Текст книги "Змеиный перевал"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Заметив это, Дик изрек:

– Похоже, этот прохиндей выпил за здоровье всех своих родственников. Нужно придумать ему какое-то занятие, а не то до дома нам не добраться: опрокинет где-нибудь по дороге.

Тем временем объект его беспокойства подошел к нам, уселся на камень и, немного помолчав, предложил:

– Послушайте-ка, сэр, не надобна ли вам моя помощь? Коли в свободных руках нужда есть, мои вам точно сгодятся. А его милость может подняться на холм да полюбоваться видами. Уж верьте моему слову, красотища тама неописуемая, – тока с вашей ногой туда не добраться.

– Отличная идея! – воскликнул Дик. – Поднимись на вершину, Арт. Работа предстоит скучная, а измерительную ленту и Энди сможет подержать. Расскажешь потом, что увидел.

– Да-да, сэр! Обскажите, что увидали! – произнес Энди, когда я двинулся в сторону холма. – Коли пойдете по тенечку, можа, еще на какое болото наткнетесь.

Слова Энди прозвучали настолько двусмысленно, что я пристально взглянул на него, ожидая подвоха, но он выглядел невозмутимым и серьезным, а все его внимание было сосредоточено на металлической измерительной ленте.

Я двинулся вверх по холму. Подъем оказался не таким уж тяжелым, поскольку склон порос травой. В нижней его части тут и там встречались редкие группки низкорослых деревьев, согнувшихся от порывов сильных западных ветров. Я разглядел ольху, рябину и терновник, но по мере того как поднимался, деревья постепенно исчезали, уступая место зарослям кустарника, причем на южном склоне они были выше и гуще, чем на северном и западном. Приблизившись к вершине, я услышал чье-то пение. «Боже мой, – сказал я себе, – женщины в этих краях обладают поистине сладостными голосами!» Вообще-то я уже не первый раз подмечал данный факт. Продолжая прислушиваться к пению, я медленно шел к вершине холма и при этом старался не поднимать лишнего шума, чтобы не спугнуть певунью. Странно было стоять в тени на вершине холма в этот погожий августовский день и слушать «Аве Мария» в исполнении невидимой певицы. Я предпринял слабую попытку пошутить: «Мой опыт общения с девушками здесь, на западе, ограничивается vox et praeterea nihil»[9]9
  Голос, и ничего кроме (лат.).


[Закрыть].

Пение девушки было пронизано такой сладкой тоской, словно земной дух пел неземным голосом. И тогда мне вдруг показалось, что за этим страстным обращением к Матери Печали кроется какое-то глубокое горе. Я слушал, и меня переполняло чувство вины. Мне казалось, будто своим вторжением я осквернил святыню, поэтому мне пришлось сурово себя отчитать: «Несчастная девушка пришла на вершину холма в поисках уединения. Она уверена, что рядом с ней только мать-природа и Господь, и потому свободно изливает душу. А ты, презренный, нарушил святость одиночества и ее молитвы. Стыдись!»

И все же, несмотря на обуревавшее меня чувство вины, я прокрался вперед, чтобы взглянуть на певицу, чье святое уединение нарушил.

Притаившись за высоким кустом вереска на вершине холма, я раздвинул густые ветки, чтобы взглянуть на обладательницу чудесного голоса.

Несмотря на все старания, мне удалось увидеть только спину, да и то не с самого удачного ракурса. Девушка сидела даже не на камне, а просто на земле, подтянув колени к плечам и обхватив голени руками. Примерно так же сидят мальчишки, когда наблюдают за петушиными боями. И все же было в этой позе что-то настолько трогательное, настолько исполненное самозабвения, что меня вновь охватило чувство вины. Ведь какими бы ни были причины появления здесь этой незнакомки: эстетическими, моральными или воспитательными, ни одна уважающая себя женщина не станет сидеть подобным образом в присутствии мужчины.

