Текст книги "Архив Буресвета. Книга 1 : Путь королей"

Автор книги: Брендон Сандерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 79 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

Если благодаря моим словам ты начал хоть что-то понимать, надеюсь, ты отзовешь их. Или, возможно, поразишь меня до глубины души и прикажешь им хоть раз сделать что-нибудь полезное.

Каладин вошел в лавку аптекаря, и дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной. Как и в первый раз, престарелый хозяин притворился хилым и шел, опираясь на трость. Но, узнав Каладина, слегка выпрямился:

– А-а, ты...

Прошло еще два долгих дня. Пока светило солнце, они работали и упражнялись – Тефт и Камень теперь присоединялись к нему, – а вечера проводили у первой расщелины, вытаскивали тростник из тайника и часами выдавливали молочный сок. Накануне Газ заметил, куда они уходят, и, безусловно, что-то заподозрил. С этим ничего нельзя было поделать.

День начался с того, что Четвертому мосту пришлось отправиться в вылазку на плато. К счастью, они прибыли раньше паршенди и в мостовых расчетах не случилось потерь. А вот рядовым солдатам не повезло: ряды алети в конце концов дрогнули под натиском паршенди и мостовикам пришлось вести обратно в лагерь усталую и злую армию побежденных.

Глаза у Каладина покраснели от недосыпа – выжимать тростник приходилось допоздна. Его желудок все время урчал, получив лишь часть от положенной порции, которую он делил с двумя ранеными. Сегодня все должно закончиться. Аптекарь вернулся за прилавок, и Каладин подошел к нему. В комнату стремительно влетела Сил, из светящейся ленточки превратившись в женскую фигурку. Она кувыркнулась, точно акробатка, и легко приземлилась на стол.

– Чего тебе надо? – спросил аптекарь. – Еще бинтов? Ну, я бы мог просто...

Он замолчал, когда Каладин поставил на стол средних размеров бутылку из-под выпивки. Горлышко у нее было треснувшее, но его все равно удалось заткнуть пробкой. Каладин ее вытащил, открыв находившийся внутри молочно-белый сок шишкотравника. То, что они собрали в первый раз, он использовал для лечения Лейтена, Даббида и Хоббера.

– Это еще что? – спросил престарелый аптекарь, поправляя очки и склоняясь над бутылкой. – Предлагаешь мне выпить? Я уже не в том возрасте. Для желудка плохо, знаешь ли.

– Это не выпивка. Это сок шишкотравника. Ты сказал, он дорогой. Ну так что, сколько дашь за это?

Аптекарь моргнул, потом наклонился ближе и понюхал содержимое:

– Где ты его взял?

– Собрал тростник, который растет за пределами лагеря.

Лицо аптекаря потемнело. Он пожал плечами:

– Боюсь, он бесполезен.

– Что?!

– Дикие растения недостаточно сильные. – Аптекарь заткнул бутылку пробкой. На хижину налетел сильный порыв ветра, забрался под дверь, перемешал ароматы множества порошков и укрепляющих напитков. – Это практически бесполезно. Я дам тебе две светмарки, что очень щедро с моей стороны. Мне придется его дистиллировать, и, если повезет, я получу пару ложек.

«Две марки! – в отчаянии подумал Каладин. – После того, как мы втроем три дня работали из последних сил и спали всего лишь по несколько часов? И все это ради жалованья за пару дней?»

Но нет. Он обработал раны Лейтена соком, и спрены гниения исчезли, а инфекция отступила. Каладин сузил глаза, наблюдая за тем, как аптекарь вытаскивает из кошелька две светмарки и кладет на стол. Как и у большинства сфер, одна сторона у них была чуть приплющена, чтобы не укатывались.

– Вообще-то, – пробормотал аптекарь, потирая подбородок, – я дам три. – Он вытащил еще одну светмарку. – Обидно, что все твои усилия были напрасны.

– Каладин, – сказала Сил, изучая аптекаря, – старик взволнован. Мне кажется, он лжет!

– Знаю, – буркнул Каладин.

– Это как понимать? – спросил старик. – Если ты знал, что все бессмысленно, зачем так старался?

