Текст книги "Змеиный перевал"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

В этом пении было утонченное, возвышенное очарование – нежное, печальное, словно земной дух говорит о себе неземным голосом, я был совершенно уверен, что в нем звучит глубокое горе, обращенное к Матери Печалей. Я слушал и испытывал чувство вины, как будто мое присутствие вносило нечто профанное в святилище женственности, и я со всей возможной суровостью заявил себе следующее.

Несчастная девушка пришла на вершину холма в поисках уединения. Она думает, что рядом с ней здесь лишь Природа и сам Бог, потому она может свободно изливать душу. Но низкий, презренный человек тайком проник в храм ее одиночества, вторгся в ее молитву. Позор, позор!

И еще: все мужчины – лицемеры! Несмотря на чувство вины, я продолжал вслушиваться в ее пение, не отступал перед таинством единения певицы и Природы, я нарушил допустимые границы, но не имел сил отступить. Я притаился за кустом и осторожно выглянул в надежде увидеть обладательницу чудесного голоса.

Увы! Я заметил только спину, причем даже спина видна была лишь отчасти. Женщина сидела на земле – и не на камне, который бы приподнял ее над поверхностью и эффектно представил случайному зрителю, а просто на земле. Она подтянула колени до уровня плеч, обхватив ноги. Так сидят мальчики, наблюдающие за петушиными боями. В позе ее было нечто трогательное – вероятно, из-за того, что она погрузилась в пение и совсем не думала о посторонних и о том, что ее кто-то может обнаружить. Она не ждала вторжения. Ни одна уважающая себя женщина не сядет так в присутствии мужчины – ее остановят соображения эстетические, моральные, социальные…

Песня замерла, а затем раздался глубокий вздох, почти стон. Женщина склонила голову на колени, плечи ее опустились и задрожали, и я понял, что она плачет. Я хотел бы уйти, но опасался напугать ее неожиданным шумом. Уединение стало тягостным теперь, когда голос певицы смолк. Несколько мгновений спустя настроение женщины переменилось. Внезапно она грациозно и стремительно встала – словно олененок в прыжке. Она оказалась высокой и крепкой при всей тонкости, скорее худощавой – французы называют такое сложение гибким. Одним плавным и в то же время быстрым движением она протянула руки к морю, словно хотела коснуться чего-то драгоценного и любимого, а потом уронила их и замерла, точно ее поразил сон наяву.

Я воспользовался моментом и осторожно пошел прочь, а оказавшись на достаточном расстоянии, пробежал добрую сотню футов вниз – и только после этого замедлил темп и пошел снова к вершине обычным шагом, не заботясь о том, чтобы совершенно не производить шума. Теперь я уверенно раздвигал густую траву крепкой тростью, насвистывал и даже напевал популярную арию.

Достигнув верхнего участка холма, я увидел девушку и повел себя так, словно ее присутствие там было для меня полной неожиданностью. Полагаю, мои актерские способности были на должной высоте (и я снова подумал о лицемерии, от которого некуда было деться!). Незнакомка взглянула на меня и, кажется, поверила моему удивлению от встречи. Я приподнял шляпу, слегка поклонился и приветствовал ее – так, чтобы это было вежливо и не более необходимого в подобной ситуации. Она ответила милым книксеном и слегка покраснела. Мне не хотелось выглядеть слишком суровым, чтобы не отпугнуть ее, но и чрезмерное внимание могло показаться ей странным, так что я лишь украдкой смотрел на девушку.

