Текст книги "Между Памиром и Каспием"

Автор книги: Борис Ставиский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Таковы пока наши сведения о политической истории «греков Бактрии и Индии», касающиеся эффектной ее стороны – смены одних правителей другими. Однако для истории народов Востока и. в частности, народов Средней Азии, куда важнее было бы знать социально-экономическую и культурную историю греческих «царств» глубинной Азии. К сожалению, известные сейчас источники совсем не касаются социально-экономических сторон жизни этих стран.

Вопрос о культуре и искусстве Греко-Бактрийского царства и о значении этого государства для последующей истории культуры и искусства народов Средней Азии, Индии и всего Востока привлек к себе внимание исследователей уже давно, причем по своей ожесточенности споры между учеными по этому вопросу мало чем уступают дискуссиям по вопросам политической истории греческих парей глубинной Азии. Исследователям прошлого столетня и начала XX в. (да и кое-кому из наших современников) представлялось само собой разумеющимся, что греческие цари Бактрии и Индии должны были непременно сыграть крупную роль в распространении на Востоке лучших достижений античной культуры и искусства. О том же, казалось бы. свидетельствовали монеты этих царей, поистине изумительные произведения медальерного искусства древнего мира. Попятно, что ко времени деятельности наследников Александра в глубинной Азии – селевкидских и греко-бактрийских царей – эти исследователи сразу же приурочили и замечательные памятники «гандхарского» искусства, расцвет которого, однако, как это вскоре выяснилось, относится к тому времени. когда этих царей давно уже не существовало (на «гандхарском» искусстве и связанном с ним круге вопросов мы остановимся в пятой главе). Но, хотя новых памятников прекрасного эллинского искусства, которое так хотели увидеть здесь эти исследователи, найти никак не удавалось, преувеличенное представление о культуртрегерской миссии греческих завоевателей изжить было нелегко. Окруженный ореолом славы эллинский царь в Азии оставался для многих историков все таким же, каким его представлял себе еще 125 лет назад К. Лассен, когда писал о «стоящем в Бактрии, на скрещении путей, греке, который правой рукой мог перелистывать Веды брахманов (Индии) и наски маздеистов (Средней Азия и Ирана), а левой потрясать засовы, которыми заперты были ворота Великой Китайской стены и вход в Срединное царство». В соответствии с такими представлениями даже многие крупные ученые приписывали предполагаемому «греко-бактрийскому искусству» выдающуюся роль в развитии то искусства Центральной и Восточной Азии (как это делал Э. Мейер, один из крупнейших историков античного мира), то парфянского и сасанидского искусства Ближнего Востока (как это утверждал Э. Херцфельд, видный специалист по истории и археологии Ирана).

Недавно, в канун второй мировой войны, еще одна попытка выявить, наконец, какие-нибудь новые высокохудожественные памятники «греко-бактрийского искусства» была предпринята большим знатоком как античности, так и Востока – известным советским историком культуры и искусства древнего мира К. В. Тревер. Ее работы по изучению культуры и искусства Греко-Бактрийского царства явились ценным вкладом в науку, так как, тщательно собрав все известные перед войной данные, она дала блестящий историко-культурный и художественный разбор монет греко-бактрийских царей и убедительную характеристику культуры греческой верхушки Бактрии как эллинской, испытавшей, однако, воздействие со стороны Лидии, Средней Азии и Ирана, а возможно и Китая. Но когда, исходя из предвзятого положения, что в Греко-Бактрийском царстве должно было расцветать высокохудожественное синкретическое эллинско-восточное искусство, К. В. Тревер отнесла к этому искусству большую хрупну хранящихся в Эрмитаже изделий, ее постигло серьезное разочарование. Выявленные ею «памятники греко-бактрийского искусства» в свете исследований последующих лет оказались в основном относящимися к более поздним периодам, в то время как другие просто были изготовлены вне территории Бактрии.