Аптекарь потянулся за бутылкой, но Каладин поймал его за руку:

– Знаешь, а ведь мы из каждого стебля получили две капли или больше.

Аптекарь нахмурился.

– В прошлый раз, – продолжил Каладин, – ты говорил, что мне повезет, если в каждом стебле окажется хотя бы по одной капле. И потому-то сок шишкотравника такой дорогой. Ты ничего не упомянул о том, что «дикие» растения слабее.

– Так ведь я не думал, что ты отправишься их собирать, и... – Встретив взгляд Каладина, аптекарь умолк.

– В армии об этом не знают, верно? – надавил Каладин. – Они понятия не имеют, насколько ценны эти растения за пределами лагеря. Ты их собираешь, продаешь сок, и дело идет как по маслу, поскольку военным нужно очень много антисептика.

Старик-аптекарь выругался и отдернул руку:

– Не понимаю, о чем ты болтаешь.

Каладин взял свою бутылку:

– А если я пойду в палатку лекарей и расскажу, откуда это у меня?

– Они его отнимут! – воскликнул старик. – Не будь глупцом. Парень, ты ведь клейменый раб. Они решат, ты это украл.

Каладин сделал вид, что уходит.

– Дам небомарку, – поспешно предложил аптекарь. – Это половина от того, что я взял бы с солдат за такое количество.

Каладин повернулся к нему:

– Ты берешь две небомарки за то, что можно собрать за пару дней?!

– Не я один, – хмуро ответил аптекарь. – Это общее решение. Мы посовещались и установили справедливую цену.

– И с чего вдруг такая цена справедлива?

– Нам надо как-то выживать в этой забытой Всемогущим земле! Построить лавку, содержать ее, нанимать охрану – все это денег стоит.

Аптекарь запустил руку в кошелек и вытащил сферу, которая излучала темно-синий свет. Сапфировая сфера стоила раз в двадцать пять дороже бриллиантовой. Поскольку Каладин зарабатывал одну бриллиантовую марку в день, небомарка стоила столько, сколько он получал за полмесяца. Конечно, обычный темноглазый солдат зарабатывал пять светмарок в день, и для него это заработок за неделю.

Когда-то Каладин и сам не счел бы эту сумму значительной. Теперь же она была для него целым состоянием. И все-таки он колебался:

– Я должен тебя разоблачить. Люди умирают из-за этого.

– А вот и нет, – возразил аптекарь. – У великих князей достаточно средств, чтобы платить нам, принимая во внимание, сколько они зарабатывают на плато. Мы поставляем бутылочки с соком так часто, как им требуется. Все, чего ты добьешься, – позволишь монстрам вроде Садеаса положить в карман еще несколько сфер!

Аптекарь вспотел. Каладин угрожал разрушить прибыльное дело. Доходы от сока делали всю эту историю весьма непредсказуемой. Люди убивали, чтобы сохранить такие секреты.

– Набить свои карманы или карманы светлордов, – произнес Каладин. – Полагаю, выбор очевиден. – Он опять поставил бутылку на прилавок. – Я соглашусь на сделку, если ты добавишь еще немного бинтов.

– Вот и славно. – Аптекарь расслабился. – И держись подальше от этих тростников. Я удивлен, что ты вообще нашел поблизости заросли, которые еще не оборвали. У моих работников в последнее время с этим все больше проблем.

«Им не помогает спрен ветра», – подумал Каладин.

– Почему же ты тогда меня отговариваешь от этого занятия? Я бы мог тебе еще принести.

– Ну да, но...

– Дешевле заниматься этим самому, – договорил за него Каладин, наклонившись вперед. – Но то, что я предлагаю, позволит тебе сохранить репутацию. Я буду приносить сок и брать с тебя одну небомарку. Если светлоглазые узнают, что устроили аптекари, ты сможешь заявить, будто ничего не знал: ты всего лишь покупал у какого-то мостовика сок и перепродавал его армии с разумной надбавкой.

Старика это заинтересовало.

– Ну, возможно, я не стану задавать слишком много вопросов по поводу того, откуда ты это взял. Это твое личное дело, юноша. Действительно, твое личное дело...

Он поковылял в заднюю часть лавки и вернулся с коробкой бинтов. Каладин принял ее и молча вышел.

