Текст книги "Блестящая будущность"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА XIX

То былъ одинъ изъ тѣхъ мартовскихъ дней, когда солнце налитъ, а вѣтеръ дуетъ холодный, когда на солнцѣ лѣто, а въ тѣни зима. Мы надѣли теплый пальто, и я захватилъ съ собою мѣшокъ.

Планъ нашъ былъ таковъ. Приливъ начинается въ девять часовъ и продолжается до трехъ, и мы рѣшили медленно двигаться вмѣстѣ съ нимъ и затѣмъ итти на веслахъ, пока не стемнѣетъ. Къ этому времени мы должны очутиться далеко отъ города, гдѣ рѣка широка и пустынна, гдѣ мало прибрежныхъ жителей, и уединенныя харчевни разбросаны тамъ и сямъ; одну изъ нихъ мы можемъ выбрать себѣ для пристанища. Тамъ мы намѣрены были провести ночь.

Пароходъ, идущій въ Гамбургъ, и пароходъ, идущій въ Ротердамъ, отплывали изъ Лондона въ четвергъ, въ девять часовъ утра. Мы знали, въ какое время они пройдутъ мимо насъ, и рѣшили окликнуть тотъ, который пройдетъ первымъ, а если, но какой-нибудь случайности, не попадемъ на него, то у насъ останется въ запасѣ другой. Мы знали отличительные значки обоихъ пароходовъ.

Мы подплыли къ пристани, у дома, гдѣ жилъ Провисъ; онъ дожидался насъ, мы захватили его и поплыли дальше. Онъ былъ закутанъ въ большой плащъ и держалъ въ рукѣ черный клеенчатый мѣшокъ. По виду онъ настолько походилъ на рѣчного шкипера, насколько это желательно было моему сердцу.

– Дорогой мальчикъ! – сказалъ онъ, кладя мнѣ руку на плечо и усаживаясь въ лодкѣ. – Вѣрный, дорогой мальчикъ! Хорошо распорядился. Благодарю, благодарю!

Съ наступленіемъ ночи, такъ какъ стояло полнолуніе, и мѣсяцъ не скоро долженъ былъ взойти на небѣ, мы держали небольшой совѣтъ и рѣшили, что намъ ничего другого не остается, какъ переждать въ первой попавшейся уединенной харчевнѣ. Послѣ того мы гребли еще въ продолженіе четырехъ или пяти скучныхъ миль.

Наконецъ мы замѣтили огонекъ и кровлю и подъѣхали къ небольшой пристани, устроенной изъ камней, очевидно, набранныхъ тутъ же, неподалеку. Оставивъ всѣхъ въ лодкѣ, я вышелъ на берегъ и нашелъ, что огонекъ свѣтилъ въ окнѣ харчевни. То было довольно грязное мѣсто и, смѣю думать, не безызвѣстное контрабандистамъ и бродягамъ; но въ кухнѣ горѣлъ яркій огонь, и можно было достать поѣсть яицъ и свиного сала и различныхъ питей для утоленія жажды. Имѣлось также двѣ комнаты съ кроватями: «ужъ какія есть», – объявилъ хозяинъ заведенія. Никакой другой компаніи въ домѣ не было, кромѣ хозяина, его жены и сѣдого человѣка, но виду «моряка», покрытаго иломъ и грязью, точно это былъ самъ «водяной».

Пока мы ѣли яйца и свиное сало, «морякъ», сидѣвшій въ углу, показывалъ намъ свои распухшіе башмаки, снятые имъ нѣсколько дней тому назадъ съ утонувшаго матроса, прибитаго къ берегу; послѣ этого онъ спросилъ меня, не видали ли мы четырехвесельную галеру, плывшую вмѣстѣ съ отливомъ? Когда я отвѣчалъ: нѣтъ, то онъ замѣтилъ, что должно быть она уплыла дальше.

Это сообщеніе смутило всѣхъ насъ, и меня въ особенности. Непріятный вѣтеръ завывалъ вокругъ дома, приливъ ударялъ въ берегъ, и у меня было такое чувство, точно мы были загнаны въ западню и окружены врагами. Четырехвесельная галера, о которой говорилъ старикъ, привлекла мое вниманіе и представлялась грознымъ призракомъ, отъ котораго я не могъ отдѣлаться.

