столь же тронутъ, какъ и удивленъ, и дружба наша съ этимъ дорогимъ человѣкомъ стала еще крѣпче. Въ заключеніе я не хочу оставить читателя подъ такимъ впечатлѣніемъ, будто бы мы много зарабатывали торговлей и загребали груды денегъ. Мы вели небольшое дѣло, но работали честно и нашей удачей были обязаны бодрой и смышленной предпріимчивости Герберта; я часто удивлялся, какъ могъ я думать, что онъ неспособенъ къ дѣлу, пока въ одинъ прекрасный день меня не озарила мысль, что, быть можетъ, неспособность таилась вовсе не въ немъ, а во мнѣ самомъ.

ГЛАВА XXII

Въ продолженіе одиннадцати лѣтъ я не видѣлъ ни Джо, ни Бидди, хотя думалъ о нихъ очень часто. Но вотъ, въ одинъ декабрьскій вечеръ, часъ или два спустя по наступленіи сумерекъ, я тихонько взялся за ручку старой кухонной двери. Я такъ тихо дотронулся до нея, что меня не слыхали, и я заглянулъ въ кухню, никѣмъ не замѣченный. На старомъ мѣстѣ, въ кухнѣ у очага, такой же загорѣлый и сильный, какъ и всегда, хотя слегка посѣдѣвшій, сидѣлъ Джо и курилъ трубку, и тамъ же въ углу, загороженный ногою Джо, сидѣлъ на моемъ собственномъ креслѣ – я самъ!

– Мы назвали его Пипомъ въ честь твою, дружище, – сказалъ Джо въ восторгѣ, когда я сѣлъ на другой стулъ около ребенка, – мы надѣялись, что когда онъ вырастетъ, то будетъ похожъ на тебя, и думаемъ, что такъ я будетъ.

Я тоже такъ думалъ и взялъ его съ собой на прогулку на другой день утромъ, и мы много разговаривали, отлично понимая другъ друга. Я сводилъ его на кладбище и посадилъ на знакомую гробницу, и онъ показалъ мнѣ плиту, которой была покрыта могила Филиппа Пирипа, покойнаго прихожанина здѣшняго прихода, а также его жены Джорджіаны.

– Бидди, – сказалъ я, когда разговаривалъ съ нею послѣ обѣда, въ то время, какъ ея маленькая дѣвочка лежала у нея на колѣняхъ, – вы должны отдать мнѣ Пипа, или, по крайней мѣрѣ, поручить его мнѣ на время.

– Нѣтъ, нѣтъ, – мягко отвѣчала Бидди. – Вы должны жениться.

– Тоже самое говорятъ Гербертъ и Клара, но не думаю, чтобы я когда-нибудь женился, Бидди. Я такъ сжился съ ними, что врядъ ли это возможно. Я уже сталъ пожилымъ холостякомъ.

Бидди поглядѣла на своего младенца и поднесла его ручку къ своимъ губамъ, а затѣмъ протянула мнѣ добрую, материнскую руку, которою только что держала ручку младенца. Было нѣчто весьма краснорѣчивое въ этомъ движеніи и въ легкомъ прикосновеніи обручальнаго кольца.

– Милый Пипъ, – сказала Бидди, – увѣрены ли вы, что не тоскуете по ней?

– О, нѣтъ, и не думаю, Бидди.

– Скажите мнѣ, какъ старому, старому другу. Вы совсѣмъ позабыли ее?

– Милая Бидди, я ничего не позабылъ изъ своей жизни. Но мои мечты разсѣялись, Бидди; да, разсѣялись!

Тѣмъ не менѣе я зналъ, когда говорилъ эти слова, что тайно намѣревался посѣтить то мѣсто, гдѣ стоялъ старый домъ. 'Да, я посѣтилъ его въ тотъ же вечеръ, одинъ, въ память ея. Да, именно. Въ память Эстеллы.

Я слыхалъ о нея, что она ведетъ крайне несчастную жизнь, и что она разъѣхалась съ мужемъ, который обращался съ нею очень жестоко и прославился, какъ смѣсь гордости, скупости, грубости и низости. Потомъ я слышалъ о смерти ея мужа; онъ упалъ съ лошади, которую нещадно билъ. Она овдовѣла года два тому назадъ; но могла вторично выйти замужъ.

У Джо обѣдали рано, и у меня было много свободнаго времени и не нужно было торопиться, чтобы поспѣть на прогулку къ старому дому до наступленія темноты. Я шелъ, не спѣша, заглядываясь на знакомые предметы, такъ что день уже совсѣмъ клонился къ вечеру, когда я пришелъ на старое мѣсто.

Тамъ не было больше ни дома, ни пивного завода и никакихъ строеній, осталась только одна стѣна, окружавшая старый садъ. Расчищенное мѣсто было обнесено грубой изгородью, и, заглянувъ черезъ нее, я увидѣлъ, что старинный плющъ снова пустилъ ростки и зеленѣлъ на развалинахъ. Калитка была раскрыта настежь, и я вошелъ во дворъ.