– Не переживаешь? – поинтересовалась Сил, подплывая к его голове, когда он вышел на дневной свет. – Если Газ узнает, чем ты занимаешься, у тебя будут неприятности.

– А что еще со мной можно сделать? – спросил Каладин. – Сомневаюсь, что они сочтут это достаточно серьезным преступлением для подвешивания.

Сил оглянулась и превратилась в расплывчатое облачко, в котором едва просматривались очертания молодой женщины.

– Не могу решить, был ли этот поступок бесчестным.

– Он не бесчестный, просто так устроена торговля. – Каладин скривился. – Семена лависа продают так же. Фермеры их выращивают и отдают торговцам за светосколки, а те везут их в город и продают другим торговцам, которые продают свой товар обычным людям в четыре или пять раз дороже, чем он стоил в самом начале.

– И почему же ты тогда расстроился? – Сил нахмурилась, когда они прошли мимо группы солдат, один из которых бросил в голову Каладина косточкой палафрукта.

Солдаты захохотали. Каладин потер висок.

– Из-за отца я до странности щепетилен в том, что касается платы за лечение.

– Похоже, он очень щедрый человек.

– И это не принесло ему никакой пользы.

Разумеется, в каком-то смысле Каладин был столь же плох. Став рабом, он поначалу был готов почти на все ради шанса свободно передвигаться. Периметр лагеря охранялся, но, раз уж ему удалось протащить шишкотравник мимо дозорных, он мог бы придумать способ, позволяющий выбраться наружу.

С сапфировой маркой он обладал нужными для этого средствами. Да, у него на лбу рабское клеймо, но несколько быстрых, хоть и болезненных взмахов ножа превратят его в «боевой шрам». Он мог говорить и сражаться как солдат, так что ему бы поверили. Его бы приняли за дезертира, но такое можно пережить.

Таков был план, который он вынашивал на протяжении нескольких месяцев рабства, однако благоприятной возможности все не подворачивалось. Требовались деньги, чтобы достаточно далеко уехать от тех мест, где известны его приметы. Деньги, чтобы снять комнату в каком-нибудь убогом квартале, где никто не задает вопросов, и там отсидеться, пока не заживет рана, нанесенная собственными руками.

Но всегда находился кто-то, кому нужна была помощь. Он оставался, пытался освободить всех, кого только мог. Каждый раз терпел неудачу. И теперь собирался все повторить.

– Каладин? – спросила Сил над его плечом. – Ты такой серьезный. О чем думаешь?

– О том, стоит ли мне сбежать. Удрать из этого проклятого бурей лагеря и отыскать для себя новую жизнь.

Сил помолчала.

– Здесь тяжело, – сказала она наконец. – Не знаю, сможет ли кто-нибудь тебя винить.

«Камень сможет, – подумал бывший солдат. – И Тефт». Они вместе выжимали сок шишкотравника. Мостовики не знали, сколько он стоит, и думали, это лишь для исцеления раненых. Если он сбежит, это будет предательством по отношению к ним.

«Уходи отсюда, дурень, – подумал Каладин, обращаясь к самому себе. – Ты этих мостовиков не спасешь. В точности как не спас Тьена. Тебе надо бежать».

– А что потом? – прошептал он.

Сил повернулась к нему:

– Что?

Что хорошего в побеге? Будет всю жизнь работать за мизерную плату в самых убогих кварталах какого-нибудь захудалого городишки? Нет.

Он не может их бросить, как никогда не мог бросить тех, кто, как ему казалось, в нем нуждался. Он должен был их защищать. Обязан.

Ради Тьена. И ради того, чтобы не сойти с ума.

– Ущельное дежурство, – сказал Газ и сплюнул. Слюна была черной из-за того, что он жевал листья яммы.

– Что?

Вернувшись после продажи шишкотравника, Каладин обнаружил, что Газ поменял рабочее расписание Четвертого моста. Мостовое дежурство им не грозило – они участвовали в вылазке на плато накануне. Взамен их собирались отправить в кузни Садеаса, чтобы помогать таскать болванки и прочие принадлежности.

