Текст книги "Архив Буресвета. Книга 1 : Путь королей"

Автор книги: Брендон Сандерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 79 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

Тем не менее, раз они обнаружили здесь светлоглазого, это означало, что его семья недостаточно богата или недостаточно о нем тревожится, чтобы послать кого-то за его трупом. Падение изуродовало лицо до неузнаваемости, но, судя по знакам отличия, он был седьмого дана. Безземельный член свиты какого-нибудь более влиятельного офицера.

Сняв доспехи, мостовики вытащили у каждого трупа кинжалы и стянули сапоги – сапог всегда не хватало. Они не стали раздевать мертвецов, хотя сняли ремни и срезали множество пуговиц. Пока все работали, Каладин послал Тефта и Камня осмотреть окрестности, где могли обнаружиться еще тела.

Когда они собрали доспехи, оружие и сапоги, началась самая неприятная часть задания: обыскивать карманы и кошельки в поисках сфер и драгоценностей. Эти трофеи были самыми немногочисленными, но ценными. Они не нашли ни одного броума – никакой жалкой награды для мостовиков.

Пока отряд занимался этой отвратительной работой, сам Каладин увидел, что из ближайшей глубокой лужи выглядывает кончик копья. Они его не заметили, когда прочесывали местность в первый раз.

Погруженный в глубокую задумчивость, Каладин вытащил копье, стряхнул воду и понес к сваленному грудой оружию. Там поколебался, держа мокрое копье одной рукой. Потер пальцем гладкую древесину. По весу, балансу и шлифовке он мог сказать, что это хорошее оружие. Крепкое, отлично сделанное и ухоженное.

Он закрыл глаза, вспоминая, как мальчишкой держал посох.

Слова, которые говорил Таккс, вернулись к нему – слова, сказанные в тот яркий летний день, когда он впервые взял в руки оружие в армии Амарама. «Перво-наперво нельзя быть безразличным. – Таккс как будто шептал. – Кое-кто твердит, что во время битвы следует избавляться от всех чувств. Что ж, я думаю, важно держать голову на плечах. Но я ненавижу, когда убивают спокойно и хладнокровно. Я видел, что те, кому не все равно, сражаются отчаяннее, дольше и лучше других. Такова разница между наемниками и настоящими солдатами. Такова разница между битвой за свой родной край и битвой на чужой земле.

Нельзя быть безразличным в битве, просто не позволяй себе увлекаться. Не пытайся лишить себя возможности чувствовать. Ты возненавидишь того, в кого превратишься».

Копье подрагивало в пальцах Каладина, словно умоляя взмахнуть, крутануть, станцевать.

– И что же ты собираешься делать, лорденыш? – спросил кто-то. – Врежешь сам себе под дых?

Каладин бросил взгляд на говорившего. Моаш – по-прежнему один из самых его ярых противников – стоял возле трупов, уложенных в ряд. С чего вдруг он окрестил Каладина «лорденышем»? Нахватался от Газа?

– Утверждает, что он дезертир, – бросил Моаш Нарму, который работал рядом. – Говорит, был каким-то важным солдатом, командиром отделения или что-то в этом духе. Но Газ сказал, это все глупая похвальба. Они бы не сослали на мосты того, кто умеет по-настоящему сражаться.

Каладин опустил копье.

Ухмыльнувшись, Моаш вновь принялся за дело. Другие же словно лишь теперь заметили Каладина.

– Только поглядите на него, – ерничал Сигзил. – Эй, старшой! Думаешь, ты у нас большая шишка? Лучше всех? По-твоему, если будешь притворяться, будто мы твой личный отряд солдатиков, что-нибудь изменится?

– Оставь его в покое, – одернул его проходивший мимо Дрехи. – Он хоть не сдается.

Безухий Джакс фыркнул, стаскивая сапог с ноги мертвеца:

– Он только и думает о том, как бы выглядеть важным. Даже если он и был в армии, готов поспорить, он там целыми днями чистил нужники.