Как же она была прелестна! Я слышал прежде, что среди жительниц западного побережья Ирландии немало особ с явно выраженной испанской кровью и особой, южной красотой, и теперь видел перед собой живой тому пример. Даже на многолюдных праздничных улицах Мадрида или Севильи непросто отыскать столь совершенный образчик испанского типа красоты – вероятно, лишь усиленной контрастным фоном северного покоя окружающей природы. Как я уже сказал, она была высокой и отлично сложенной. Шея девушки была длинной и изящной, плечи округлые, голова казалась цветком лилии на великолепном стебле. Что может быть прекраснее в женщине, чем совершенная краса головы, увенчанной роскошной массой черных блестящих волос – черных, словно вороново крыло? На девушке не было шляпки, а плечи прикрывала серая шаль явно домашней работы. Волосы были собраны в один пучок, уложены короной вокруг головы и заколоты гребенкой из черепашьего панциря. Совершенный овал лица и яркие тонкие черные брови – арками над синими глазами, необычайно длинные и чуть изогнутые ресницы, крутой лобик, слегка тронутый загаром, – все в ней было гармонично и изящно. Прямой нос и широко расставленные глаза, тонкие, трепетные ноздри, решительный подбородок, полные, довольно крупные губы, алые и эффектные от природы, были незабываемы. Платье ее было из добротной материи и хорошо сидело по фигуре, хотя я бы назвал ее, скорее, крестьянским: ситец в цветочек, плотный жакет, возможно, домашнего окрашивания. Юбка оказалась коротковата, так что я видел щиколотки, обтянутые серыми шерстяными чулками, и широкие, удобные башмаки. Я обратил внимание, что красивые руки девушки с длинными пальцами загорели и были явно привычны к работе.

Западный бриз играл подолом ее платья, черными прядями, выбившимися из прически, и я подумал, что никогда прежде не видел девушку прекраснее. Но все же она была лишь крестьянкой – в этом не оставалось ни малейших сомнений. Робкая и явно не привыкшая к незнакомцам, она молчала. Да и я не находил, как завязать разговор. И все же, как оно часто бывает, именно женщина первой берет себя в руки. Пока я тщетно терзал разум поисками уместных слов, она сказала:

Какой прекрасный вид открывается отсюда. Полагаю, сэр, вы никогда прежде не бывали на вершине этого холма?

Никогда, – признал я, поймав себя на мысли, что в определенном смысле слукавил. – Понятия не имел, что здесь можно обнаружить такую красоту, – мне самому понравилось, что слова эти имели двойной смысл, хотя, боюсь, она этого не заметила. – А вы часто здесь бываете?

Не часто. На самом деле я давно не была здесь, однако с каждым разом открывающийся отсюда вид кажется мне все прекраснее.

Я невольно вспомнил широкий жест, с которым она протянула руки к морю. Мне пришла в голову мысль, что я мог бы воспользоваться случаем и заложить основу для новой встречи с чудесной незнакомкой, не смутив и не испугав ее, а потому я сказал:

Этот холм – настоящее открытие для меня. А поскольку я намерен некоторое время провести в этих краях, постараюсь вернуться сюда, чтобы снова полюбоваться восхитительным видом.

Она не ответила и не стала комментировать мои слова. Я обвел взглядом панораму и подумал, что трудно придумать более достойный фон для красивой девушки. Впечатление производили не отдельные детали, а вся картина в целом. Вдали, на краю побережья, высилась махина Ноккалтекрор, но отсюда она виделась не столь внушительной и не столь мрачной. Вероятно, ее меньшая значительность была связана с относительно высокой точкой обзора, но мне подумалось, что дело и в том, что в данный момент гора и связанные с ней легенды просто утратили для меня часть очарования и притягательности. Нежный голос из мрака ночи теперь был почти неразличим, новый голос, прекраснее прежнего, слился с дневной красотой этого места! Невидимое очарование Шлинанаэра, столь долго державшее меня в плену, утратило колдовскую силу, и я улыбался теперь, вспоминая, как мощно оно захватило меня прежде. Я постарался завести с девушкой непринужденную беседу. У меня было множество вопросов о местных делах, так что я беспокоился лишь о том, чтобы прелестная незнакомка не сочла меня чрезмерно любопытным; но она, казалось, не окончательно одолела робость касательно отдельных тем, так что при расставании я так и не знал ее имени и ряда других деталей местной жизни, весьма меня интересовавших. Однако она задавала массу вопросов про Лондон. Она представляла его только по чужим рассказам, и расспросы ее были на удивление просты – девушка имела чисто крестьянское мнение, что в Лондоне везде царит роскошь, власть и ученость. Она была искренней и скромной, так что сердце мое постепенно наполнялось нежностью, возникала даже смутная мысль, что я встретился со своей судьбой. Мне хотелось воскликнуть: «Вот, Господи, дева, созданная для меня!»