Я легъ въ постель одѣтый и проспалъ нѣсколько часовъ. Когда я проснулся, вѣтеръ усилился и вывѣска на домѣ (корабль) качалась и скрипѣла. Тихонько поднявшись, я выглянулъ изъ окна. Оно выходило на пристань, къ которой привязана была наша лодка, и такъ какъ глаза мои привыкли къ свѣту луны, затемненной облаками, я увидѣлъ двухъ людей, заглядывавшихъ въ нашу лодку, которые потомъ прошли подъ моимъ окномъ.

Когда всѣ встали поутру, я не могъ не передать того, что видѣлъ ночью. Но изъ всѣхъ насъ меньше всего безпокоился Провисъ. Весьма вѣроятно, говорилъ онъ, что эти люди просто таможенные надсмотрщики и ни мало о насъ не думаютъ. Я старался увѣрить себя, что это такъ – какъ оно и въ самомъ дѣлѣ могло быть….

Было уже половина второго часа, когда мы увидѣли наконецъ дымъ отъ нашего парохода, и вскорѣ послѣ того замѣтили позади дымъ отъ второго парохода. Такъ какъ они шли на всѣхъ парахъ, то мы приготовили наши мѣшки и стали прощаться съ Гербертомъ и Стартопомъ. Мы всѣ пожимали другъ другу горячо руки, и глаза Герберта, какъ и мои были влажны, какъ вдругъ я увидѣлъ четырехвесельную галеру, выѣхавшую изъ-за дюны, немного впереди насъ, но плывшую въ томъ же направленіи.

Полоса берега и дымъ отъ парохода до сихъ поръ скрывали ее отъ насъ, но теперь она стала видна и пересѣкла намъ дорогу; дождавшись нашего приближенія, она поплыла рядомъ, оставивъ разстояніе между нами ровно настолько, чтобы было мѣсто для веселъ; она держалась рядомъ съ нами, отставая, когда мы замедляли, ходъ и нагоняя насъ, когда мы уплывали впередъ. Изъ двухъ гребцовъ, одинъ сидѣлъ на рулѣ и внимательно глядѣлъ на насъ, а другой былъ также старательно укутанъ, какъ и самъ Провисъ, и какъ будто ежился и шепталъ наставленія рулевому, глядѣвшему на насъ. Ни слова не говорилось ни въ той, ни въ другой лодкѣ.

Стартопъ скоро разглядѣлъ, который пароходъ былъ ближе и шепнулъ мнѣ, «Гамбургъ». Онъ быстро подходилъ къ намъ: и шумъ его колесъ становился все слышнѣе и слышнѣе. Я уже видѣлъ тѣнь его, отброшенную на насъ, когда съ галеры насъ окликнули.

Я отвѣчалъ.

– У васъ есть ссыльный, вернувшійся своевольно изъ мѣста ссылки, – сказалъ человѣкъ, правившій рулемъ. – Это тотъ самый, который завернутъ въ плащѣ. Его зовутъ Авель Магвичъ, Провисъ тожъ. Я арестую этого человѣка и требую, чтобы онъ сдался, а вы бы помогли мнѣ.

Въ тотъ же самый моментъ, не давая никакого видимаго знака своему экипажу, онъ пошелъ на абордажъ къ намъ, и я увидѣлъ, какъ рулевой галеры положилъ руку на плечо арестанту, а этотъ послѣдній въ тотъ же мигъ вскочилъ, выскользнувъ изъ рукъ стража и сдернулъ капюшонъ съ головы закутаннаго человѣка на галерѣ. Въ тотъ же мигъ я увидѣлъ, что открывшееся лицо было лицомъ другого каторжника, знакомаго мнѣ съ давнихъ временъ. И въ тотъ же самый мигъ я увидѣлъ, какъ это лицо помертвѣло отъ ужаса, котораго я никогда не забуду; раздался громкій крикъ и что-то шлепнулось въ воду, и въ ту же минуту лодка подо мной перевернулась. Все это длилось одно мгновеніе, въ продолженіе котораго мнѣ показалось, что у меня искры посыпались изъ глазъ; мигъ спустя я былъ уже вытащенъ на галеру, гдѣ находились Гербертъ и Стартопъ; но лодки нашей не было видно и оба каторжника тоже исчезли. Но черезъ нѣкоторое время мы увидѣли темный предметъ, который несло къ намъ приливомъ. Никто не говорилъ ни слова, и, когда предметъ приблизился, я увидѣлъ, что то былъ Магвичъ; онъ плылъ, но не по доброй волѣ. Его втащили на галеру и немедленно надѣли наручники и кандалы. Мы направились къ берегу и пристали къ той самой харчевнѣ, которую недавно покинули и гдѣ насъ встрѣтили съ немалымъ удивленіемъ. Здѣсь мнѣ удалось доставить нѣкоторое облегченіе Магвичу – уже болѣе не Провису – который очень серьезно расшибъ себѣ грудь и раскроилъ голову.