В чем же причина неудач многих исследователей культуры и искусства Греко-Бактрийского царства прошлого и нынешнего столетия? Эти неудачи прежде всего объясняются тем, что в течение более чем двухсот лет наука располагала одним-единственным вещественным источником но культуре и искусству таинственного царства греков в глубинной Азии – монетами греко-бактрийских царей. Источник же этот, позволяя в известной мере судить о культурных запросах греко-бактрийской верхушки, невольно своим особым характером поддерживал тот предвзятый подход к изучению культуры и искусства всего Греко-Бактрийского царства, о котором мы уже говорили выше. Избавление от этого предвзятого и, как оказалось, ошибочного подхода пришло лишь после начала широких археологических, работ в Бактрии; результаты же этих работ прочно вошли в науку совсем недавно, уже после того, как К. В. Тревер сформулировала основные положения своих исследований.

Эти археологические работы показали, что достижения эллинской культуры в период существования Селевкидского и Греко-Бактрийского царств не затронули еще ни быт, ни культуру, ни искусство широких слоев местного населения глубинных областей Азиатского континента. Стало ясно, что сами цари «греков Бактрии и Индии» в отличие от Александра не только не обучались у Аристотеля, но и вообще вряд ли имели время и возможность глубоко вникать в культурные и научные достижения той эпохи. Постоянно враждующие друг с другом, опасающиеся нашествия кочевников, родственных основной массе подвластного им населения Бактрии и близлежащих областей и районов, вынужденные все время лавировать между многими противоборствующими силами, предводители греческих военных отрядов, захватившие власть в глубинной Азии, меньше всего были заинтересованы в том, чтобы народы их царств или даже верхушка этих народов осваивали культурные достижения античного мира. И действительно, как показали раскопки, эллинистическая культура Средней Азии и Индии достигла своего расцвета как раз тогда, когда власть греко-бактрийских царей была низвергнута. Отрицать воздействие античной культуры и искусства на культуру и искусство Востока вообще и Средней Азии в частности нет никаких оснований. Однако ныне уже ясно, что творческое восприятие замечательных культурных достижений античного мира проходило здесь совсем не в тревожное столетие существования Греко-Бактрийского царства и обучались этим культурным достижениям народы Средней Азии и Индии вовсе не у греко-бактрийских царей, а у ремесленников, освоивших традиции античной культуры и искусства. О том, были ли эти ремесленники греками, римлянами, эллинизированными жителями стран Восточного Средиземноморья, индийцами или бактрийцами, побывавшими в мастерских античных умельцев, судить еще рано. Но можно уже с достаточной определенностью сказать, что эти ремесленники работали в основном не при дворах греческих царей, а в ставках и городах восточных владык, свергнувших иноземное эллинское иго. Среди таких владык, принявших на вооружение достижения античной культуры и искусства, были могущественные парфянские цари и кушанские государи, повелители двух держав, современных Римской империи. Но, прежде чем познакомиться с этими державами, рассмотрим те сведения, которыми располагает сейчас наша наука о кочевых среднеазиатских племенах, чьими потомками были как парфянские, так и кушанские государи.

Глава III

На просторах степей и в заоблачных высях

[За Яксартом] живут скифские народы. Персы дали им общее название саков от ближайшего племени. Плиний Старший (I в. н. э.)

Рядом с земледельческими областями Средней Азии, непосредственно связанные с ними, жили, по словам древних авторов, многочисленные племена скотоводов и кочевников. Эти племена не только многократно совершали стремительные набеги на земледельческие области Средней Азии, но, пересекая огромные пространства, обрушивались также на Иран и восточное Средиземноморье, Китай и Индию. Их нашествия не раз сокрушали казалось бы сильные государства, а упорное сопротивление завоевателям стоило жизни даже столь могущественному врагу, каким был основатель Ахеменидской державы.