Песня смолкла, и до моего слуха донесся тихий всхлип и еле слышный сдавленный стон. Незнакомка уронила голову между коленями, ее плечи задрожали, и я понял, что она плачет. Мне хотелось уйти, но еще несколько мгновений я не шевелился из страха обнаружить свое присутствие. Теперь, когда эхо ее голоса растаяло в воздухе, уединение стало гнетущим, но уже в следующие несколько секунд настроение девушки резко переменилось. Она внезапно распрямилась и вскочила на ноги с проворством и грацией олененка. Теперь я смог разглядеть, что она высока и стройна, хотя французы скорее бы назвали ее худощавой. Грациозно вскинув руки, она с чувством протянула их в сторону моря, словно хотела коснуться чего-то дорогого и любимого, а потом вдруг уронила, словно застигнутая врасплох сном наяву.

Осторожно выбравшись из-за куста, я немного отошел, потом пробежал вниз примерно сотню ярдов и возобновил подъем. Только теперь уже не заботился о том, чтобы сохранять тишину: шуршал своей тяжелой тростью по пучкам травы, насвистывал и даже напевал популярную песенку.

Добравшись до вершины холма, я остановился и изобразил на лице удивление, как если бы совершенно не ожидал увидеть здесь кого-либо, и уж тем более девушку. Думаю, я неплохо сыграл свою роль, опять же благодаря скрывавшемуся во мне лицемеру. Девушка смотрела прямо на меня, и, насколько я мог судить, верила моему представлению. Я снял шляпу и, чуть заикаясь, поприветствовал незнакомку. В ответ девушка изящно присела в реверансе, и ее щеки залил очаровательный румянец. Я боялся смотреть на незнакомку слишком пристально, не желая отпугнуть, но все же при малейшей возможности украдкой бросал на нее взгляды.

Как же она хороша! Я слышал, что за западном побережье Ирландии можно встретить красавиц с примесью испанской крови, и вот теперь видел перед собой живой тому пример. Даже на праздниках в Мадриде и Севилье нечасто можно увидеть такой совершенный образец испанской красоты, кажущейся еще более пленительной на фоне сдержанного спокойствия северной природы. Как я уже сказал, она была высока и великолепно сложена. Длинная изящная шея плавно переходила в округлые плечи и напоминала тонкий стебель лилии. Что может быть в девушке прекраснее роскошных густых волос – черных и блестящих, точно вороново крыло, – венчающих очаровательную головку, да еще без шляпки! Плечи ее укрывала простая шаль из домотканой серой шерсти. Роскошные волосы, собранные в пучок на затылке, поддерживал старомодный черепаховый гребень. Изящный овал лица, какой можно увидеть на полотнах Россетти, соболиные брови, большие пронзительно-синие глаза, обрамленные невероятно длинными пушистыми ресницами, высокий, чуть тронутый загаром лоб, прямой, хоть и немного широкий в переносице нос с трепетными маленькими ноздрями, алые губы, напоминавшие своим изгибом лук Купидона, два ряда ровных белоснежных зубов – еще никогда в жизни я не видел ничего более совершенного. Наряд девушки выдавал в ней зажиточную крестьянку – цветастый хлопчатобумажный жакет поверх платья из домотканой материи малинового цвета. Из-под подола выглядывали стройные лодыжки в серых чулках и маленькие ступни в простых удобных ботинках с широкими мысками. Изящные руки с длинными пальцами, тронутые загаром, были явно привычны к работе.

Западный ветерок играл с подолом ее платья и выбившимися из прически иссиня-черными локонами, и мне казалось, что еще никогда в жизни я не видел более очаровательного создания. И все же она была всего лишь крестьянкой и явно не могла претендовать на что-то иное.

Очевидно, она смутилась не меньше меня, поэтому некоторое время мы просто стояли в молчании. Как обычно, девушке первой удалось взять себя в руки. И, пока я терзал свой мозг поисками подходящих слов для начала беседы, она произнесла:

– Отсюда открывается чудесный вид. Полагаю, сэр, вы никогда прежде не поднимались на вершину этого холма?