Онъ сообщилъ мнѣ, что, по его мнѣнію, онъ попалъ подъ киль парохода и, приподнимаясь, стукнулся головой. Грудь же онъ вѣроятно ушибъ о бокъ галеры (и теперь съ трудомъ дышалъ). Онъ прибавилъ, что хотя и не ручается, что ничего бы не сдѣлалъ съ Компейсономъ, но что въ тотъ моментъ, какъ онъ откинулъ капюшонъ, чтобы увидѣть, кто подъ нимъ скрывался, негодяй зашатался и упалъ за бортъ, увлекая и его за собою, и это неожиданное движеніе вмѣстѣ съ усиліемъ, которое сдѣлалъ человѣкъ, арестовавшій его, чтобы удержать его въ лодкѣ, перевернуло ее и заставило всѣхъ насъ упасть въ воду.

Онъ шепотомъ разсказалъ мнѣ, что они пошли ко дну, крѣпко охвативъ другъ друга, что подъ водой у нихъ была борьба, что онъ высвободился и выплылъ. Я не имѣлъ причины сомнѣваться въ истинности этого разсказа, и полицейскій, управлявшій галерой, подтвердилъ слова его. Когда я попросилъ у него позволенія перемѣнить мокрое платье арестанта на другое сухое, какое я могъ достать въ харчевнѣ, онъ охотно согласился, замѣтивъ только, что долженъ забрать все, что было на арестантѣ. Такимъ образомъ портфель, бывшій когда-то въ моихъ рукахъ, перешелъ теперь въ руки полицейскаго. Онъ далъ мнѣ позволеніе сопровождать арестанта въ Лондонъ, но отказалъ въ этой милости моимъ двумъ пріятелямъ. Прощаніе было горестное, но, когда я сѣлъ рядомъ съ Магвичемъ, я почувствовалъ, что отнынѣ мое мѣсто около него, до тѣхъ поръ, пока онъ находится въ живыхъ. Теперь мое отвращеніе къ нему вполнѣ изгладилось, и въ загнанномъ, раненомъ, злополучномъ существѣ, державшемъ меня за руку, я видѣлъ только человѣка, желавшаго быть моимъ благодѣтелемъ, человѣка который питалъ ко мнѣ нѣжность, благодарность и великодушіе, съ такимъ постоянствомъ, въ продолженіе цѣлаго ряда годовъ. Я видѣлъ въ немъ человѣка, который гораздо лучше отнесся ко мнѣ, нежели я къ Джо…

Его перевезли въ тюрьму на другой же день и немедленно стали бы судить, если бы не явилась необходимость вызвать стараго тюремщика съ понтоновъ, для удостовѣренія его личности. Никто въ ней не сомнѣвался, но Компейсонъ утонулъ, а въ Лондонѣ не случилось никого другого, кто бы могъ удостовѣрить его личность. Я сообщилъ м-ру Джагерсу, что намѣренъ скрыть отъ Магвича судьбу, постигшую его имущество. М-ръ Джагерсъ очень на меня сердился и ворчалъ за то, что я выпустилъ изъ рукъ деньги…

На лѣстницѣ я встрѣтился съ Уэммикомъ, который сообщилъ мнѣ, что Компейсонъ распустилъ слухъ о томъ, что уѣзжаетъ на время изъ Лондона, и Уэммикъ думалъ воспользоваться его отсутствіемъ для нашей попытки.