Древние авторы охотно описывали войны Ахеменидов со среднеазиатскими кочевниками. Так, рассказывая о столкновении Кира с соседними с Бактрией кочевыми племенами – саками «царя» Аморга (так называемыми саками-амюргиями), Ктесий описывает все перипетии этой борьбы. On рассказывает, что Кир первоначально победил Аморга и взял его в плен. Однако жена Аморга Спаретра, собрав огромную армию – 300 тысяч мужчин и 200 тысяч женщин, – нанесла персам поражение, после чего произошел обмен пленными и Аморг вновь обрел свободу. Позднее, при описании последнего похода Кира, Ктесий упоминает Аморга уже как предводителя отряда саков – союзников ахеменидского царя. В этом рассказе древнегреческого автора исторический факт – столкновение Кира с саками, соседями Бактрии, и признание ими каких-то обязательств по отношению к персам – оброс явно легендарными подробностями, происхождение которых еще акад. В. В. Бартольд связывал с эпическими сакскими преданиями.

Еще более легендарны сведения о походе Кира на других среднеазиатских кочевников – массагетов, предпринятом этим полководцем, вероятно, после покорения Хорезма. Этот поход был необходим персам для закрепления своих успехов на севере Средней Азии и для обеспечения северо-восточных границ империи. Массагетов, обитавших в непосредственной близости от Хорезма и Согда, надо было если не покорить, то хотя бы устрашить. И Кир в 530 или 529 г. до н. э выступил против массагетов в поход, который оказался для него последним: персидская армия потерпела поражение, а Ахеменидское царство лишилось своего прославленного государя.

Источники сообщают также и о войнах, которые вел с кочевыми племенами Средней Азии другой прославленный Ахеменид – Дарий I. Так, в уже известной нам Бехистунской надписи говорится о походе этого царя в страну саков. О каких саках здесь идет речь, не вполне ясно, тем более что при описании борьбы Дария I с восставшими областями в первые годы его правления о подавлении этого движения ничего не говорится. Вероятно, либо эти саки добровольно покорились власти Дария после побед его армий над другими повстанцами, либо (что более вероятно) подчинить их в тот период Дарию так и не удалось; о неудачах же ахеменидского царя Бехистунская надпись, естественно, не сообщает. И только в пятом столбце Бехистунской надписи, добавленном, по-видимому, к основному тексту на полтора-два года позднее, описан поход Дария I на саков. Пятый столбец в значительной части разрушен, что крайне затрудняло трактовку текста. Однако проведенные недавно американским ученым Г. Камероном работы по уточнению чтения этого столбца дали достаточно надежную его реконструкцию.

Сведения о походе на саков следуют за сообщением о подавлении восстания в Эламе (около 520 г.). Как и обычно, события излагаются от имени царя: «Говорит Дарий царь: Затем я отправился с войском в страну саков, преследуя саков, которые носят остроконечные шапки (тиграхауда). Эти саки ушли от меня. Когда я достиг моря, я через него со всем войском переправился. Затем я убил многих саков. Одного их предводителя я захватил, он, связанный, был приведен ко мне, я его казнил. [Другой] их предводитель, по имени Скунха, – они сами схватили его, привели ко мне. Тогда я назначил над ними другого предводителя, так как мое желание было. Затем страна моей стала».

Рис. 25. Царь Дарий и побежденные предводители мятежников (последний в ряду пленников – Скунха). Рельеф на Бехистунской скале

Захвату Скунхи Дарий придавал, вероятно, большее значение, чем пленению первого (безыменного) вождя. Во всяком случае по приказу Дария изображение Скунхи было высечено на Бехистунской скале по соседству с надписью среди других важнейших врагов ахеменидского царя (рис. 25). Примечательно также, что в отличие от безыменного вождя саков Скунха не был казнен Дарием, из чего можно сделать вывод, что либо племя Скунхи ранее не подчинялось Ахеменидам и Дарий рассматривал его не как главу мятежников, а лишь в качестве «сражающегося» врага, либо объяснить действия ахеменидского царя как результат военных неудач. О том, что поход против саков протекал для персов отнюдь не безмятежно, свидетельствуют сообщения древнегреческого историка Полиэна.