– Никогда, – слукавил я. – И даже не представлял, что увижу здесь нечто столь чудесное. – Я намеренно наполнил свой ответ двойным смыслом, хотя и опасался, что это будет слишком очевидно, потом поинтересовался: – Вы часто сюда приходите?

– Не слишком, вообще-то я давно здесь не была, но с каждым разом открывающийся отсюда вид кажется мне все более прекрасным.

Мне невольно вспомнилось, как выразительно она протягивала к морю руки. Я вдруг подумал, что мог бы воспользоваться случаем, чтобы заложить основу для еще одной встречи, и поэтому произнес:

– Этот холм – настоящее открытие. Я собираюсь погостить в этих краях некоторое время, так что еще не раз с удовольствием полюбуюсь открывающимся отсюда видом.

Девушка ничего не ответила на это замечание. Я вновь обвел взглядом окружающую меня местность. Трудно было придумать более подходящий фон для столь очаровательного создания, как эта незнакомка. Только теперь меня поразила красота картины в целом, а не отдельная ее часть. Вдали, на самом краю береговой линии, возвышалась гора Нокколтекрор, но теперь она почему-то казалась ниже и выглядела не такой значительной, как прежде. Эта кажущаяся незначительность, возможно, объяснялась тем обстоятельством, что я смотрел на гору с более высокого места, или же тем, что почему-то вдруг утратил к ней всякий интерес. Сладкий голос в темноте казался теперь таким далеким, уступив место другому, еще более сладкому голосу, да еще прозвучавшему в таком красивом месте! Незримые чары Шлинанаэра, так крепко державшие меня в плену, теперь словно утратили свою силу, и я вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь при воспоминании о собственной впечатлительности.

Впрочем, юности несвойственна сдержанность, и вот уже через несколько минут посетители холма отбросили смущение и завели непринужденную беседу. Мне хотелось задать множество вопросов об округе и населяющих ее жителях, чтобы исподволь разузнать о моей новой знакомой, не показавшись при этом слишком любопытным, но она словно избегала ответов на эти вопросы, и после нашего расставания я так и остался в неведении относительно ее имени или каких-либо подробностей жизни. Несмотря на нежелание говорить о себе, незнакомка живо интересовалась жизнью в Лондоне, ведь она знала о нем лишь понаслышке. Вопросы ее в большинстве своем были довольно просты и наивны, ибо она имела поистине крестьянское представление о Лондоне как о средоточии роскоши, власти и науки. Незнакомка была так скромна и искренна в своих расспросах, что в моем сердце зародилось и окрепло какое-то странное убеждение, что я встретил свою судьбу. С моих уст едва не сорвалось восклицание сэра Герайнта: «Клянусь богом, вот дева, созданная для меня!»[10]10
  Рыцарь, сражавшийся с ожившими горгульями могущественного колдуна Корнелиуса Сигана во время нападения на замок Камелота.


[Закрыть]

Печаль девушки, казалось, прошла – во всяком случае, на время нашего разговора, – и это не могло меня не радовать. Ее глаза, еще недавно блестевшие от непролитых слез, теперь светились неподдельным интересом, и она словно совершенно забыла о причинах своей скорби.

«Это хорошо, – самодовольно подумал я. – Мне удалось сделать ее жизнь чуть ярче, пусть и всего на час».

Внезапно девушка поднялась с валуна, на котором мы сидели, и воскликнула:

– Господи! Как летит время! Мне нужно немедленно бежать домой.

– Позвольте вас проводить, – с готовностью предложил я.

Ее синие глаза округлились, и она произнесла с крестьянской простотой, остудив мой пыл:

– Зачем?

– Просто чтобы с вами ничего не случилось по дороге, – пробормотал я, но девушка лишь рассмеялась в ответ:

– Не стоит за меня беспокоиться. В этих горах я в большей безопасности, чем в любом другом месте мира… почти.

– Да, но я все же прошу позволить мне вас проводить.

По лицу ее пробежала тень, и девушка ответила просто и серьезно:

– О нет, сэр, так поступать негоже. Что скажут люди, если увидят, что я прогуливаюсь в компании джентльмена вроде вас?