Оказалось, кое-что все же могло вытащить мостовиков из молчаливого ступора: отвращение к Каладину. Остальные начали галдеть, соревнуясь в издевках:

– ...это мы из-за него сюда угодили...

– ...хочет измотать нас во время отдыха, лишь бы доказать свою важность...

– ...послал нас собирать камни, чтобы покомандовать...

– ...спорим, он ни разу в жизни не держал в руках копье...

Каладин, закрыв глаза, слушал их насмешки и потирал древко пальцами.

«Ни разу в жизни не держал в руках копье».

Может, если бы он не подобрал то первое копье, все было бы совсем по-другому.

Он ощупывал гладкую древесину, скользкую от дождевой воды, и в голове у него все смешалось от воспоминаний. Сколько раз он тренировался, чтобы забыть, тренировался, чтобы отомстить, тренировался, чтобы научиться и понять, как жить дальше...

Не думая, он развернул копье, принимая защитную стойку: древко под мышкой, острие указывает вниз. Спину оросило каплями воды с нижней части древка.

Моаш поперхнулся очередной издевкой. Мостовики забормотали что-то невнятное и замолчали. В провале стало тихо.

А Каладин очутился в другом месте.

Вот его распекает Таккс.

Вот смеется Тьен.

Вот мать дразнит его, как всегда искусно и остроумно.

Вот он на поле боя, бок о бок с товарищами, в окружении врагов.

Вот он слушает отца, который насмешливо говорит, будто копья предназначены только для убийств. Нельзя убивать, чтобы защищать.

Вот он один на самом дне глубокой пропасти, держит в руках копье павшего солдата, пальцы сжимают влажное дерево, и слышно, как где-то далеко капает вода.

Он вскинул копье, начиная сложное ката, и ощутил внезапный прилив сил. Тело двигалось само по себе, выполняя последовательность движений, которую он так часто повторял. Копье спокойно танцевало в руках, словно было их продолжением. Каладин кружился вместе с оружием, оно так и летало, то ложась поперек его шеи, то уходя за спину, удар следовал за ударом, один замах шел за другим. Хотя прошли месяцы с той поры, как он брал оружие в руки, мышцы сами знали, что делать. Само копье знало, что делать.

Напряжение исчезло, разочарование растаяло, и все его тело как будто вздохнуло с облегчением, хотя он себя не жалел. Такое знакомое и приятное чувство. Для этого он и был рожден.

Люди всегда говорили, что он сражается как никто другой. Юноша это ощутил в тот самый день, когда впервые взял в руки боевой посох, хотя советы Таккса помогли отточить его способности и направить их в нужное русло. Каладин сражался, потому что ему было не все равно. Он никогда не чувствовал пустоты или холода в бою. Сражался, чтобы сохранить жизнь своим людям.

Он обучился всему быстрее прочих рекрутов в когорте. Как держать копье, как держаться самому во время тренировочных боев. И почти не нуждался в чьих-то указаниях. Это потрясло Таккса. Но с чего вдруг? Не стоит удивляться, что ребенок от рождения умеет дышать. Не стоит удивляться, наблюдая за небесным угрем, который взлетает в первый раз. Не стоит удивляться, когда Каладин Благословенный берет в руки копье и обращается с ним со знанием дела.

Парень вихрем завершил ката – забыв о провале, забыв о мостовиках, забыв об усталости. В этот миг он был один на один с ветром. Они сражались, и ветер смеялся.

Каладин рывком вернул копье в начальное положение – взял наперевес наконечником вниз, зажав под мышкой так, что конец древка поднялся над головой. Он глубоко дышал, и его сотрясала дрожь.

«О, как же мне этого не хватало».

Каладин открыл глаза. Свет шипящих факелов озарял группу потрясенных мостовиков, которые стояли посреди влажного каменного коридора. Блики света играли на мокром камне. В оглушительной тишине Моаш выронил горсть сфер и уставился на Каладина с разинутым ртом. Сферы плюхнулись в лужу у его ног, и та начала светиться, но никто из мостовиков ничего не заметил. Они просто уставились на Каладина, который все еще стоял в боевой стойке, на полусогнутых ногах, и по его лицу струями тек пот.