Казалось, это тяжелая работа, но на самом деле она была одной из самых легких, какие только доставались мостовикам. Кузнецы считали, что лишние рабочие руки им не требуются. Или, может быть, просто не хотели, чтобы неуклюжие мостовики путались под ногами. Во время дежурства в кузнях работали обычно всего несколько часов от смены, а потом просто отдыхали.

Газ стоял перед Каладином на залитой солнцем площадке.

– Видишь ли, – сказал мостовой сержант, – на днях ты заставил меня кое о чем задуматься. Всем плевать, если Четвертому мосту назначить несправедливое расписание. Они ненавидят ущельное дежурство. Я решил, что тебе все равно.

– Сколько тебе заплатили? – прошипел Каладин, шагнув вперед.

– Иди в бурю. – Газ опять сплюнул. – Вас все презирают. Твоему расчету пойдет на пользу, если все увидят, как вы расплачиваетесь за то, что сделали.

– Выжили?

Газ пожал плечами:

– Все знают, что ты нарушил правила, когда приволок тех людей обратно. Если все начнут делать то же самое, казармы заполнятся умирающими еще до того, как закончится подветренная сторона месяца!

– Газ, они люди. Если мы не «заполняем казармы» ранеными, то лишь потому, что бросаем их умирать.

– Здесь они все равно умрут.

– Это мы еще посмотрим.

Сержант смотрел на него, прищурив единственный глаз. Он, похоже, подозревал, что Каладин как-то обхитрил его, напросившись на дежурство по сбору камней. Чуть раньше Газ, несомненно, побывал у ущелья, пытаясь, по всей видимости, вычислить, что именно Каладин и два его товарища там делали.

«Преисподняя», – подумал парень. Он-то решил, что достаточно запугал Газа, чтобы тот не высовывался.

– Мы пойдем! – рявкнул Каладин, поворачиваясь. – Но я не возьму на себя вину. Мои люди узнают, что это твоих рук дело.

– Отлично! – крикнул Газ ему вслед. Потом прибавил тихонько: – Может, мне повезет и ущельный демон сожрет всю вашу шайку.

Ущельное дежурство. Большинство мостовиков охотнее променяли бы его на целый день таскания камней.

Каладин, к спине которого был привязан незажженный факел, пропитанный маслом, спускался по ненадежной веревочной лестнице. Ущелье здесь было неглубоким, всего футов пятьдесят, но этого хватило, чтобы он попал в другой мир. Мир, куда естественный свет проникал лишь через разлом высоко в небе. Мир, который оставался сырым даже в самые жаркие дни; влажный ландшафт из мхов, грибов и выносливых растений, которым хватало и тусклого света.

У дна ущелья делались шире – вероятно, из-за Великих бурь. Из-за них по расщелинам неслись мощные потоки воды; оказаться в ущелье во время урагана означало верную смерть. Дно было гладким, покрытым затвердевшим кремовым осадком, хотя тут и там виднелись неровности, повторявшие очертания размытого каменного основания. Кое-где расстояние от дна до края плато наверху всего около сорока футов. В большинстве случаев, однако, оно составляло почти сто футов или больше.

Каладин спрыгнул с лестницы, пролетел несколько футов и с плеском приземлился в лужу дождевой воды. Зажег факел и высоко поднял его, окидывая взглядом темный и туманный разлом. Стены с обеих сторон были скользкими от темно-зеленого мха, и со скальных выступов где-то в вышине спускались тонкие лозы, названия которых он не знал. На дне и в трещинах на камне попадались кусочки костей, дерева и обрывки ткани.

Кто-то с плеском приземлился рядом с ним. Тефт выругался, оглядывая промокшие сандалии и штанины, и выбрался из большой лужи.

– Забери буря этого кремлеца Газа, – пробормотал пожилой мостовик. – Посылает нас сюда вне очереди. Я бы за это оставил его без бобов.

– Уверен, он очень бояться тебя, – сказал Камень, слезая с лестницы на сухое место. – Он в лагере сейчас плакать от страха.

– Иди в бурю, – огрызнулся Тефт, стряхивая воду с левой ноги.

Вдвоем они несли незажженные факелы. Каладин зажег свой при помощи огнива, но другие не стали этого делать. Факелов должно хватить на все время дежурства.