Ответ исчерпывающий. Я лишь пожал плечами, чтобы в свойственной мужчинам манере с достоинством скрыть охватившее меня разочарование, снял шляпу и отвесил шутовской поклон, избавляя девушку от неловкости (к счастью, меня воспитали настоящим джентльменом). Наградой мне стала простодушно протянутая рука.

– До свидания, сэр! – Девушка грациозно присела в реверансе, развернулась и пошла вниз по склону холма.

Я так и стоял с непокрытой головой, пока она не исчезла из вида, затем подошел к краю небольшого плато и взглянул на раскинувшуюся передо мной панораму моря и земли. Сердце мое переполняли такие эмоции, что на глаза навернулись слезы. Есть те, кто считает проявление добрых чувств своего рода молитвой. И если это так, то на этой дикой горной вершине Подателю всех благ вознеслась самая пылкая молитва, на какую только способно человеческое сердце.

Спустившись к подножию холма, я зашел в местный трактир и обнаружил Дика и Энди.

– А ты не слишком торопился, старина, – заметил Дик. – Я уж подумал, что ты пустил на горе корни. Что тебя так задержало?

– С вершины открывается такой изумительный вид, что не сравнится ни с чем на свете, – ответил я уклончиво.

– Неужто тута и впрямь краше, чем в Шлинанаэре? – с напускной серьезностью уточнил Энди.

– Намного! – тотчас же ответил я.

– Я ж говорил вам, что тама найдется, на что поглядеть, – довольный, заметил Энди. – Так, можа, вы и какое болото на горе повстречали?

Я с улыбкой взглянул на возницу: его болтовня больше меня почему-то не раздражала.

– А как же ж! – ответил я, передразнив его говор.

Мы вновь отправились в путь. Энди молчал, сосредоточившись на дороге, Дик погрузился в изучение своих записей, а я предавался размышлениям, когда ни с того ни с сего, не обращаясь ни к кому конкретно, возница вдруг произнес:

– Я видал, как с холма спускалась девица незадолго до вас. Надеюсь, она вашей милости не помешала?

Однако вопрос так и повис в воздухе, поскольку Дик его явно не услышал, а я не счел нужным на него отвечать.

Глава 6. Откровения

На следующий день Сазерленду пришлось возобновить работу с Мердоком, только уже на приобретенных землях. Я совершенно не завидовал другу, направлявшемуся на Нокколтекрор, ибо мне предстояло совершить прогулку в другом направлении. Дика чрезвычайно вдохновили опыты, касающиеся болота в Нокнакаре, и он не мог говорить ни о чем другом. Меня такое положение вполне устраивало, поскольку мне оставалось только кивать, предаваясь собственным приятным размышлениям.

– Я уже все продумал до мелочей, и, прежде чем отправлюсь спать, изложу свои мысли на бумаге, – с воодушевлением объявил приятель. – К сожалению, я пока связан договором с мистером Мердоком, но поскольку ты, старина, любезно согласился остаться здесь еще на некоторое время, я придумаю, как нам быть. Мы сможем начать работы лишь послезавтра, потому что я еще не получил ответа от старика Мориарти, но потом мы возьмемся за дело всерьез. Тебе необходимо нанять рабочих. К завтрашнему вечеру я составлю точную карту местности, так что от тебя потребуется лишь наблюдать за тщательностью выполнения работ и записывать полученные результаты. Полагаю, на осуществление предварительных дренажных работ нам потребуется недели две, поскольку предстоит отвести немалое количество воды: необходимо понизить уровень футов на двадцать-тридцать, но я не удивлюсь, если даже больше. Думаю, до завтрашнего вечера мы не увидимся, так как сейчас я отправляюсь к себе и намерен работать до поздней ночи, а завтра с утра уеду на участок Мердока. И раз уж ты собираешься прогуляться пешком, могу я взять с собой Энди? Ведь нога все еще причиняет мне дискомфорт.