В своих «Стратегемах» («Военных хитростях») Полиэн дважды рассказывает о борьбе Дария с саками. В одном из рассказов говорится, что саки разделили свои силы на три отряда, которые Дарий победил поочередно. Разбив первый отряд саков, персы по приказу царя переоделись в сакские одежды и вооружились сакским оружием. Приблизившись «под видом друзей» ко второму отряду, персы застигли саков врасплох и перебили их. Третий же отряд саков, когда войско Дария настигло его, сдался персам без сопротивления.

Насколько отразилась в этом рассказе Полиэна историческая действительность, судить трудно; его можно рассматривать скорее как смутный отголосок сведений о столкновении персов с кочевниками Средней Азии.

Более интересен второй рассказ Полиэна – о хитрости Сирака (Ширака), восходящий, вероятно, подобно сообщениям Ктесия, к сакской эпической традиции. В этом рассказе речь идет лишь об одном эпизоде войны саков с Дарием – о ловушке, в которую заманил персидского царя сакский табунщик Сирак. По словам Полиэна, Сирак предложил царям (вождям) саков Сакесфару, Омаргу и Тамирис, собравшимся на военный совет, погубить персидское войско при условии, что цари поклянутся обеспечить его детей и потомков. Получив клятвенное обещание, Сирак тут же отрезал себе нос и уши и «изуродовал прочие части тела», после чего под видом перебежчика явился в персидский лагерь.

Жалуясь на сакских царей, которые якобы изувечили его, Сирак пообещал Дарию провести персидское войско в глубь сакских земель, где можно будет напасть на врагов врасплох. Персидское войско, взяв семидневный запас продовольствия, выступило в поход. Обман раскрылся лишь тогда, когда запасы иссякли, а вокруг все еще простиралась «песчаная, безводная и бесплодная пустыня». На вопрос одного из персидских военачальников, «что побудило Сирака обмануть великого царя и завести столь многочисленное войско в такую степь, где нет ни одного ключа, не видно ни птицы, ни зверя, и откуда невозможно ни пройти вперед, ни возвратиться назад», Сирак ответил, что он таким образом спас своих земляков и погубил персов. Отважный табунщик был казнен, а персы обратились с мольбами к богу. Лишь чудом Дарию удалось спастись: пошел дождь, и персы, набрав питьевой воды, добрались до реки Бактр (Аму-Дарьи), «благословляя судьбу за свое спасение».

Как и в сообщениях о войнах Кира, многое в этом повествовании, вероятно, всего лишь вымысел. Древние авторы вообще не скупились на сообщения о кочевниках Средней Азии. К сожалению, их сведения, хотя и довольно многочисленные, крайне запутанны. То они приводят разные названия отдельных племен, то суммарно называют их саками, скифами или массагетами, причем под этими расплывчатыми названиями в ряде случаев явно выступают самые различные группы. Так, например, массагеты, победители Кира, по Геродоту – кочевники, живущие за Араксом (Аму-Дарьей). Страбон же этим именем называет также первобытных собирателей и рыболовов болот и островов Приаралья. Более того, к массагетам причисляли даже оседлых земледельцев Хорезма. Персы, которым, казалось бы, надлежало лучше знать своих грозных соседей, как будто бы различали в Средней Азии три группы скотоводческих племен: саков-тьяй-парадарайя (заморских), саков-тиграхауда (с островерхими шапками) и саков-хаомаварга (приготовляющих священный напиток – хаому). Исследователи обычно сближают двух последних с упоминаемыми античными авторами скифами – ортокорибантиями (острошапочными) и саками-амюргиями. Но и здесь далеко еще не все ясно, так как, например, в приведенном выше отрывке Бехистунской надписи о походе Дария на саков неясно, саки ли это «заморские» или «острошапочные», к тому же островерхие колпаки носили различные сакские племена, а вовсе не одна какая-нибудь их группа. В итоге в научной литературе не утихают ожесточенные споры об определении и размещении этих племен, и почти каждый исследователь расселяет древних среднеазиатских скотоводов по своему усмотрению, то отдавая одним из них огромные просторы степей и гор, то заставляя несколько племен тесниться на весьма ограниченной территорий. Раздражение, вызванное бесчисленными гипотезами и недостаточностью достоверных данных, приводит иногда и к крайнему пессимизму, отразившемуся, например, в кратком, но достаточно выразительном примечании Л. Н. Гумилева (в его книге о хуннах): «Массагеты – не существовали». Но как бы мы пи были еще далеки от решения многих спорных вопросов истории этих племен, в результате исследований советских археологов, особенно раскопок послевоенных лет, и в этом случае занавес таинственности уже приоткрыт. И хотя не всегда известно, как назывались в древности те или иные племена, курганы которых раскапывают археологи, о культуре, быте, искусстве и религиозных представлениях этих племен мы уже можем судить достаточно определенно.