– Теперь я могу только предположить, – добавилъ онъ, – что это была хитрость съ его стороны. Надѣюсь, что вы не сердитесь на меня, м-ръ Пппъ? Я хотѣлъ отъ всего сердца услужить вамъ.

– Я увѣренъ въ этомъ, Уэммикъ, и отъ души благодарю васъ за ваше участіе и дружбу, – отвѣчалъ я.

ГЛАВА XX

Несчастный Магвичъ лежалъ въ тюрьмѣ, сильно больной: онъ сломалъ себѣ два ребра, и они поранили одно изъ легкихъ, такъ что онъ еле дышалъ и почти не могъ говорить. Онъ былъ слишкомъ боленъ, чтобы оставаться въ обыкновенной тюрьмѣ, поэтому его перевели на другой день въ лазаретъ. Благодаря этому, я могъ проводить около него больше времени, чѣмъ это было бы возможно при другихъ обстоятельствахъ. И, если бы не его болѣзнь, его держали бы въ кандалахъ, такъ какъ онъ считался закоренѣлымъ бѣглецомъ и, не знаю, какимъ еще злодѣемъ.

Когда наступилъ день суда, м-ръ Джагерсъ подалъ прошеніе о томъ, чтобы его дѣло было отложено. Это было, очевидно, сдѣлано въ расчетѣ, что онъ не долго проживетъ на свѣтъ; но въ просьбѣ было отказано.

Когда ему надо было отправиться въ судъ, то его принесли туда въ креслахъ. Мнѣ позволили сидѣть около него и держать его руку въ моей рукѣ.

Судъ продолжался недолго, дѣло было ясно. Все, что можно было сказать въ пользу его, было сказано – какъ онъ вернулся къ трудовой жизни и выбился на дорогу законными и честными путями. Но нельзя было утаить, что онъ вернулся изъ ссылки и находится въ присутствіи суда и присяжныхъ. Невозможно было не судить его за это и не признать виновнымъ. Когда судья объявилъ подсудимому, что кара, назначенная за его возвратъ въ страну, изгнавшую его изъ своихъ предѣловъ, – смерть, и онъ долженъ приготовиться умереть, онъ сказалъ:

– Милордъ, я уже получилъ приговоръ къ смерти отъ Всевышняго, но склоняюсь и передъ вашимъ.

Слова эти произвели впечатлѣніе, и судья какъ-то скомкалъ остальную часть своей рѣчи.

Я серьезно надѣялся, что онъ умретъ прежде, чѣмъ судья успѣетъ составить свой докладъ, но изъ опасенія, какъ бы онъ не протянулъ до этого ужасного дня, началъ въ ту же ночь писать петицію на имя министра внутреннихъ дѣлъ, излагая все, что я зналъ, и сообщая о томъ, что онъ вернулся ради меня.

Я писалъ усердно и такъ трогательно, какъ только могъ, и когда окончилъ прошеніе и послалъ его, то написалъ еще нѣсколько писемъ людямъ, на милосердіе которыхъ я надѣлся.

Но по мѣрѣ того, какъ протекали дни, я сталъ замѣчать, что больной становился все тише и лежалъ неподвижно, уставясь глазами въ бѣлый потолокъ; лицо его потускнѣло и только отъ какого-нибудь моего слова оно прояснялось на минуту, съ тѣмъ, чтобы опять потускнѣть. Порою онъ совсѣмъ не могъ говорить и отвѣчалъ мнѣ только легкимъ пожатіемъ руки, и я научился хорошо понимать его.

На десятый день я замѣтилъ еще болѣе значительную перемѣну въ его лицѣ. Глаза его были обращены къ двери и оживились, когда я вошелъ.

– Дорогой мальчикъ, – сказалъ онъ, когда я сѣлъ къ нему на постель, – я ужо думалъ, что ты опоздалъ. Но не вѣрилъ этому.

– Я нисколько не опоздалъ. Я дожидался у воротъ.

– Ты всегда дожидаешься у воротъ; не правда ли, дорогой мальчикъ?

– Да; чтобы не терять ни минуты времени.

– Благодарю тебя, дорогой мальчикъ, благодарю. – Богъ тебя благослови! ты никогда не покидалъ меня, дорогой мальчикъ.

– Что вы очень страдаете сегодня?