– Да, конечно.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я отправился к себе. Заперев дверь, я подошел к окну и простоял там довольно долго, любуясь на залитые мягким лунным светом окрестности. Молодые люди поймут обуревавшие меня в тот момент чувства: я без стыда признавался себе, что влюблен по уши, а если им все же понадобятся дальнейшие объяснения, что ж… Скажу только, что они попросту недополучили уроков жизни или, что еще хуже, инструментов для понимания мироустройства в целом. Если же объяснения попросит далеко не юный человек, я отвечу: «Сэр – или мадам, – вы либо глупы, либо вам напрочь отшибло память!» Одно я знал наверняка: еще никогда не чувствовал такого единения с представительницей своего класса, как с той прекрасной незнакомкой на вершине холма.

Вздохнув, я вспомнил о делах насущных, поэтому, прежде чем отправиться в постель, написал своему агенту, изложив в письме указания по поводу тщательного изучения состояния дел в моем поместье и внесения некоторых изменений в договор арендной платы, чтобы избежать возможных недоразумений.

Нет нужды говорить, что я долго не мог сомкнуть глаз. Все мои мысли были исполнены такой надежды на счастье, что темнота ночи словно отступала перед наступавшим солнечным светом. И все же я никак не мог отделаться от ощущения тревоги. Время от времени мне казалось, что шанс заполучить таинственную незнакомку в жены упущен, что не удастся ее отыскать, и я вскакивал с кровати и нервно мерил шагами пол. Лишь на рассвете я забылся беспокойным сном, в котором грезы радости перемежались с моментами отчаяния и боли. Сначала меня переполняли надежды, и я заново переживал сладкие мгновения минувшего дня: взбирался по холму, наслаждался ее голосом, видел, как высыхают на ее глазах слезы, брал ее руку в свою; мы прощались, и тысячи счастливых фантазий наполняли мою душу восторгом, но потом вновь одолевали сомнения. Я опять видел ее на вершине холма, но она ждала кого-то другого, и тень разочарования пробегала по ее красивому лицу при виде меня. Я падал на колени к ее ногам и молил о любви, но ответом было лишь ледяное безразличие. Я карабкался по холму, но никак не мог добраться до вершины, или же добирался, но не мог отыскать свою красавицу. Во сне я оказывался в холодных мрачных горах, брел по продуваемым ветрами пустынным берегам, пробирался темными тропами по непроходимым чащам, изнывал от жары на иссушенных солнцем равнинах. И все это для того, чтобы отыскать потерянную красавицу. Тщетно пытался я ее позвать. Этот ночной кошмар вполне мог стать реальностью: ведь я так и не узнал ее имя.

В ужасе я просыпался несколько раз, измученный этим чередованием удовольствия и боли, а потом наконец забылся сном без сновидений, который Платон так восхваляет в своей «Апологии Сократа».

Я проснулся с ощущением, что час пробуждения еще не настал, хотя разбудил меня стук в дверь. На пороге я обнаружил возницу со шляпой в руках.

– Привет, Энди! Что, скажи на милость, тебе нужно?

– Уж простите меня великодушно, но мне надобно уезжать с мистером Сазерлендом. А вы, как я слыхал, собралися на прогулку. Вот я и хотел у вас спросить, не передадите ли кое-что моему папаше.

– Конечно, Энди.

– Вы уж передайте ему, чтоб перегнал белую кобылу с пастбища в стойло на несколько дней. А то я хотел отправить ее в Уэстпорт.

– Хорошо. Что-то еще?

– Энто все, – ответил парень, а потом с лукавой улыбкой добавил: – Можа вы опять встретите то распрекрасное болото, что и в прошлый раз.

– Ступай-ка ты восвояси! – разозлился я. – И хватит уже молоть всякую чушь, болтун ты эдакий. – Наедине с этим парнем я чувствовал, что могу говорить с ним на его языке.

Широко улыбнувшись, он пошел прочь, но, сделав несколько шагов, обернулся и с серьезным видом предложил:

– Коль уж я отправляюсь на Нокколтекрор, можа, передать чего мисс Норе?