Печаль, которая была в девушке изначально, вскоре прошла, по крайней мере, на время нашего разговора. Если в первые минуты в глазах ее еще заметен был влажные след слез, теперь они сверкали живым интересом и удовольствием, словно девушка совершенно забыла все свои печали. «Славно, – думал я, довольный собой. – Я помог ей увидеть жизнь в ярком свете, пусть даже на краткий час».

Внезапно она поднялась (к тому моменту мы оба присели на огромный валун) и сказала:

Как летит время! Я должна немедленно поспешить домой!

Позвольте мне проводить вас, – горячо откликнулся я.

Глаза ее расширились, и она спросила с простотой, граничившей с грубоватостью американской манеры общения:

Зачем?

Чтобы убедиться, что с вами все в порядке, – растерянно пробормотал я.

Она рассмеялась:

Не бойтесь за меня. В этих горах я в большей безопасности, чем где бы то ни было – ну почти, – на лицо ее набежала неожиданная тень, хотя интонация оставалась мягкой. – О нет, сэр, не стоит этого делать. Что скажут люди, увидев, как я прогуливаюсь с джентльменом вроде вас?

Вопрос был риторическим, мне оставалось лишь пожать плечами, ведь мужчине положено с достоинством принимать моменты разочарования. Я снял шляпу и поклонился – не иронически, а дружелюбно и учтиво, желая избавить ее от неловкости, – не зря потратили состояние, воспитывая меня джентльменаом. Вознаграждением мне стала протянутая рука и слова:

До свидания, сэр. – И девушка, сделав легкий книксен, мгновенно скрылась среди зарослей ниже по склону.

Я стоял с непокрытой головой, пока она не исчезла из виду. Затем я подошел к самому краю небольшой площадки на вершине холма и взглянул на широкую перспективу моря и земли, сердце мое было переполнено, и слезы набежали на глаза, затуманив взор. Некоторые люди считают добрые чувства своего рода молитвой! Если так, то в этих горах я молился истово и пылко, трепеща от благодарности Создателю за все сотворенное Им добро!

Вернувшись к подножию, я обнаружил Дика и Энди в трактире. Мой школьный товарищ заметил меня и приветствовал:

Как ты провел время, друг мой? Тебя не было так долго, что я уже решил, ты там поселился! Что могло удержать тебя на вершине?

Оттуда открывается несравненный вид, – уклончиво ответил я.

Разве сыщется на свете что-то милее увиденного на Шлинанаэре? – с нарочитой серьезностью заметил Энди.

Воистину так! – быстро и решительно ответил я.

Я-то вам твердил – тама найдется, на чего поглядеть, – кивнул он. – А може спросить: болото вам на горе-то не попадалось?

Я улыбнулся ему с мягким упреком, но это лишь позабавило его.

Точняк, – сказал я, подражая его выражению и акценту.

Мы проделали изрядную часть пути в молчании: Энди был занят управлением экипажем,

Дик перечитывал записи в блокноте, а я погрузился в приятные мысли. Вдруг Энди заявил ни с того ни с сего:

Видал я девицу, что спускалась с холма тама, в самый раз перед вами, сэр. Надеюсь, она вас не потревожила?

Я проигнорировал вопрос, а Дик, кажется, не услышал его. И, честно говоря, я не смог бы с полной уверенностью ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

Глава VI Откровения

На следующий день Сатерленд должен был вернуться к работе на Мердока, только на новообретенном его участке. Я не мог подумать о его визите на Ноккалтекрор без легкого приступа зависти. Мне все же предстояло отправиться на прогулку в ином направлении.