Мостовики собрались у основания лестницы, сбившись в кучу. Каждый четвертый зажигал факел, однако свет почти не разгонял тьму, он лишь позволял Каладину подмечать все новые и новые детали необычного пейзажа. В расщелинах росли странные тускло-желтые, как кожа ребенка, больного желтухой, грибы в форме трубок. Кремлецы, оказавшись на свету, поспешно удирали. Здешние рачки были красноватыми и полупрозрачными; когда один прополз мимо Каладина по стене, тот заметил, что сквозь панцирь кремлеца видны внутренние органы.

Свет также открыл скрюченное изломанное тело на дне неподалеку от них. Каладин поднял факел и приблизился. Труп уже начал вонять. Парень прикрыл ладонью нос и рот и присел рядом.

Это мостовик из какого-то другого расчета. Свежий. Если бы он пролежал здесь больше нескольких дней, буря унесла бы тело куда-нибудь далеко. Четвертый мост столпился позади Каладина, молчаливо глядя на того, кто принял решение броситься в пропасть.

– Да найдется для тебя достойное место в Чертогах Спокойствия, павший брат, – сказал Каладин, и его голос эхом отразился от стен ущелья. – И да найдется для нас лучший финал, чем твой.

Он встал, держа факел высоко, и прошел мимо трупа. Его взволнованный отряд двинулся следом.

Каладин быстро понял, в чем заключалась основная тактика сражения на Расколотых равнинах. Нужно бросить все силы на продвижение вперед, чтобы выдавить врага к краю плато. Поэтому битвы часто оборачивались большой кровью для алети, ведь они обычно прибывали после паршенди.

У алети были мосты, в то время как эти странные восточные паршенди могли разбежаться и перепрыгнуть почти любое ущелье. Но и тем и другим приходилось несладко, если их прижимали к обрыву. Обычно это заканчивалось тем, что солдаты теряли равновесие и падали в бездну. Число погибших оказывалось слишком велико, чтобы алети желали вернуть потерянное снаряжение. И потому мостовиков посылали на дежурство в ущелье. Все равно что грабить курганы, только без самих курганов.

Они несли мешки, и им предстояло много часов бродить в поисках трупов, с которых можно было бы снять что-то ценное. Сферы, кирасы, шлемы, оружие. Иногда, вскоре после вылазки на плато, у них появлялась возможность добраться до места битвы и обобрать тела, что лежали там. Всего через несколько дней Великие бури уносили трупы.

Кроме того, ущелья представляли собой запутанный лабиринт, и попасть на определенное спорное плато, а потом вернуться в разумный срок было почти невозможно. Алети по опыту знали, что лучше подождать, пока Великая буря не снесет трупы к их стороне Равнин – ведь ураганы всегда шли с востока на запад, – а потом послать мостовиков вниз, на поиски.

Направление ветра оставалось неизменным, и за годы войны в ущелья смело столько трупов, что места, где они чаще всего оказывались, найти было не так уж сложно. Отряд должен собрать определенное количество трофеев, иначе им на неделю урезали жалованье, но квота была необременительная. Достаточная, чтобы они трудились, но не такая, чтобы как следует их вымотать. Как и большинство занятий, это придумали в первую очередь для того, чтобы мостовики не сидели без дела.

Пока они шли по первому ущелью, несколько людей Каладина вытащили мешки и начали собирать подходящие трофеи, попадавшиеся на пути. То шлем, то щит. Они внимательно высматривали сферы. Такая ценная находка означала небольшую награду для всего отряда. Им не разрешали приносить в провалы собственные сферы или иное имущество, разумеется. А на выходе тщательно обыскивали. Унизительный обыск – одна из причин, по которым дежурство в ущелье считалось омерзительным.

Но имелись и другие причины. Пока они шли, ущелье постепенно расширилось футов до пятнадцати. На стенах появились отметины, похожие на шрамы, – кое-где был содран мох, а местами на камне виднелись царапины. Мостовики старались на них не смотреть. Время от времени сюда забредали ущельные демоны в поисках падали или подходящего для окукливания плато. Встреча с одним из них была маловероятной, но возможной.