– Да иди ты уже! – воскликнул я раздраженно. – Что ей от меня можно передать, если я даже ни разу ее не видел?

В ответ Энди многозначительно подмигнул, а потом обернулся через плечо, чтобы я смог еще раз увидеть его ухмылку, и пошел прочь, а я вернулся в постель.

Лишь некоторое время спустя, когда я уже приближался к Нокнакару, мне показалась странной просьба Энди. Я ведь не говорил ему, куда отправлюсь, да и вообще ни с кем не делился своими планами, ограничившись расплывчатыми фразами о желании осмотреть новые места, но Энди почему-то был уверен, что я непременно отправлюсь на холм. Неужели парень настолько прозорлив? Как бы то ни было, я передал его послание старику и выпил традиционную кружку молока – типичный для запада Ирландии жест гостеприимства, – затем направился в сторону холма, стараясь не слишком торопиться и не высказывать нетерпения.

Словно для того, чтобы рассмотреть что-то меня заинтересовавшее, я то и дело останавливался, стучал по валунам и переворачивал камни, нарушая покой толстых, почти бесцветных земляных червей и разных ползучих тварей, раздвигал концом трости траву, раскапывал никому не нужные ямки в земле – словом, вел себя как настоящий невежа, притащившийся на Нокнакар из любопытства.

По мере приближения к вершине холма сердце мое билось все громче и отчаяннее, конечности вдруг стали словно ватные, взор затуманился. Мне уже доводилось испытывать нечто подобное в другие периоды моей жизни: например, перед первой дракой в школе или выступлением в дискуссионном клубе. Такое притупление чувств не смертельно, но понимание этого приходит лишь с опытом прожитых лет.

Я продолжал подниматься на холм, но на сей раз не свистел, не напевал и не производил ненужного шума, поскольку был настроен слишком серьезно для столь легкомысленного поведения. Наконец я оказался на вершине, но с сожалением осознал, что пришел напрасно: больше здесь никого не было. Охватившее меня разочарование сменилось облегчением, когда, взглянув на часы, я понял, что еще слишком рано, ведь вчера я встретил здесь незнакомку в три часа пополудни.

В запасе у меня оставалось изрядное количество времени, и я решил осмотреть холм Нокнакар повнимательнее. Поскольку незнакомка спустилась с холма по восточному склону, то и ждать ее появления стоило с той же стороны, если, конечно, она вообще сегодня здесь появится. Мне совсем не хотелось ее напугать, поэтому я решил начать свои изыскания на западном склоне и спустился примерно до его середины. Отсюда я и принялся постигать тайны природы, хоть и ощущал враждебное отношение к себе как живых обитателей склона, так и неодушевленных.

Еще никогда время не тянулось столь бесконечно долго. Поначалу я проявлял поистине ангельское терпение, но потом оно уступило место беспокойству, а то вскоре переросло в полное отчаяния раздражение. Не раз меня охватывало почти непреодолимое желание броситься на вершину холма и закричать что есть силы, не раз приходила в голову не менее безумная идея стучаться во все дома и лачуги, но сдерживала мысль о нелепости подобных намерений, когда я начинал представлять последствия этих действий. Меня бы просто подняли на смех, поскольку я вряд ли смог бы вразумительно объяснить, зачем разыскиваю девушку, даже имени которой не знаю.

Мне казалось, что в своих бесплодных блужданиях по склонам я уже пересчитал все листья на деревьях. К сожалению, я не испытывал ни голода, ни жажды, чтобы хоть ненадолго отвлечься от своих мыслей, но твердо придерживался принятого решения не подниматься на вершину холма раньше трех часов.

Нетрудно представить, какое удовлетворение я испытал, когда после долгих часов, исполненных душевных терзаний и искушений, поднялся в означенный час на вершину и увидел, что прекрасная незнакомка уже там, сидит на краю плато. После взаимных приветствий она сказала:

– Я здесь почти два часа и уже собираюсь домой. Все это время я ломала голову, чем это вы так увлеченно занимались на склоне. Вы что, ботаник?

– Нет, конечно.