Дика вдохновили вчерашние эксперименты на болоте Нокнакар, он ни о чем другом не мог говорить – меня такое положение вещей вполне устраивало, так как позволяло размышлять о своем, не слишком активно участвуя в разговоре с товарищем.

Я все тщательно обдумал и, прежде чем отправлюсь спать, запишу главные выводы и наблюдения, – говорил тем временем энтузиаст исследований. – К сожалению, я еще на некоторое время связан договором с мистером Мердоком, но, друг мой, если ты не возражаешь, я бы просил тебя задержаться на некоторое время и провести наблюдения согласно моему плану. Мы не сможем начать работу вместе до послезавтра, так как надо дождаться разрешения от Мориарти, прежде чем всерьез изучать болото на его участке. Зато потом мы добьемся прогресса. Ты должен нанять несколько человек, чтобы быстро провести все работы. Завтра к вечеру я приготовлю точную карту, тебе придется всего лишь следить за тем, как будут расставлены вешки на нужных местах, а также делать заметки о результатах наблюдений. Полагаю, можно будет управиться за неделю или две с предварительным дренажем, так как нам нужно радикально спустить воду из того болота. Мы не можем твердо рассчитывать на то, что сможем понизить ее уровень более, чем на двадцать – тридцать футов, но при определенной удаче добьемся вдвое большего успеха. Вряд ли мы увидимся до следующего вечера, сейчас я пойду к себе – надо сделать большую работу, а рано утром я отправлюсь к Мердоку. Если ты пойдешь на прогулку пешком, могу ли я взять экипаж Энди? Моя нога еще не вполне здорова.

Конечно, бери, – ответил я, и мы пожелали друг другу доброй ночи.

Вернувшись в свою комнату, я запер дверь и взглянул в открытое окно на утопающий в лунном свете пейзаж. Так простоял я довольно долго. Едва ли найдется на свете молодой человек или девушка, которым придется объяснять, что чувствовал я в тот момент: без малейшего стеснения признаюсь, что я был бесконечно, по самые уши влюблен. Если юному человеку нужны объяснения, ну… добавлю, что все образование становится незначительным, все перспективы несущественными, хуже того – прежние ценности кажутся малозначительными, меняется взгляд на жизнь в целом. Если же объяснений попросит кто-то далеко не юный, я просто скажу: «Сэр или мадам, вы или глупы или утратили память!»

Однако я никогда прежде не испытывал столь сильных чувств по отношению к девушке моего круга; прежде чем лечь спать, я все же сосредоточился на практических делах и написал письмо с инструкциями своему агенту, чтобы тот осторожно провел расследование по поводу моих новых владений, проверил состояние уплаты ренты, возможные затруднения, необходимые усовершенствования, которые рекомендовал бы опытный специалист.

Когда я лег, сон долго не шел, мысли мои были исполнены надежды на счастье, тьма и смущение прежних лет отступали перед сиянием ожидаемых перемен, хотя волнами накатывали и тревоги, связанные с неизвестностью и неопределенностью моего положения в самом разном смысле и контексте. Но главным оставалось личное волнение. Смогу ли я завоевать расположение этой девушки? Станет ли она моей женой? Или я никогда больше не увижу ее? В конце концов я вскочил с постели, начал расхаживать по комнате и заснул только перед рассветом. В снах моих перемежались радость и страдания. Сначала надежда доминировала, приятные впечатления предыдущего дня всплывали снова и снова. Я поднимался на холм, слышал чудесный голос – прятался от певуньи, – и вот уже я держал ее руку в своей, мы прощались, и тысячи счастливых фантазий переполняли меня восторгом.