– Я не жалуюсь, дорогой мальчикъ.

– Вы никогда не жалуетесь.

Онъ улыбнулся, и я понялъ по движенію его рукъ, что онъ желаетъ взять мою руку и положить ее къ себѣ на грудь. Я исполнилъ его желаніе, и онъ снова улыбнулся и обнялъ мою руку своими руками. Срокъ свиданія истекалъ, и, оглядѣвшись, я увидѣлъ начальника тюрьмы, стоявшаго около меня; онъ прошепталъ мнѣ:

– Вы можете еще остаться.

Я поблагодарилъ его отъ души и спросилъ:

– Могу ли я еще поговорить съ нимъ наединѣ, если онъ еще въ состояніи меня услышать?

Начальникъ отошелъ и далъ знакъ надзирателю тоже отойти. Больной отвелъ глаза отъ бѣлаго потолка и любовно взглянулъ на меня.

– Дорогой Магвичъ, я долженъ вамъ кое-что сказать. Вы понимаете, что я говорю?

Тихое пожатіе руки.

– У васъ былъ когда-то ребенокъ – дѣвочка, которую вы любили а потеряли.

Болѣе сильное пожатіе руки.

– Она находится въ живыхъ и нашла могущественныхъ друзей. Она богатая дама и красавица. И я люблю ее!

Послѣднимъ слабымъ усиліемъ, которое было бы безуспѣшно, если бы я не помогъ ему, онъ поднесъ мою руку къ своимъ губамъ. Послѣ того онъ тихо выпустилъ ее, и я снова положилъ ее ему на грудь, а онъ прикрылъ ее своими обѣими руками. Голова его мирно опустилась на грудь. Припомнивъ въ эту минуту то, что мы когда-то вмѣстѣ читали въ Евангеліи, и я подумалъ о тѣхъ двухъ людяхъ, которые пришли въ храмъ молиться, и понялъ, что лучшія слова, какія я могъ произнести это: «О Боже, будь милостивъ къ нему, грѣшному!»

Теперь, когда я былъ предоставленъ вполнѣ себѣ самому, я увѣдомилъ хозяйку, что намѣренъ покинуть квартиру въ Темплѣ и тотчасъ по истеченіи законнаго срока и передать ее другимъ жильдамъ. Я немедленно приклеилъ билетики къ окнамъ, потому что былъ кругомъ въ долгу; денегъ у меня оставалось совсѣмъ мало, и я совсѣмъ не зналъ, что мнѣ дѣлать; но тутъ внезапная болѣзнь свалила меня съ ногъ. Сквозь первые припадки бреда, я увидѣлъ разъ поутру около своей постели двоихъ людей, глядѣвшихъ на меня.

– Что вамъ нужно? – спросилъ я, вздрогнувъ:– я васъ не знаю.

– Вотъ что, сэръ, – отвѣчалъ одинъ изъ нихъ, наклоняясь ко мнѣ и дотрогиваясъ до моего плеча, – дѣло вы, конечно, скоро уладите, но въ настоящее время вы арестованы.

– Какъ великъ долгъ?

– Сто двадцать три фунта пятнадцать шиллинговъ шесть пенсовъ.

– Что дѣлать?

– Вамъ лучше переѣхать ко мнѣ въ домъ, – сказалъ человѣкъ. – Я держу очень приличную квартиру.

Я сдѣлалъ попытку встать и одѣться. Но когда снова опомнился, то они стояли поодаль кровати и глядѣли на меня, а я все еще лежалъ.

– Вы видите мое состояніе, – сказалъ я. – Я бы отправился съ вами, если бы могъ, но право же не могу. Если вы меня возьмете отсюда, то я умру по дорогѣ.

У меня сдѣлалась нервная горячка, и я сильно страдалъ, часто бредилъ, и время, казалось, тянулось безконечно. Когда наступилъ переломъ болѣзни, я сталъ замѣчать, что среди различныхъ лицъ, часто мерещившихся мнѣ и постоянно смѣнявшихъ другъ друга, одно лицо остается неизмѣннымъ. Кто бы не пригрезился мнѣ, но онъ непремѣнно превращался въ Джо. Я раскрывалъ глаза ночью – и видѣлъ въ большомъ креслѣ, около постели, Джо. Я раскрывалъ глаза днемъ – и у открытаго окна, съ трубкой во рту, я опять таки видѣлъ Джо. Я просилъ пить – и милая рука, подававшая мнѣ прохладительное питье, была рукой Джо. Я опускался на подушки, напившись, – и лицо, глядѣвшее на меня такъ нѣжно и увѣренно, былъ тотъ же Джо.