Широкая полоса курганных могильников и других следов обитания кочевых скотоводческих племен (для простоты мы всех их условно будем называть саками) протянулась огромной дугой, огибающей центральные области среднеазиатского междуречья, от среднего течения Сыр-Дарьи до границы с Китаем. Эта полоса охватывает степи южного Казахстана и Северной Киргизии и высокогорья Тянь-Шаня и Памира. На этих необозримых просторах советскими археологами начиная с середины 30-х годов были проведены широкие историко-археологические и географические обследования. Вот что писал по этому поводу А. И. Бернштам, один из крупнейших исследователей истории и культуры саков, фактический пионер систематического изучения сакских памятников на северо-востоке Средней Азии:

«Историю пастухов-скотоводов трудно изучить. У них пе было постоянных поселений и городов. Они часто меняли места пребывания и еще чаще, после успешного покорения оседлых земледельческих племен, усваивали культуру побежденных».

И действительно, история кочевых племен и народностей очень сложна; для правильного понимания ее нужно изучить дороги, которыми шли кочевники, пространство, которое они занимали, границы территорий, которые они завоевывали. Изучение истории кочевников требует специфической методики исследований; раскопка курганов должна сочетаться с широкой разведкой по тем просторам, где армии конных воинов, пересекая огромпые пространства, пускались, по выражению Ф. Энгельса, в «сказочные путешествия». Экспедициям А. Н. Бернштама пришлось пройти свыше 40 тыс. км по разным маршрутам: через горы Центрального Тянь-Шаня и Памиро-Алая, через пустыни к северу и югу от Сыр-Дарьи, через оазисы речных долин Или, Чу, Таласа, равнины Ташкента и Ферганы.

Работами этих экспедиций, а также отрядов и групп других советских исследователей ныне изучены многочисленные памятники кочевников-саков, оставленные ими в степных долинах рек Чу и Или и на высокогорных пастбищах Тянь-Шаня и Памира. Принадлежали ли эти памятники одной и той же группе племен, родственным племенным группам или различным кочевым племенам, с достаточной определенностью судить мы еще пе можем. По образу жизни и хозяйственной деятельности племена, оставившие нам курганы степей и гор северо-восточной части Средней Азии, были близки друг другу, и на настоящем этапе наших знаний наиболее правильно будет рассматривать их как единый массив племен. Районы расселения большинства этих племен – степи северной Киргизии и южного Казахстана и горы Тянь-Шаня – тесно соприкасаются друг с другом, и не исключена вероятность того, что одни и те же племена могли использовать и степные, и горные пастбища, перегоняя свои стада в разное время года с равнин в горы и обратно. Особняком стоят лишь курганы на юге Памира; их связь с памятниками Тянь-Шаня и северных степей кажется гораздо менее очевидной и географически и чисто археологически^[6].