Но затем на смену им пришли сомнения. Снова передо мной являлась незнакомка на вершине холма, но на этот раз она ждала кого-то другого, и тень разочарования скользила по ее красивому лицу при виде меня. Во сне я опускался на колени у ее ног, признавался в любви, но наталкивался на холодный, твердый взгляд. Потом я снова взбирался на холм, но никак не мог достичь вершины – а когда, наконец, попадал туда, она была пуста. Затем я спешил по странной тропе – вокруг простирались труднопреодолимые места: высокие заснеженные пики, суровые скалы, резко уходящие в пропасть утесы, темный, мрачный лес внезапно окружал меня, а потом я терялся на залитых солнцем равнинах, тщетно пытаясь отыскать ее – ту самую, единственную, но не мог вспомнить ее имя. И этот кошмар представлялся реальностью, потому что, собственно говоря, я и не знал, как ее зовут.

Я не раз просыпался в агонии и ужасе, смешение боли и наслаждения превратило мои сны в мучение – пока я не погрузился в глубокий сон без сновидений, который так восхваляет Платон в своей «Апологии Сократа».

Я проснулся с ощущением, что еще слишком рано вставать, и не мог понять, что меня разбудило, но затем услышал стук в дверь. Когда я открыл ее, передо мной стоял Энди с кепкой в руке.

Привет, Энди! Что ты тут делаешь? – спросил я.

Прошу пардона, сэр, но я тока что ездил с мистером Сатерлендом и так понял, что вы собирались опосля того на прогулку, и надо ли мне подвезти вас. Так вот я пришел, чтобы вы сказали, что да как.

О да, конечно! – воскликнул я, вспоминая планы, которые обсуждались накануне.

Можа, вы распорядитесь, чтобы моя белая кобыла малость передохнула опосля и попаслась тута. Нам же через несколько дней везти вас в Вестпорт.

Хорошо, Энди, смотри сам, как это лучше устроить. Что-то еще?

Это все, – он кивнул, а потом ухмыльнулся и добавил: – Можа, вам свезет, и попадется симпатичное болото, как гулять станете.

Ступай, Энди, – заявил я. – Хватит уже! Сколько можно? – Без свидетелей я наконец мог выразить свой протест прямо.

Он добродушно улыбнулся во весь рот и пошел прочь. Но, едва сделав несколько шагов, обернулся и с предельной серьезностью сказал:

Как я поеду на Ноккалтекрор, надо ли мне доставить от вас какое сообщение для мисс Норы?

О, иди уже! – отмахнулся я. – Какое еще сообщение, если я в жизни не видел эту девушку?

Он многозначительно подмигнул, пожал плечами и пошел по коридору прочь, а я с облегчением вернулся в постель. Только позже, когда я оказался рядом с Нокнакаром, меня поразила странность того, что Энди оставил мне также послание для своего отца, хотя я ни слова не говорил о том, что пойду в ту сторону, – я вообще никому об этом не говорил, лишь рассуждал о «прогулке по окрестностям» и желании «осмотреть новые места». Очевидно, Энди был уверен, что я непременно вернусь на тот холм, и это вызвало у меня раздражение, словно он разоблачил меня, буквально прочитал мои потаенные мысли. Однако я доставил его послание старику, выпил предложенное мне молоко – типичный жест гостеприимства на ферме в Западной Ирландии. А затем самым непринужденным образом я последовал дальше – к вершине холма.

Я брел не спеша, по дороге сворачивал то вправо, то влево. Периодически я останавливался, чтобы рассмотреть заинтересовавший меня объект, разглядывал скалы, переворачивал камни, обнаруживая под ними бледных червей и разбегающихся насекомых. Концом трости я раздвигал растения, обращал внимание на странные дыры в земле – некоторые явно были норами мелких животных, другие оставались для меня необъяснимыми. На самом деле все это было чистым лицемерием, безвредным и незначительным самообманом, потому что фауна и флора Нокнакара не только не привлекала меня, но и казалась довольно отвратительной.

По мере приближения к вершине холма сердце мое стучало все сильнее и скорее, мной овладевала робость, конечности двигались медленнее, а зрение и слух как будто ослабевали. Мне доводилось уже переживать подобное состояние – например, перед первой дракой в школе или перед первым публичным выступлением в дискуссионном обществе. Такое чувство – или, точнее, некое притупление чувств – не смертельно, я знал это по опыту, в этом знании – преимущество и сила прожитых лет.