Он моргнул, соображая, что натворил. Если Газу об этом доложат... Каладин выпрямился и бросил копье на груду оружия.

– Прости, – прошептал он копью, сам не зная почему. Потом, повысив голос, велел: – А ну не зевать! Не хочу, чтобы ночь застигла нас здесь, внизу.

Мостовики забегали. Чуть поодаль на дне провала стояли Камень и Тефт. Они видели все ката? Каладин, зардевшись, поспешил к ним. Молчаливая Сил опустилась на его плечо.

– Каладин, сынок, – почтительно пробормотал Тефт, – это было...

– Это было бессмысленно, – перебил Каладин. – Просто ката. Нужно, чтобы размять мышцы и отработать основные выпады, прямые и боковые удары. Больше показухи, чем пользы.

– Но...

– Нет, я серьезно. Ты можешь себе представить, чтобы кто-то в бою вот так вертел копье вокруг шеи? Да ему в момент кишки выпустят.

– Сынок, – сказал Тефт, – я отлично знаю, что такое ката. Но никогда раньше не видел подобного. Как ты двигался... Так быстро, так изящно... Здесь летал какой-то спрен, все вился и вился вокруг копья, и от него исходил слабый свет. Это было красиво.

Камень вздрогнул:

– Ты это видеть?

– Конечно. Не думал, что такие спрены существуют. Спроси остальных – кое-кто тыкал в него пальцем.

Каладин, нахмурившись, взглянул на Сил, сидевшую на его плече. Вид у девушки-спрена был чопорный – ножки скрещены, ручки лежат на коленях, – и она демонстративно отворачивалась от него.

– Это все ерунда, – упрямо сказал Каладин.

– Нет, – возразил Камень. – Точно неправда быть. Возможно, ты должен вызвать на бой осколочника. Сделаешься светлордом!

– Я не желаю делаться светлордом, – ответил Каладин чуть резче, чем хотелось. Камень и Тефт вздрогнули. – Кроме того, – продолжил он, отвернувшись, – я уже один раз попытался. Где Данни?

– Погоди-ка, – хотел уточнить Тефт. – Ты...

– Где Данни? – твердо повторил Каладин, выделяя каждое слово.

«Буреотец. Мне надо держать рот на замке».

Тефт и Камень переглянулись, потом Тефт махнул рукой в сторону:

– Мы тут за углом нашли мертвых паршенди. Я подумал, ты захочешь поглядеть.

– Паршенди, – повторил Каладин. – Пошли посмотрим. Может, у них есть что-то ценное.

Ему еще ни разу не доводилось грабить трупы паршенди; они гораздо реже алети срывались в пропасть.

– Правда быть, – подтвердил Камень, шедший впереди с зажженным факелом. – Оружие у них такое, да, очень интересное. И самосветы в бороде.

– Не говоря уже о доспехах, – заметил Каладин.

Рогоед покачал головой:

– Нет доспехов.

– Камень, ну я же сам видел. Они всегда в доспехах.

– Вроде того, но мы не мочь их использовать.

– Не понимаю, – сказал Каладин.

– Идем. – Камень поманил его за собой. – Это проще, чем объяснять.

Каладин пожал плечами, и они повернули за угол. Камень почесал заросший рыжей щетиной подбородок.

– Дурацкие волосы, – пробормотал он. – Ах, вот бы сделать все опять правильно. Мужчина не настоящий – мужчина без настоящей бороды.

Каладин поскреб собственную бороду. Однажды он накопит денег на бритву и избавится от этой дряни. Или не избавится. Его сферы, скорее всего, понадобятся для чего-то другого.

За углом обнаружился Данни, который стаскивал трупы паршенди в ряд. Их было четверо, и выглядели они так, словно буря волокла их сюда очень долго. Несколько мертвых алети здесь тоже нашлись.