– Геолог?

– Нет.

– Натуралист?

– Нет.

Девушка замолчала, видимо решив, что столь настойчиво расспрашивать незнакомца неприлично, зарделась и отвела взгляд.

Я не знал, что сказать, но юность обладает собственной мудростью, которая заключается в искренности, поэтому выпалил:

– Вообще-то я просто пытался убить время.

Во взгляде восхитительных синих глаз, сопровождаемом взмахом пушистых ресниц, читался вопрос, и я продолжил, прекрасно осознавая, что ступил на зыбкую почву:

– Честно говоря, я не хотел подниматься на холм раньше трех часов, а время тянулось бесконечно долго.

– Только вот вы все пропустили. Между часом и двумя пополудни, когда солнце падает между двумя островами – Кушином справа и Мишкаром слева, – с этой вершины открывается просто невероятный вид.

– Ах какая жалость, что я этого не увидел.

Возможно, голос выдал меня. Я действительно испытывал горькие сожаления, но вовсе не потому, что не увидел освещенные солнцем острова. В этот момент лицо незнакомки озарила улыбка, и, зардевшись от смущения, она погрузилась в раздумья.

Есть вещи, коих женщина просто не может не понять или неверно истолковать, и, несомненно, причина моих сожалений относилась именно к такой категории.

Сладкая дрожь охватила меня при мысли, что, все поняв, незнакомка не испытала неудовольствия. Человек остается хищником даже в своих привязанностях, и я твердо уверен, что окружающий мир прекрасно осознает его опасность, но менее всего мне хотелось отпугнуть это прекрасное создание, поэтому действовать придется осторожно и довольствоваться тем, что имею. Я вновь заговорил о Лондоне, впечатления от которого все еще были свежи в моей памяти, и был вознагражден лучезарной улыбкой, которая потом сопровождала меня и днем и ночью.

Мы болтали, точно старые приятели, и время незаметно летело на своих невесомых золотых крыльях. Не было сказано ни слова о любви, но я с радостью и невыразимой благодарностью начал осознавать, что между нами установилась незримая связь. Кроме того, я обнаружил, что эта красавица крестьянка обладает весьма ценными качествами – золотым сердцем, приятными мягкими манерами и недюжинным умом. Я понял, что она получила неплохое образование и дома продолжала самостоятельно изучать те предметы, что преподавались в школе, однако она так и не назвала своего имени и не раскрыла подробностей жизни, так что я по-прежнему знал о ней не больше, чем в тот день, когда услышал ее сладкое пение здесь, на вершине холма.

Возможно, мне и удалось бы узнать что-то еще, располагай я бо`льшим временем. Счастливые минуты летели так быстро, что мы совершенно их не замечали. И вдруг, когда длинный красный луч солнца окрасил вершину холма и уже был готов погрузиться в морскую пучину на горизонте, девушка вскочила и сдавленно вскрикнула:

– Закат! О чем я только думала! Спокойной ночи! Нет, вы не должны меня провожать, это неприлично! Спокойной ночи!

И прежде чем я успел произнести хоть слово, она быстро побежала прочь по восточному склону холма.

Столь резкое и внезапное пробуждение от сладкого сна всколыхнуло в моей душе волну гнева, и, печально усмехнувшись, я пробормотал вслед удаляющейся фигурке:

– Ну почему часы счастья так коротки, в то время как минуты страданий и тревоги тянутся бесконечно?

И все-таки позолотившие лицо лучи заката настроили меня на более благодушный и возвышенный лад. И тогда я опустился на колени прямо там, на вершине холма, и принялся молиться со страстью и пылом, присущими юности, о том, чтобы все благодати мира снизошли на нее – мою возлюбленную. По мере того как солнце садилось за горизонт, я медленно спускался с холма и, оказавшись у его подножия, долго стоял там с непокрытой головой и смотрел на вершину, подарившую мне столько счастья.

О, вы, чья жизнь сера и безрадостна, не насмехайтесь надо мной. Дай бог вам всем не раз пережить такие моменты!