Итак, я поднимался на холм. На этот раз я не насвистывал, не напевал, не производил никакого нарочитого шума – я был слишком взволнован, чтобы устраивать такие игры. Наконец я на вершине – совершенно один! Разочарование накатило на меня, как волна, – разочарование и облегчение. Я посмотрел на часы и подумал, что пришел слишком рано. Вчера я встретил тут девушку примерно в три часа дня, а сейчас было намного меньше. Вероятно, у меня в распоряжении изрядный запас времени, так что можно осмотреть Нокнакар гораздо подробнее, чем я предполагал. Незнакомка вчера спускалась по восточному склону, значит, и поднимется, скорее всего, с той же стороны – если вообще придет. А поскольку я не хотел тревожить ее, начать осмотр местности я решил с западной стороны. Соответственно я прошел вниз полпути по этому склону, а затем занялся изучением тайн природы, присматриваясь к обитателям холма, растительности, камням и прочим феноменам.

Никогда прежде проведенные часы не казались мне столь бесконечно долгими. Сперва я был исполнен терпения, но постепенно оно уступало место беспокойству, со временем переходящему в отчаяние. Периодически я испытывал трудно преодолимое желание броситься на вершину холма и закричать, хотя отдавал себе отчет в том, насколько дурацкая и бессмысленная идея взывать в пустоту, не зная, к какому дому, коттеджу или хижине в окрестностях я обращаюсь. Затем нетерпение мое стало сдерживаться ощущением нелепости; чем больше я обдумывал свои поступки и чувства, тем увереннее направлял абстрактное волнение в сторону конкретных действий – и тогда ясно видел, какой смех вызовут мои попытки найти незнакомку у всех местных жителей. Подумать только: расспрашивать о девушке, имени которой я не знаю, с целью, которую не могу разумно объяснить!

Я старался сосредоточиться на чем-нибудь – пересчитать листья травы на определенном участке склона. К несчастью, я не испытывал ни голода, ни жажды, которые могли бы отчасти занять мои мысли. Я из последних сил держался первоначального решения не подниматься на вершину до трех часов пополудни, но находил приятным сам факт, что мне удается не утратить твердость духа и не поддаться соблазну.

Несмотря на все душевные терзания, в основном воображаемые, я гордился своим мужеством и решимостью, когда наконец позволил себе подняться до вершины – и там я увидел мою прекрасную незнакомку. Она сидела на краю открытой площадки у обрыва, и первое, что она сказала после формального приветствия, было:

Я провела здесь почти два часа и мне пора идти домой! Я думала, чем таким увлекательным вы заняты на холме – вероятно, вы ботаник?

О нет!

Геолог?

Нет!

Натуралист?

Нет.

Она прекратила расспросы и покраснела, возможно, решив, что проявляет неуместную настойчивость.

Я не знал, что сказать, но юность обладает собственной мудростью, которая заключается в искренности и непосредственности, так что после короткого сомнения я выпалил:

На самом деле я ничего не делал. Я всего лишь пытался провести время в ожидании.

Синие глаза обратились ко мне в изумлении, черные ресницы взлетели, и мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног.

Дело в том, что я подумал: надо подняться сюда около трех, поскольку вчера видел вас в это время, и часы тянулись так долго, что я не находил себе места.

Вы пропустили лучший момент, чтобы увидеть красоту ландшафта, – ответила она. – С часа до двух солнце падает между островами – Кушин справа, Мишеар слева, и все становится чудесным.

О, теперь я знаю, что упустил, – проговорил я.

Голос предательски дрогнул. Я и вправду испытывал горькое сожаление, но не оттого, что пропустил замечательный свет и окрестный вид. Но она слегка улыбнулась, снова вспыхнула и замолчала, погрузившись в свои мысли. Кое-что женщины всегда замечают и улавливают – безусловно, причины моего сожаления относились к числу таких очевидных вещей. Я был очарован и счастлив тем, что она не выразила в ответ своего неудовольствия. Меньше всего я хотел бы напугать или смутить ее, вызвать какие-то негативные эмоции.