Холодный серебристый туманъ окутывалъ землю, и луна еще не взошла, чтобы его разсѣять. Но звѣзды сверкали сквозь туманъ, луна всходила, и вечеръ не былъ темный. Я могъ осмотрѣть всѣ части стараго дома: гдѣ была пивоварня, гдѣ ворота, и гдѣ стояли бочки.

Я обошелъ все это и заглянулъ въ запущенную аллею сада, какъ вдругъ увидѣлъ въ ней одинокую женщину.

Она замѣтила меня, когда я тронулся съ мѣста. Она шла мнѣ навстрѣчу, но остановилась.

Подходя ближе, я увидѣлъ, что она хотѣла повернуть обратно, но потомъ остановилась и дождалась меня. Она выразила величайшее удивленіе и произнесла мое имя, а я закричалъ:

– Эстелла!

– Я очень перемѣнилась. Я удивляюсь, что вы меня узнали.

Свѣжесть красоты ея дѣйствительно пропала, но невыразимая прелесть лица осталась; Я зналъ и прежде, какъ она хороша, но чего я никогда не видалъ раньше – это грустнаго, мягкаго выраженія нѣкогда гордыхъ глазъ; чего я никогда не испыталъ прежде – это дружескаго пожатія нѣкогда безчувственной руки.

Мы усѣлись на ближайшей скамейкѣ, и я сказалъ:

– Послѣ столькихъ лѣтъ разлуки, не странно ли, что мы встрѣтились снова, Эстелла, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ происходило наше первое свиданіе? Вы часто здѣсь бываете?

– Я съ тѣхъ поръ ни разу здѣсь не была.

– И я также.

Луна всходила, и я подумалъ о кроткомъ взглядѣ того человѣка въ темницѣ, котораго уже нѣтъ въ живыхъ. Луна всходила, и я подумалъ о томъ, какъ онъ пожалъ мнѣ руку, когда я проговорилъ тѣ послѣднія слова, какія онъ слышалъ на землѣ.

Эстелла первая прервала молчаніе.

– Я давно желала вернуться сюда, но не могла исполнить своего желанія. Бѣдное, бѣдное, старое пепелище!

Серебристый туманъ озарился первыми лучами луннаго свѣта, и тѣ же лучи озарили слезы, катившіяся изъ ея глазъ. Не подозрѣвая, что я ихъ вижу, и сдерживая себя, насколько могла, она тихо сказала:

– Васъ не удивляетъ, что это мѣсто пришло въ такое запустѣніе?

– Да, Эстелла.

– Мѣсто принадлежитъ мнѣ. Это единственное имущество, котораго я не уступила. Все остальное было мало-по-малу отдано мною, но это я удержала. Согласная на все, я не согласилась разстаться съ нимъ въ эти злополучные годы.

– Вы будете строить здѣсь домъ?

– Да, наконецъ. Я пришла сюда, чтобы проститься съ нимъ, пока оно не перемѣнится. А вы, – спросила она съ участіемъ, – вы все еще живете за границей?

– Все еще.

– И дѣла ваши идутъ хорошо?

– Я много работаю и получаю достаточное вознагражденіе… Да, мои дѣла идутъ хорошо.

– Я часто думала о васъ, – сказала Эстелла.

– Неужели?

– Въ послѣднее время очень часто. Были тяжелыя времена, когда я гнала отъ себя воспоминаніе о томъ, что я отвергла, когда совсѣмъ не понимала своего потеряннаго счастья. Но съ тѣхъ поръ, какъ долгъ не запрещаетъ мнѣ лелѣять это воспоминаніе, я удѣлила ему мѣсто въ моемъ сердцѣ.

– Вы всегда сохраняли ваше мѣсто въ моемъ сердцѣ,– отвѣчалъ я.

И мы опять помолчали, пока она не заговорила:

– Я никогда не думала, – сказала Эстелла, – что я прощусь и съ вами, прощаясь съ этимъ мѣстомъ. Я очень этому рада.

– Рады снова разстаться со мною, Эстелла? Для меня разлука тягостна. Наше послѣднее прощанье было очень печально.

– Однако вы сказали мнѣ,– отвѣчала Эстелла:– «да благословитъ и да проститъ васъ Богъ!» И если вы могли мнѣ сказать это тогда, вы не колеблясь скажете мнѣ это и теперь, – теперь, когда страданіе оказалось строже всякой другой науки и научило меня понимать, чѣмъ было для меня ваше сердце. Меня согнули и сломали, но – надѣюсь – я стала лучше. Будьте такъ же снисходительны и добры ко мнѣ, какъ вы были тогда, и скажите мнѣ, что мы друзья.

– Мы друзья, – сказалъ я, вставая и наклоняясь къ ней въ то время, какъ она поднималась съ скамьи.

– И будемъ друзьями, даже живя врозь, – отвѣчала Эстелла.

Я взялъ ея руку, и мы удалились отъ этого разореннаго гнѣзда. Вечерній туманъ разсѣялся теперь, и въ широкомъ пространствѣ, озаренномъ луной, я увидѣлъ, предзнаменованіе того, что я больше не разстанусь съ ней.

КОНЕЦЪ.

1860