– Келек, до чего же я ненавижу это место, – сказал Тефт. – Я слыхал, однажды ущельный демон загнал в тупик целый отряд и сожрал всех, одного за другим. Просто сидел там и хватал их, когда они пытались сбежать.

Камень тихонько рассмеялся:

– Если он всех съесть, кто же вернуться и рассказать эту историю?

Тефт потер бороду:

– А я почем знаю? Может, они просто все не вернулись.

– Значит, они бежать. Дезертиры.

– Нет, – возразил Тефт. – Из этих расщелин не выбраться без лестницы.

Он посмотрел вверх, на узкую синюю щель в семидесяти футах над ними.

Каладин тоже поднял голову. Синее небо казалось таким далеким. Недосягаемым. Точно свет самих Чертогов. И даже если кто-то влез бы по стене в одной из неглубоких частей, он либо оказался бы в ловушке на Равнинах, не имея возможности пересечь расщелины, либо очутился бы достаточно близко к алетийской стороне, чтобы разведчики заметили его на одном из постоянных мостов. Можно было попытаться отправиться на восток, где ветер обтесал плато до такой степени, что они превратились в тонкие шпили. Но это означало переход продолжительностью в несколько недель, на протяжении которых пришлось бы много раз пережить Великие бури.

– Камень, ты бывал когда-нибудь в щелевом каньоне во время дождя? – спросил Тефт, скорее всего размышлявший о том же, что и Каладин.

– Нет, на Пиках у нас такого не быть. Такие вещи быть только там, где живут глупцы.

– Ты тоже тут живешь, Камень, – заметил Каладин.

– И я глупый быть, – со смехом ответил громила-рогоед. – Разве не видно?

За последние два дня он очень сильно изменился. Сделался более приветливым и, как предположил Каладин, теперь в большей степени напоминал того человека, которым был когда-то.

– Ну так вот, – многозначительно сказал Тефт. – Я говорил о щелевых каньонах. Как по-твоему, что случится, если мы застрянем здесь во время Великой бури?

– Много воды, наверно, – предположил Камень.

– Много воды, которая будет везде, где только можно, – продолжил Тефт. – Высоченные волны станут катиться по этому узкому пространству с такой силой, что ни один валун не устоит. Вообще-то, и обычный дождик здесь, внизу, покажется Великой бурей. А настоящая Великая буря... что ж, когда она начинается, это место превращается в кошмар.

Камень нахмурился и посмотрел вверх:

– Значит, лучше здесь не быть во время бури.

– Ага, – согласился Тефт.

– Хотя, Тефт, – прибавил Камень, – ты бы тогда искупаться, ведь давно уже пора.

– Эй! – возмутился тот. – При чем тут мой запах?

– Притом, – сказал Камень, – что его нюхать я. Иногда я думать, что лучше уж стрела паршенди в глаз, чем нюхать отряд, который запереть в казарме на ночь!

Тефт тихонько рассмеялся:

– Я бы обиделся, не будь это правдой. – Он втянул носом влажный плесневелый воздух ущелья. – Тут не лучше. Воняет сильней, чем сапоги рогоеда зимой. – Он осекся. – Э-э-э, не обижайся. Это я не про тебя.

Парень улыбнулся и глянул назад. Тридцать с небольшим мостовиков следовали за ними, точно привидения. Кое-кто, похоже, старался держаться поближе к Каладину с товарищами, чтобы незаметно подслушать, о чем они болтают.

– Тефт, – вмешался Каладин, – «воняет сильней, чем сапоги рогоеда»? Как же, клянусь Чертогами, ему не обидеться на такие слова?!

– Но ведь все так говорят, – огрызнулся Тефт. – Я ляпнул, не подумав.

– Увы, – сказал Камень, внимательно разглядывая кусок мха, который он на ходу сорвал с каменной стены, – твое оскорбление меня обидеть. Если бы мы быть на Пиках, пришлось бы драться, как требовать обычай алил’тики’и.

– А это как? – уточнил Тефт. – На копьях?

Камень рассмеялся:

– Нет-нет. Мы на Пиках не такие варвары, как вы здесь внизу.

– Тогда как же? – спросил Каладин с неподдельным интересом.

– Ну, – Камень бросил мох и отряхнул руки, – надо много пива-грязючки и песен.