Я заговорил с ней о Лондоне, о его чудесах и диковинах, новых для меня самого, и наградой мне стал блеск в глазах и искренняя улыбка, с того момента остававшаяся в моих воспоминаниях днем и ночью. И мы говорили и говорили, просто и легко, и время летело на золотых крыльях. Ни слова не было сказано о любви, но радость и благодарность не требуют слов, и я лишь осознавал, как хорошо мы понимаем друг друга. Более того, прекрасная крестьянка обладала редкими дарами: чистым сердцем, мягкими манерами, умом и неожиданно хорошей речью. Судя по всему, она получила образование, пусть и не слишком обширное. По крайней мере, она явно знала то, что многие изучают в школе или с домашними учителями. Но, собственно, это было все, что мне удалось узнать о ней. По-прежнему я не знал ее имени, обстоятельств ее жизни.

Наверняка я мог узнать о ней гораздо больше, если бы у нас было время, однако оно было далеко не безгранично. Мы были так счастливы, что не задумывались о пролетевших минутах и часах, как вдруг – почти внезапно – длинный красный луч заката прорезал холмы и упал на морские волны, девушка вскочила на ноги и воскликнула:

Уже закат! О чем я только думала! Доброй ночи, доброй ночи! Нет, не надо провожать меня, из этого ничего хорошего не выйдет. Доброй ночи!

И, прежде чем я успел что-то сказать, она умчалась вниз по восточному склону.

Резкий перепад от мечты о счастье к одиночеству вызвал неожиданный для самого меня всплеск досады. Глядя вслед убегающей девушке, я пробормотал:

Почему часы радости так коротки? Почему несчастье и тревога длятся долго?

Но красный свет заката падал на мое лицо, и постепенно чувства мои успокаивались, нисходило умиротворение, и я опустился на колени прямо там, на вершине холма, и молился с прямотой и пылом, которые являются духовными дарованиями юности, и она представлялась мне воплощением совершенства, смыслом бытия, моей будущей женой. Я медленно пошел вниз, когда солнце уже село, а у подножия еще долго стоял, опустошенный и тихий, глядя на силуэт вершины, подарившей мне так много счастья.

Не насмехайтесь над этим те, чья жизнь остается серой. Дай бог серым душой и шевелюрой, унылым наблюдателям жизни пережить такие моменты!

Домой я шел быстро, совсем не чувствуя усталости, мне казалось, будто я парил в воздухе. По мере приближения к отелю мне пришла в голову мысль, что надо сразу уйти к себе в комнату, отказаться от ужина – слишком плотским и приземленным представлялся он после возвышенных впечатлений. Однако после некоторых размышлений я понял, что не стоит впадать в безумства. Тогда меня увело к другой крайности, доброе лицо миссис Китинг показалось мне особенно милым и располагающим, так что я немедленно заказал обильную еду. Дик еще не вернулся, и я был этим вполне доволен, это означало, что и Энди не будет крутиться рядом и делать глупые намеки – а в тот момент я совершенно не был настроен на его плоские шутки.

Дик застал меня в самый разгар трапезы. Он тоже изрядно проголодался, и пока мы не покончили с рыбой и жареной уткой, разговор не завязывался. Но, насытившись, мой друг с энтузиазмом приступил к рассказу, и ему было чем поделиться. Он встретился с Мориарти – именно потому и задержался вечером; старик дал ему разрешение провести исследование и необходимые эксперименты на болоте. На протяжении всего дня, выполняя механическую работу для Мердока, Дик не переставал обдумывать методы подобного исследования, а теперь быстро набросал примерную схему своего проекта, с которой я, по его замыслу, мог бы приступить к заданию. Мы успели выкурить по сигаре, пока обсуждали детали. Он задал пару вопросов о моей прогулке, и я ответил кое-что, чтобы не возбуждать подозрений, – что день выдался славным, что я получил удовольствие от видов. И все это не противоречило истине. Затем я поинтересовался, как продвигается его работа на новом участке Мердока. Но втайне меня радовало, каким малым и незначительным представлялся весь Шлинанаэр в свете моих свежих чувств и переживаний. Дик вместе с заказчиком успел проверить изрядную часть болота, оставалось уже совсем немного, однако он красочно описал и отменное состояние фермы, полученной ростовщиком в результате сомнительной операции.