Священный могильник сакских племен

Наиболее величественными памятниками сакских племен северо-востока Средней Азии являются курганные погребения могильника Бесшатыр, который раскапывал в 1957 и 1959–1961 гг. К. А. Акишев. Могильник Бесшатыр лежит в 180 км к востоку от столицы Казахской ССР Алма-Аты в долине р. Или, которая представляет собой своеобразный естественный коридор, связывающий Среднюю Азию и южный Казахстан с Восточным Туркестаном и Китаем. Этот широкий степной проход тянется на 600–700 км с запада на восток, от прибалхашских песков до г. Кульджа. Бесшатырские курганы расположены почти в центре этого природного коридора, на правом берегу Или, на возвышенности, с которой открывается прекрасный вид на запад, юг и восток; с севера к ней подступают горы Шолак-тау. Эта местность обычно пустынна, и только в дождливые годы да ранней весной все вокруг покрывается ярким ковром трав и полевых цветов. Возможно, однако, что две с половиной тысячи лет назад дождей здесь выпадало больше и скот был обеспечен кормами больший период времени, чем теперь. Тогда здесь могли быть удобные пастбища, рядом с которыми и вырос могильник, вытянувшийся с севера на юг на 2 км.

Рис. 26. Большой Бесшатырский курган. План

Бесшатырский могильник насчитывает более 20 каменных курганов, которые по размерам их насыпей можно разделить на большие, средние и малые. Большие курганы – это «царские» усыпальницы сакских вождей с громадной насыпью диаметром от 50 до 105 м и высотой от 8 до 17 м (рис. 26). Средние курганы с насыпью диаметром 30–45 м и высотой 5–6 м воздвигались, по определению К. А. Акишева, для знатных воинов, прославившихся в битвах и военных походах и потому похороненных около усыпальниц своих вождей. Малые же курганы, насыпь которых имела 6—18 м в диаметре и 1–2 м в высоту, принадлежали рядовым воинам, совершившим тот или иной подвиг и удостоенным чести лежать рядом с вождями и знатью.

За четыре года археологических работ К. А. Акишев и его сотрудники раскопали в Бесшатырском могильнике три больших, два средних и тринадцать малых курганов и досконально изучили устройство этих своеобразных пирамид среднеазиатских кочевников. В ходе раскопочных работ выяснилось, что каждый курган в Бесшатыре – сложный архитектурный комплекс, а не простая каменная наброска над могилой погребенного. Даже насыпь, которая на первый взгляд казалась элементарной по устройству, возводилась с соблюдением тщательно продуманных и разработанных правил.

Насыпь Бесшатырских курганов имела форму усеченного конуса с плоской вершиной; в плане она была круглой, в разрезе же имела вид трапеции. Основание кургана возводилось из плотно уложенных (иногда в несколько рядов) камней; эта выкладка служила как бы каменным фундаментом для всей громады насыпи. В двух больших Бесшатырских курганах (Первом и Шестом) насыпь четко делилась на три слоя: верхний, состоявший из каменного покрытия, толщиной 1–3 м; средний, самый мощный, образованный землей и щебнем, и нижний – из крупного битого камня. Еще более сложной оказалась структура насыпи в Третьем кургане: здесь выявлены 17 чередующихся слоев каменной укладки и полос земли и щебня. Такая многослойность курганных насыпей должна была, вероятно, предохранить от действия влаги и разрушения деревянные погребальные конструкции (эта цель, как мы увидим ниже, была достигнута). Кроме того, многослойная структура насыпи должна была также способствовать длительному («вечному») сохранению формы самого кургана.