Наконецъ, однажды я собрался съ духомъ и спросилъ:

– Это Джо?

И милый, знакомый голосъ отвѣчалъ:

– Онъ самый, дружище.

– О, Джо, ты разбиваешь мнѣ сердце! Сердись на меня, Джо. Прибей меня, Джо. Упрекай въ неблагодарности. Но не будь такъ добръ со мной!

Добрый Джо положилъ голову рядомъ съ моею на подушку и охватилъ рукой мою шею отъ радости, что я узналъ его.

– Ты давно здѣсь, дорогой Джо?

– То есть, ты хочешь сказать, Пипъ, какъ давно ты боленъ?

– Да, Джо.

– Теперь конецъ мая, Пипъ. Завтра первое іюня.

– И ты все время былъ тутъ, дорогой Джо?

– Почти все время, дружище.

Не желая смущать Джо своими разспросами, – къ тому же я былъ еще очень слабъ, – я подождалъ до слѣдующаго утра и спросилъ его про миссъ Гавишамъ. На мой вопросъ, здорова ли она, Джо покачалъ головой.

– Она умерла, Джо?

– Видишь ли, дружище, – отвѣчалъ Джо, такимъ тономъ, точно онъ желалъ подготовить меня къ чему-то очень грустному: – я бы такъ не выразился, но она…

– Не находится больше въ живыхъ, Джо?

– Вотъ именно, – отвѣчалъ Джо, – она не находится больше въ живыхъ.

– Милый Джо, не слышалъ ли, что сталось съ ея имуществомъ?

– Она, кажется, отказала большую часть миссъ Эстеллѣ. Но сдѣлала приписку за день или за два до того и оставила четыре тысячи фунтовъ м-ру Матью Покету. И какъ бы ты думалъ, Пипъ, почему она оставила ему четыре тысячи? «Потому что Пипъ хорошо отзывался о вышеупомянутомъ Матью».

Это сообщеніе принесло мнѣ большую радость, такъ какъ докончило единственное доброе дѣло, какое мнѣ удалось сдѣлать.

Я спросилъ Джо: не слыхалъ ли онъ, не оставила ли она чего-нибудь другимъ родственникамъ?

– Миссъ Сарѣ,– отвѣчалъ Джо, – отказано двадцать пять фунтовъ въ годъ на покупку пилюль, такъ какъ она страдаетъ печенью. Миссъ Джорджіанѣ отказано двадцать фунтовъ, а миссъ Камиллѣ – пять фунтовъ на покупку плерезъ, чтобы у ней легко было на душѣ, когда она просыпается по ночамъ. А теперь, дружище, еще послѣднюю новость: старый Орликъ произвелъ грабежъ со взломомъ.

– Гдѣ? – спросилъ я.

– У того господина? который имѣлъ привычку хвастаться, – сказалъ Джо, какъ бы извиняясь:– но домъ всякаго англичанина его крѣпость, а крѣпости не должны подвергаться нападеніямъ, развѣ только въ военное время. И притомъ, не смотря на свои недостатки, онъ все-таки дѣльный хлѣбный и сѣменной торговецъ.

– Значитъ, ограбили домъ Пэмбльчука?

– Да, Пипъ, – продолжалъ Джо, – они взяли его кассу, и выпили его вино, и съѣли его провизію, и били его по лицу, и привязали его къ кровати, и напихали ему въ ротъ пшеницы, чтобы помѣшать кричать. Но онъ узналъ Орлика, и Орликъ теперь сидитъ въ тюрьмѣ…

Какъ въ былое время мы ждали того дня, когда я сдѣлаюсь ученикомъ Джо, такъ теперь мы ждали дня, когда мнѣ можно будетъ выйти изъ дому и прогуляться. Но по мѣрѣ того, какъ я становился сильнѣе и здоровѣе, Джо дѣлался все менѣе и менѣе развязнымъ въ обращеніи со мной. Во время третьей или четвертой прогулки нашей въ сосѣднемъ саду, когда я опирался на руку Джо, я особенно ясно замѣтилъ эту перемѣну. Мы сидѣли и грѣлись на солнечномъ припекѣ, глядя на рѣку, и я сказалъ, вставая съ мѣста:

– Знаешь, Джо! Я теперь такъ оправился, что одинъ дойду до дому.