Отвратительно думать, что этот волк в человеческом обличии смог отхватить столь прекрасное хозяйство, ограбить хорошего парня – потому что это чистой воды грабеж! Мне кажется, что я сам становлюсь преступником, работая на такого негодяя.

Попробуй отнестись к этому легче, приятель, – сказал я. – Ты ведь не можешь ничего изменить. Ты не участвовал в его дурных деяниях и не можешь нести ответственность за них. Со временем все встанет на свои места!

В блаженном настроении близости счастья я не мог вообразить иного, печального развития событий, весь мир казался мне справедливым и прекрасным.

Мы вышли прогуляться и встретили Энди, который тут же поспешил мне навстречу.

Добрый вечер, сэр! Будут ли указания от вас?

Только одно: поступай, как сочтешь нужным, пока все в порядке.

Благодарю вас, сэр, – он отвернулся, чтобы уйти, и я почувствовал облегчение, но в следующий момент он снова глядел на меня и с наигранной услужливостью спрашивал: – Как там удача с болотам нынче, сэр?

Я в досаде покраснел и пробормотал что-то невнятное про приятный день, вызвав у него приступ восторга.

Да уж я-то рад услыхать, что день удачный! Можа, и я бы на то болото глянул. Вот ведь везуха какая с болотами!

Дик рассмеялся, хотя и не знал, на что намекает наш слишком бойкий возница. Вероятно, его позабавили жесты и мимика Энди. Однако мне этот смех совсем не понравился.

Я не понимаю, что ты всем этим хочешь сказать, Энди! – возмутился я.

Да что вы, сэр! Ну, я-то ничего такого и не говорил, тока про пустяки, – потом он помолчал и внезапно заявил: – Бедная мисс Нора!

Ты о чем? – удивился я.

Просто жалею бедняжку. Такой удар для нее!

Он ухмылялся столь демонстративно, что явно продолжал свои намеки, хотя на этот раз я и вовсе отказывался его понимать.

Энди, если ты хочешь что-то сказать, говори прямо! – у меня уже просто гнев закипал.

Хочу сказать? Да ничего не хочу. Тока жалею бедняжку мисс Нору! Вот уж испытания на ее долю. Плохо дело на Нокнакаре.

Я хотел сказать нечто суровое, но Дик остановил меня:

Полегче, полегче, друг мой! Из-за чего такая горячность? Энди просто шутит. Не будем превращать шутку в нечто серьезное.

Все в порядке, Дик, – ответил я, пытаясь сдержать гнев. – Энди вздумал подтрунивать надо мной – якобы он говорит о болотах, но подразумевает девушек, и каждый раз придает своим шуткам некую многозначительность. Но теперь, полагаю, он решил обвинить меня в интересе к той девушке, что ждала отца поздно ночью, когда я привез его домой на Ноккалтекрор. Это Джойс, которого Мердок изгнал с его фермы. А теперь ты, Энди! Ты хороший парень, и я знаю, что ты не желаешь никому вреда. Но я категорически возражаю против того, чтобы ты продолжал вести себя подобным образом. Мне надоели эти шутки. Надеюсь, я не настолько осел, чтобы обижаться на пустяки, но когда ты упоминаешь имя определенной молодой леди в связи со мной, это переходит границы приличия. Задумайся о том, что ты можешь и в самом деле повредить ей. Люди болтливы и склонны уделять внимание темным сторонам любой истории. Нельзя просто так склонять имя девушки.