– И это вы зовете дуэлью?!

– Кто сможет петь после многих кружек пива – победить. И еще все быстро такие пьяные, что не всегда помнить, о чем спор.

Тефт захихикал:

– А утром все хватаются за ножи.

– Думаю, это кое от чего зависит, – сказал Каладин.

– От чего? – удивился Тефт.

– От того, есть ли среди них торговец ножами. Верно, Данни?

Приятели повернулись и увидели Данни, который шел за ними, навострив уши. Тощий юнец вздрогнул и залился краской:

– Ой... я...

Камень захохотал в ответ на слова Каладина.

– Данни, – сказал он юноше, – имя странным быть. Что оно значить?

– Значить? – переспросил тот. – Не знаю. Имена не всегда что-то значат.

Камень с недовольным видом покачал головой:

– Низинники. И как же вы знать себя, если ваши имена ничего не значить?

– То есть твое имя что-то значит? – спросил Тефт. – Ну... ма... ну...

– Нумухукумакиаки’айялунамор, – напомнил Камень. – Конечно. Это описание очень особенного камня, который мой отец обнаружить за день до моего рождения.

– Значит, твое имя – целая фраза? – неуверенно уточнил Данни, словно сомневаясь, что ему можно говорить.

– Поэма быть, – пояснил Камень. – На Пиках каждое имя поэма быть.

– В самом деле? – Тефт поскреб бороду. – Наверное, тому, кто семью обедать зовет, приходится попотеть.

Камень рассмеялся:

– Правда, правда. Еще получаться интересные споры. Обычно лучшие оскорбления на Пиках быть поэма, которая по составу и ритму походить на имя того, кого оскорбить.

– Келек, – пробормотал Тефт, – до чего же все сложно.

– Потому большинство споров и закончиться выпивкой, – объяснил рогоед.

Данни неуверенно улыбнулся:

– Эй, громила дурной, воняешь, что мокрый кабан, вали поскорей за луной да в болоте сгинь, как чурбан.

От неудержимого хохота Камня в провале проснулось эхо.

– Быть хорошо, хорошо, – выдавил он, вытирая слезы. – Просто, но хорошо.

– Данни, у тебя получилась почти что песня, – заметил Каладин.

– Ну, это было первое, что в голову пришло. Я взял мотив из «Двух дружочков Мэри», чтобы ритм был правильный.

– Ты мочь петь? – удивился Камень. – Я должен это слышать.

– Но... – начал Данни.

– Пой! – рявкнул рогоед, ткнув в него пальцем.

Данни взвизгнул от испуга, но повиновался и разразился песней, которая была Каладину незнакома. Это оказалась забавная история о женщине и братьях-близнецах, которых она принимала за одного человека. У Данни был чистый тенор, и, похоже, юноша увереннее чувствовал себя, когда пел, а не говорил.

Пел Данни хорошо. Когда он перешел ко второму куплету, Камень начал без слов подпевать своим низким голосом, и получилось очень гармонично. Рогоед явно знал толк в пении. Каладин обернулся, надеясь, что еще кто-то из мостовиков втянется в разговор или станет подпевать. Он улыбнулся Шраму, но тот лишь сердито зыркнул в ответ. Моаш и Сигзил – темнокожий азирец – на Каладина даже не посмотрели. Пит глядел себе под ноги.

Когда песня закончилась, Тефт благодарно похлопал в ладоши:

– Вы спели лучше тех, кого я слышал во множестве таверн.

– Рад встретить низинника, который уметь петь. – Камень подобрал шлем и сунул его в мешок. На этот раз в ущелье мало чем можно было поживиться. – Я уже начать думать, что вы тут все к музыке глухи, как старая рубигончая моего отца. Ха!

Данни покраснел, но шагал теперь увереннее.

Они шли и шли, временами натыкаясь на крутые повороты или разломы в камне, куда водой нанесло много всякой всячины. В таких местах их работа становилась омерзительной, и нередко приходилось вытаскивать трупы или разгребать груды костей, чтобы добыть искомое, борясь при этом с приступами тошноты от вони. Каладин велел им пока что не трогать самые жуткие или разложившиеся трупы. Вокруг мертвецов всегда собирались спрены гниения. Если они не соберут достаточно трофеев, можно будет обобрать этих по пути назад.