Каладин пошел вперед, взмахом руки попросив Камня принести свет, и присел, изучая одного из мертвецов-паршенди. Они были похожи на паршунов, с мраморной кожей, покрытой черно-красными узорами. Трое были бородатыми – для паршуна такое было бы необычно. В бороды вплетены необработанные самосветы.

Как и ожидал Каладин, на них оказались бледно-красные доспехи. Нагрудники, шлемы, защитные пластины на руках и ногах. Усиленные доспехи пехотинцев. Кое-где они потрескались от падения или когда трупы волочил поток воды. Выходит, не металл. Крашеное дерево?

– Ты вроде сказал, что на них нет доспехов, – обратился Каладин к Камню. – Что ты имел в виду? Что не посмеешь снять эти штуки с мертвецов?

– Я не посметь? – переспросил Камень. – Господин светлорд, блистательный старшина, вращатель копья, попробуй-ка сам снять эти штуки с трупа.

Каладин пожал плечами. Отец близко познакомил его с мертвыми и умирающими, и, хотя грабить трупы было неприятно, он не испытывал брезгливости. Юноша ощупал первого паршенди, нашел нож. Забрал и принялся искать ремень, на котором держался наплечник.

Нет ремня. Каладин нахмурился и, заглянув под пластину, попытался ее отодрать. Она поднялась вместе с кожей.

– Буреотец! – воскликнул он и принялся изучать шлем. Тот прирос к голове или, точнее, вырос из головы. – Это еще что такое?

– Не знать. – Камень пожал плечами. – Похоже, они вырастить на себе доспехи, да?

– Глупость какая-то, – растерянно пробормотал Каладин. – Они же просто люди. Люди – даже паршуны – не выращивают доспехи на себе.

– А паршенди выращивают, – вмешался Тефт.

Все повернулись к нему.

– Не смотрите на меня так. – Пожилой мостовик нахмурился. – Я работал в лагере несколько лет, перед тем как попал в мостовой отряд... нет, я не расскажу, как это случилось, идите-ка вы в бурю. Ну так вот, солдаты об этом говорили. Панцири паршенди растут из их тел.

– Но ведь я встречал паршунов, – возразил Каладин. – В моем городе была парочка, они прислуживали градоначальнику. Ни на одном из них доспехи не росли.

– Так ведь это другие паршуны, – упирался Тефт, продолжая хмуриться. – Крупнее, сильнее. Келек свидетель, да они через пропасти прыгают! И на них растут доспехи. С этим ничего не поделаешь.

Спорить было не о чем, и они принялись собирать что могли. Многие паршенди использовали тяжелое оружие – секиры, молоты, – и его не унесло водой вместе с телами, как множество копий и луков, которыми были вооружены солдаты-алети. Но они нашли несколько ножей и один изукрашенный узорами меч, все еще в ножнах на боку мертвого паршенди.

В юбках – традиционной одежде паршенди – не было карманов, однако на трупах оказались кошельки, привязанные к поясам. В них нашлись только огнива, оселки и прочие полезные мелочи. Мостовики опустились на колени и начали выбирать из бород самосветы. В этих камнях были просверлены отверстия, чтобы можно было их вплетать, и они были заряжены буресветом, хотя и не светились так ярко, как могли бы, если бы их обработали как положено.

Когда Камень вытащил самосветы из бороды последнего паршенди, Каладин поднес один из ножей к факелу Данни, изучая резьбу на рукояти, полную мельчайших деталей.

– Похоже на глифы. – Он показал находку Тефту.

– Парень, я не умею читать глифы.

«Ох, точно», – подумал Каладин. Что ж, если это и были глифы, то незнакомые ему. Конечно, большинство глифов можно было нарисовать таким сложным образом, что они становились нечитаемыми для тех, кто не знал, как именно следует их читать. В центре рукояти была искусно вырезанная человеческая фигура. Воин в отличном доспехе. Безусловно, осколочник. Некий символ был вырезан рядом с ним, вокруг него – будто вырастал из спины, точно крылья.

Каладин показал нож Камню – тот заинтересовался резьбой.