При исследовании больших курганов было установлено, что отдельные курганы в древности были окружены невысокой каменной стеной. Кроме того, немного дальше от кургана находились каменные кольцевые сооружения – оградки, которые тянулись цепочкой, либо опоясывающей курган целиком, либо ограждавшей его с востока или юго-запада. Число таких оградок было различно. Так, у Второго кургана их было 12, у Шестого – 14, у Третьего – 42, вокруг же так называемого Большого кургана спиральным завитком тянулось 93 оградки, а еще одна, 94-я по счету, стояла отдельно, к северу от кургана (рис. 26). Оградки составлялись из крупных каменных плит-менгиров, врытых в землю торцом, и больших валунов весом в несколько сот килограммов каждый. Раскопки четырнадцати наиболее сохранившихся оградок около Большого кургана показали, что в них находились слои золы, причем в таких зольниках были найдены кусочки пережженных костей, кусок керамики, бусипа. Оградки Большого и других курганов Бесшатыра предназначались, безусловно, для культовых целей. Они были связаны с погребальным ритуалом, жертвоприношениями или поминальными обрядами. Интересно, что на менгирах и валунах некоторых оградок сохранились выбитые острым орудием изображения животных, чаще всего горных козлов с большими загнутыми рогами. Особенно выразителен рисунок на валуне одной из оградок Третьего кургана, изображающий лежащего на спине козла и стоящего рядом с ним волка (или лису) с длинным опущенным вниз хвостом и торчащими вверх ушами.

Помимо кольцевых оградок неподалеку от курганов на территории Бесшатырского могильника разбросаны выкладки из камня и щебня. Исследование ряда таких выкладок, расположенных неподалеку от Большого кургана, не дало никаких находок, и археологи пришли к заключению, что это кенотафы (поминальные курганы), сооруженные в честь воинов, которые погибли в походе и не могут быть погребены обычным образом.

Рис. 27. Деревянная усыпальница Первого Бесшатырского кургана

Но вернемся к самим курганам. В них под насыпью скрывались специальные погребальные устройства, деревянные гробницы из обработанных целых бревен тянь-шаньской ели (рис. 27). Такие бревенчатые гробницы или усыпальницы воздвигались на поверхности земли и представляли собой довольно сложную деревянную конструкцию, состоящую из коридора, преддверной пристройки и собственно погребальной камеры. Длинный и узкий коридор переходил в сени; стены у этих двух входных сооружений общие, они сложены из бревен, подпертых изнутри вертикальными столбами. Но в отличие от высокого коридора (до 5 м), открытого сверху, сени на высоте 2–2,5 м были перекрыты короткими бревнами. Погребальная камера, в плане приближавшаяся it квадрату, бывала довольно велика (в Шестом кургане ее площадь равна примерно 20 кв. м). Стены камеры, как и стены входных сооружений, воздвигались из бревен, положенных друг на друга; подпорками для них служили столбы, устанавливаемые как внутри, так и снаружи камеры. Сверху (на высоте 3–4 м) камеру перекрывал накат из нескольких рядов бревен (в Шестом кургане открыто три ряда бревен наката, в Первом – восемь), поверх которых лежали еще слои кошмы и толстых камышовых циновок.

Наблюдения, сделанные во время раскопок, и внимательный осмотр бревен бесшатырских гробниц убедили исследователей, что после постройки эти сооружения какое-то время стояли на поверхности земли открыто, без насыпи. Вернее, небольшая насыпь из камня и щебня окружала камеру и внешние стороны коридора, но вход в усыпальницу через коридор и сени оставался открытым. Каковы были причины этого и долго ли стояла гробница без насыпи, об этом пока можно лишь гадать. Вероятно, усыпальницы сакских вождей, как египетские пирамиды, строились еще при их жизни и какое-то время ожидали смерти своих хозяев. А возможно, что до захоронения в них труп вождя покоился в каких-либо временных сооружениях вроде погребальных шатров скифов Алтая.