– Не утомляй себя черезъ мѣру, Пипъ, – отвѣчалъ Джо: – но я буду очень счастливъ, если увижу, что вы можете ходить безъ посторонней помощи, сэръ.

Послѣднее слово больно задѣло меня; но могъ ли я обижаться! Я прошелъ только до воротъ сада, а затѣмъ прикинулся слабѣе, чѣмъ былъ на самомъ дѣлѣ, и попросилъ руку Джо. Джо взялъ меня подъ руку, но задумался.

Вечеромъ, когда я легъ въ постель, Джо пришелъ въ мою комнату, какъ дѣлалъ это во все время моей болѣзни. Онъ спросилъ меня, увѣренъ ли я, что такъ же хорошо себя чувствую, какъ утромъ?

– Да, милый Джо, такъ же хорошо.

– И ты чувствуешь себя сильнѣе, дружище?

– Да, милый Джо, съ каждымъ днемъ все сильнѣе.

Джо разгладилъ одѣяло на моемъ плечѣ своей сильной доброй рукой и сказалъ, какъ мнѣ показалось, хриплымъ голосомъ:

– Покойной ночи!

Когда я всталъ поутру, бодрый и окрѣпшій, я рѣшилъ разсказать Джо обо всемъ, что было. Я рѣшилъ разсказать ему это еще до завтрака; только одѣнусь и пойду въ его комнату и удивлю его: въ первый разъ за все время болѣзни я всталъ рано.

Я пошелъ въ его комнату, но его тамъ не было. Не только его, тамъ не было, но и сундукъ его исчезъ.

Я поспѣшилъ въ столовую и тамъ, на столѣ, нашелъ письмо. Вотъ его краткое содержаніе:

«Не желая быть навязчивымъ, я уѣзжаю, потому что ты теперь здоровъ, дорогой Пипъ, и обойдешься и безъ „Джо“.

P. S. Навсегда преданнѣйшаго изъ друзей».

При этомъ письмѣ находилась расписка въ уплатѣ долга, за который я былъ арестованъ. До сихъ поръ я воображалъ, что меня не безпокоили за долгъ, пока я не выздоровлю. Мнѣ и не снилось, что Джо уплатилъ деньги; но Джо ихъ уплатилъ, и расписка была на его имя.

Что же мнѣ теперь оставалось дѣлать, какъ не послѣдовать за нимъ въ милую, старую кузницу и тамъ покаяться ему во всемъ и облегчить душу и сердце, и высказать о своемъ новомъ рѣшеніи?

А рѣшеніе это заключалось въ томъ, что я пойду къ Бидди, покажу ей, какимъ я вернулся смиреннымъ и раскаяннымъ грѣшникомъ, разскажу ей, какъ я лишился всего, на чт когда-то надѣялся, и напомню ей о моихъ признаніяхъ въ первые несчастливые дни. Послѣ того я скажу ей: «Бидди, мнѣ кажется, вы очень, когда-то, любили меня… если вы еще хоть вполовину меня любите, если вы можете простить меня, то я надѣюсь, что теперь я сталъ болѣе достойнымъ васъ, чѣмъ въ былое время… И отъ васъ, Бидди, зависитъ, останусь ли я работать въ кузницѣ, вмѣстѣ съ Джо, или поищу себѣ другого занятія, въ другомъ мѣстѣ, или мы вмѣстѣ уѣдемъ въ отдаленную страну, гдѣ мнѣ предлагаютъ мѣсто; я еще не далъ рѣшительнаго согласія, въ ожиданіи вашего отвѣта».

Таково было мое рѣшеніе. И послѣ трехдневнаго срока я отправился на старое пепелище, чтобы привести это рѣшеніе въ исполненіе; мнѣ остается еще разсказать, какъ все произошло, и тогда конецъ моему повѣствованію.