– Здешние паршенди, предположительно, варвары, – заметил парень. – Некультурные. Откуда же у них такие ножи? Готов поспорить, это изображение одного из Вестников. Йезерезе или Налана.

Камень пожал плечами. Каладин вздохнул и вернул нож в ножны, а потом бросил в свой мешок. Затем они повернули за угол, к остальным. Мостовой расчет собрал полные мешки доспехов, поясов, сапог и сфер. Каждый взял себе по копью, держа его, словно трость для ходьбы. Они оставили одно для Каладина, но тот бросил его Камню. Он сам себе не доверял и боялся, что не устоит перед искушением погрузиться в очередное ката, если снова возьмет в руки оружие.

Обратный путь прошел без приключений, хотя, видя над собой темнеющее небо, люди дергались от каждого звука. Каладин опять втянул Камня, Тефта и Данни в беседу. Ему также удалось слегка разговорить Дрехи и Торфина.

Они без проблем достигли лестницы в первом ущелье, и мостовики расслабились. Каладин отправил их наверх, а сам задержался, чтобы подняться последним. Камень ждал вместе с ним; когда Данни наконец-то пополз вверх и они остались наедине, высоченный рогоед положил руку на плечо Каладина и негромко проговорил:

– Ты делать хорошее дело. Я думать, через несколько недель эти люди быть твои.

Каладин покачал головой:

– Камень, мы мостовики. У нас нет этих «нескольких недель». Если у меня уйдет так много времени, чтобы их завоевать, половина из нас успеет погибнуть.

Рогоед нахмурился:

– Это быть нехорошая мысль.

– Потому-то нам надо всех завоевать сейчас.

– Но как?

Каладин посмотрел на веревочную лестницу, которая болталась, пока мостовики продолжали по ней взбираться. Она выдерживала только четверых одновременно.

– Встретимся после того, как нас обыщут. Пойдем на лагерный рынок.

– Ну ладно. – Камень встал на первую ступеньку лестницы, в то время как Безухий Джакс добрался до самого верха. – И какую мы цель иметь в этом деле?

– Попробуем применить мое секретное оружие.

Рогоед рассмеялся, а Каладин придержал ему лестницу.

– Что это быть за оружие?

Парень улыбнулся:

– Вообще-то, мое оружие – ты.

Два часа спустя, при фиолетовом свете только что взошедшей Салас, Камень и Каладин прошли через лесной склад, направляясь к бараку. Солнце село недавно, и большинство мостовиков готовились ко сну.

«Времени маловато». Он жестом попросил Камня разместить свою ношу поближе ко входу в барак Четвертого моста. Верзила-рогоед последовал указаниям Каладина. Вместе с приятелями он выложил небольшой круг из камней и сложил куски древесины, подобранные из мусорной кучи. Их мог брать кто угодно. Даже мостовикам это разрешали; некоторым нравилось обстругивать кусочки.

Каладин вытащил сферу для света. Камень нес старый железный котел. Молодому мостовику пришлось отстегнуть за него немалую долю от полученной за сок шишкотравника суммы. Рогоед начал распаковывать то, что лежало в котле, а Каладин принялся складывать щепки внутри круга из камней.

– Данни, принеси воды, пожалуйста. – Он вытащил огниво.

Юноша рванулся к бочке с дождевой водой, где стояло ведро. Камень опустошил котел и разложил маленькие пакеты, за которые Каладину также пришлось заплатить немало сфер. У него осталась лишь горсть светосколков.

Пока они работали, из казармы, ковыляя, выбрался Хоббер. Он постепенно выздоравливал, хотя двое других раненых, которых лечил Каладин, по-прежнему были плохи.

– Старшина, что ты задумал? – спросил Хоббер как раз в тот момент, когда Каладину удалось разжечь огонь.

Он встал, улыбаясь:

– Присядь-ка.

Хоббер подчинился. Та почти самозабвенная преданность, которую он выказывал Каладину после спасения своей жизни, никуда не делась. Даже наоборот, стала еще сильней.