Но вот погребение состоялось, и коридор, ведущий к погребальной камере, перегораживался поперечными плахами на несколько отсеков, а каждый из них до самого верха забивался камнем и щебнем. Крупными камнями или бревенчатой стенкой наглухо закрывалась также дверь, ведущая из сеней внутрь гробницы. После этого над деревянной погребальной постройкой, возвышавшейся нал окружающей местностью более чем на 5 м, насыпали огромный холм из камня, щебня и земли.

Сооружение больших Бесшатырских курганов требовало громадных затрат труда. Достаточно сказать, что при возведении насыпи одного только Большого кургана было использовано свыше 50 тыс. куб. м земли, камня и щебня, а бревна для погребальных построек приходилось тащить волоком 200–250 км от места вырубки в отрогах Заилийского Алатау до р. Или и затем, переправив их плотами на правый берег, доставлять до места стройки еще за 3 км (все бревна усыпальниц имеют проушины для волока и связывания в плоты и сильно истерты и сглажены с одной стороны). Но создателям величественных усыпальниц сакских вождей, как выяснилось при раскопках, всего этого было мало. Помимо сооружения деревянных гробниц и возведения над ними огромных курганных насыпей, помимо устройства каменных стен и каменных кольцевых выкладок-оградок (а ведь для них тоже нужно было доставить с ближайших гор, расположенных в 3 км от могильника, тысячи каменных плит и валунов), – помимо всего этого при возведении больших курганов Бесшатыра велись еще немалые работы по рытью каких-то таинственных подземных проходов; К. А. Акишев называет их катакомбами (см. рис. 28–29).

Рис. 28. Разрез сооружений Шестого Бесшатырского кургана 108

Рис. 29. План деревянной усыпальницы и «катакомб» Шестого Бесшатырского кургана

Одна из таких «катакомб» была изучена при раскопках Шестого кургана. Часть этой «катакомбы» обнаружилась случайно при зачистке северо-западного угла погребальной камеры. В этом углу археологи наткнулись на яму, которая уходила под деревянную стену гробницы. При дальнейшей расчистке ямы на глубине более 1,5 м от уровня пола погребальной камеры произошел обвал и перед исследователями открылись подземные ходы, вырытые в древней коренной породе. Эта подземная «катакомба» состояла из основного, направляющего хода (штольни) и семи боковых ответвлений. Все эти ходы имели полукруглый сводчатый потолок. Их ширина колебалась от 75 до 80 см, а высота – от 1,1 до 1,7 м. Во многих местах в стенах были сделаны небольшие уступчики, на которых, судя по следам копоти, в древности (скорее всего при сооружении ходов) устанавливались светильники. Общая длина всех ходов (штольни и боковых ответвлений), вырытых под Шестым Бесшатырским курганом, достигает 55 м. Напрашивавшееся само собой заключение, что все эти ходы вырыты грабителями, было вскоре опровергнуто. Мало того что ходы «катакомбы» проходили на 2 м ниже деревянной гробницы, – они, как выяснилось, не заходили в нее. Еще более показательно то, что вход в «катакомбу», расположенный у основания насыпи в северной части кургана, был оформлен деревянной конструкцией из четырех вертикальных деревянных столбов, врытых попарно у степ и перекрытых поперечными плахами, поверх которых лежали еще три продольных бревна. От этой входной конструкции в штольню вела каменная ступенька. Все это ясно показывает, что «катакомба» Шестого кургана, равно как и подобные же подземные ходы других Бесшатырских курганов (такие же ходы, только большие по размерам – высотой до 1,7 м и шириной до 1,3 м, открыты в Третьем кургане; имелись они и в Четвертом и Большом курганах), не были вырыты грабителями, а представляли собой конструктивную особенность Бесшатырских курганов и имели прямое отношение к ритуалу погребения. Но каково было их назначение, до сих пор остается тайной. Находки костей животных в подземных ходах Третьего кургана позволяют предполагать, что в «катакомбах» мог совершаться обряд поминок и жертвоприношения. Но насколько убедительно это предположение?