На каждом перекрестке или ответвлении Каладин делал на стене белую отметку куском мела. Это была обязанность старшины, и он относился к ней серьезно. Он не хотел, чтобы его люди заблудились в этих ущельях.

Пока они шли и работали, Каладин поддерживал разговор. Он смеялся – вынуждал себя смеяться – вместе с ними. Даже если ему этот смех казался неестественным, никто ничего не заметил. Может, они понимали, как и он сам, что наигранный смех предпочтительнее скорбной тишины, что сопровождала большинство мостовиков.

Вскоре Данни позабыл о робости, начал смеяться и болтать с Тефтом и Камнем. Кое-кто подобрался совсем близко – Йейк, Мэпс, еще парочка мостовиков, – как дикие звери подбираются к свету и теплу костра. Каладин пытался втянуть их в разговор, но не вышло, и он позволил им делать что хотят.

В конце концов они достигли места, где валялось много свежих трупов. Каладин не знал наверняка, почему Великие бури и течения несли трупы в таком количестве именно сюда, – по виду эта часть ущелья не отличалась от других участков. Может, была чуть-чуть уже. Иногда они приходили в те же самые закоулки и отыскивали там хорошие трофеи; в другой раз знакомые места могли оказаться пустыми, а где-то тела громоздились десятками.

Судя по виду, эти трупы принесло сюда течением, когда из-за Великой бури случился потоп; после вода медленно ушла, а они остались. Ни одного паршенди. Множество переломов и рваных ран. У многих отсутствовали конечности.

Влажный воздух пропитался вонью разложения. Каладин держал свой факел над головой, а его спутники молчали. Темнота и прохлада могли бы предотвратить быстрое разложение, но все портила влажность. Кремлецы уже начали обгрызать кожу с ладоней и выедать глаза. Вскоре у трупов вздуются животы. По телам карабкались несколько спренов гниения, маленьких, красных и полупрозрачных.

Сил приземлилась ему на плечо, морщась от отвращения. Как обычно, она не объяснила, где летала до сих пор.

Мостовики знали, что делать. Невзирая на спренов гниения, это место казалось слишком богатым, чтобы его обойти. Они принялись за работу, укладывая тела в ряд, чтобы можно было осмотреть каждое. Каладин, собиравший трофеи вокруг кучи трупов, взмахом руки предложил Камню и Тефту присоединиться. Данни притащился вместе с ними.

– Они носить цвета нашего великого князя, – заметил Камень, когда Каладин подобрал помятый стальной шлем.

– Держу пари, они были в той вылазке несколько дней назад. Войскам Садеаса здорово досталось.

– Светлорда Садеаса, – поправил его Данни и тотчас же втянул голову в плечи от досады. – Извини. Я не хотел. Просто я все время забывал про его титул, и мой мастер каждый раз меня колотил.

– Мастер? – переспросил Тефт, подбирая упавшее копье и стряхивая с древка мох.

– Я был подмастерьем. Ну, до того, как... – Юноша замолчал и отвернулся.

Тефт был прав: мостовики не любили говорить о прошлом. В любом случае Данни поступил верно, исправив его. Каладина бы наказали, услышав, как он опускает почтительное обращение к светлоглазому.

Парень сунул шлем в свой мешок, потом затолкал факел в зазор между двумя поросшими мхом валунами и принялся помогать остальным разбирать тела. Он больше не пытался никого разговорить. Павшим нужно выказывать почтение – если это вообще возможно, когда их грабишь.

Потом мостовики сняли с трупов доспехи. Кожаные жилеты – с лучников, стальные нагрудники – с пехотинцев. Среди мертвых оказался светлоглазый офицер в хорошей одежде под еще более хорошими доспехами. Иногда трупы светлоглазых поднимали из ущелий особые отряды, чтобы мертвые тела превратить в статуи при помощи духозаклинателей. Темноглазых, если те не были богачами, сжигали. А о большинстве солдат, упавших в пропасть, забывали; люди в лагере говорили об ущельях как о священном месте покоя, но на самом деле доставать тела со дна было слишком трудно, и никто не хотел тратиться и рисковать.