Вернулся Данни с ведром воды и вылил его в котел. Потом они с Тефтом снова побежали за водой. Каладин развел огонь посильнее. Камень же занялся клубнями и приправами, при этом что-то напевал себе под нос. И получаса не прошло, как у них был полыхающий костер, на котором в котле булькала похлебка.

Тефт присел на валявшийся у костра пенек и протянул руки к огню:

– Это и есть твое секретное оружие?

Каладин сел рядом с пожилым мостовиком:

– Тефт, ты часто общался с солдатами?

– Случалось.

– Среди них бывали такие, кто отказался бы погреться у костра и отведать похлебки после целого дня тяжелой работы?

– Ну, нет. Но ведь мостовики – не солдаты.

В этом он был прав. Каладин повернулся к двери казармы. Камень и Данни начали петь, а Тефт принялся хлопать им в такт. Несколько мостовиков из других отрядов еще не легли спать, и от них Каладин и остальные получили только сердитые взгляды.

В казарме зашевелились какие-то тени. Дверь была открыта, и запах похлебки Камня делался все сильней. Он завлекал.

«Ну давайте же, – подумал Каладин. – Вспомните, зачем мы живем. Вспомните о тепле, вспомните о хорошей еде. Вспомните о друзьях, песнях и вечерах, проведенных у очага.

Вы еще не умерли. Забери вас буря! Если вы не выйдете...»

Происходящее вдруг показалось Каладину плохим спектаклем. Наигранное пение и эта похлебка... Акт отчаяния. Всего лишь попытка ненадолго отвлечься от жалкого существования, которое он вынужден был влачить.

Кто-то появился в дверном проеме. Шрам – низкорослый, с густой короткой бородой и проницательным взглядом – вышел на свет. Каладин ему улыбнулся. Хотя и через силу. «Пусть этого будет достаточно», – взмолился он, вставая, и окунул деревянную миску в похлебку, приготовленную Камнем, а потом протянул Шраму.

Над коричневатой жидкостью поднимались извилистые струйки пара.

– Присоединяйся, – предложил Каладин. – Прошу.

Шрам посмотрел на него, потом – на похлебку. И, рассмеявшись, взял миску:

– Да я бы и к костру Ночехранительницы подсел, если бы мне предложили похлебку!

– Осторожнее, – предупредил Тефт. – Это похлебка рогоеда. Там могут встретиться раковины улиток или клешни краба.

– Не быть такому! – рявкнул Камень. – Печально, что вы иметь грубые предпочтения низинников, но я готовить еду, как мне велеть наш дорогой старшина.

Каладин улыбнулся и тихонько выдохнул, когда Шрам сел рядом с ними. Следом потянулись и другие – брали миски, садились. Кто-то глядел в огонь и почти не говорил, но некоторые начали смеяться и петь. В какой-то момент мимо прошел Газ и вперил в них свой единственный глаз, словно размышляя, не нарушает ли Четвертый мост какое-нибудь из лагерных правил. Они не нарушали. Каладин проверил.

Парень зачерпнул миску похлебки и протянул Газу. Мостовой сержант насмешливо фыркнул и гордо ушел прочь.

«Не стоило ждать еще одного чуда этой ночью», – подумал Каладин со вздохом, снова сел и попробовал похлебку. Получилось неплохо. Он улыбнулся и, когда Данни перешел к следующему куплету, принялся подпевать.

На следующее утро, когда Каладин разбудил мостовиков, две трети из них выбрались из казармы, и в ней остались только самые громкие нытики – Моаш, Сигзил и еще парочка. Те, кто ответил на его призыв, выглядели на удивление бодрыми, хотя целый вечер провели, распевая песни и поедая похлебку. Когда он велел им присоединиться к тренировке по ношению моста, подчинилось большинство из тех, кто встал.

Не все.

У него было предчувствие, что Моаш и прочие вскорости сдадутся. Они ели его похлебку. Никто от нее не отказался. И раз уж на его стороне так много народа, остальные почувствуют себя глупо, если не присоединятся. Каладин завоевал Четвертый мост.

Теперь нужно сохранить команду в живых достаточно долго, чтобы в этом был смысл.