Я шел домой непривычно быстро, но при этом совершенно не ощущал усталости. Мне казалось, будто я ступаю по воздуху. Приблизившись к гостинице, я было решил сразу же отправиться в свою комнату и отказаться от ужина, ибо в моем возвышенном состоянии духа сама мысль о том, чтобы сесть за стол, казалась грубой и низменной. Однако по здравом размышлении я решил, что не стоит сходить с ума, но тут же впал в другую крайность и потребовал еду с такой горячностью и в таком количестве, что доброе лицо миссис Китинг просияло от удовольствия. От нее же я узнал, что Дик еще не вернулся. Данное обстоятельство меня не слишком расстроило, поскольку еще на некоторое время избавляло от совершенно неуместных шуток Энди, выслушивать которые я был совершенно не в настроении.

Я как раз собирался приняться за еду, когда приехал Дик. Он тоже изрядно проголодался, и, лишь покончив с рыбой и принявшись за жареную утку, мы постепенно завели разговор. Дику явно было что рассказать. Он встретился-таки с Мориарти – именно поэтому он так задержался – и получил разрешение заняться исследованиями на болоте. Он все тщательно продумал, а во время обеденного перерыва у Мердока набросал для меня примерный план работ. Вскоре поток его красноречия иссяк, и мы закурили сигары. Дик вскользь расспросил меня о прогулке, и я, чтобы не возбуждать подозрений, рассказал, что день провел чудесно и получил истинное удовольствие от созерцания видов, что, по сути, было правдой. В свою очередь, я расспросил Дика, как продвигаются работы по освоению болота, мысленно удивляясь, сколь мелким и незначительным казалось мне теперь все связанное со Шлинанаэром. В ответ Дик рассказал, что они обследовали большую часть болота на новом участке Мердока и до окончания работ осталось совсем немного, а также в подробностях расписал все прелести и преимущества приобретенной фермы.

– Меня переполняет гнев, когда я думаю, что этот волк в человеческом обличье ограбил замечательного человека. Да-да, это самый настоящий грабеж! Я и сам чувствую себя преступником, работая на этого негодяя.

– Не бери в голову, старина, – поспешил успокоить я друга. – Ты ничего не можешь изменить. Если он сделал что-то дурное, то какое к этому отношение имеешь ты? Со временем все встанет на свои места.

В моем нынешнем приподнятом расположении духа я просто не мог представить, чтобы что-то в этом мире пошло не так.

Мы вышли на улицу и встретили Энди.

– Доброго вечерочка! Ну как, сэр, передали указания моему папаше?

– Передал, и он заверил меня, что сделает все в точности так, как ты просил.

Он кивнул и хотел было уйти, но не успел я обрадоваться, что буду избавлен от его шуток, как Энди обернулся и с напускным раболепием заговорил:

– Ну что, свезло вам сегодня с болотами?

Я покраснел как рак: в его интонации мне послышалось ехидство.

– О, прямо не знаю! Да, пожалуй…

– Ох как же ж я рад энто слышать, сэр! Надобно было мне сразу понять. Вона как сияете. Сразу видать – свезло так свезло!

Дик рассмеялся. О чем идет речь, он не понимал, но видел, что Энди в очередной раз что-то замышляет. Мне смех друга совсем не понравился, и я возмущенно воскликнул:

– Я не понимаю тебя, Энди!

– Не понимаете? Коли что-то не то я сказал, прощеньица просим. Оно верно, непросто об болотах говорить. – Он мгновение помолчал, а потом вдруг выдал: – Бедная мисс Нора!

– О чем это ты? – спросил я.

– Да так, сэр, ни о чем. Да тока жалко мне бедняжку. Энто для нее такой удар! – Негодник так многозначительно подмигивал и ухмылялся, что я окончательно вышел из себя и гневно потребовал:

– Что ты имеешь в виду? А ну выкладывай немедленно!

– Я-то? Да ничего особливого. Тока бедную мисс Нору жалко. Вот уж испытанье на ее долю. Чтоб энтому Нокнакару пусто было!